City Lights

Нэнси боялась подойти ближе. Она пока еще не совсем понимала, чем это вызвано, но она, как крайне чувствительный камертон, улавливала в воздухе некие мелкие колебания, начинавшие звенеть громче по мере приближения. Чарли Мэнсон и его семейка – Эбби Макбет, Святой Люцифер, Доктор Менгеле и Барби Батори. Возможно, именно в этот вечер, а не в любой другой день, Нэнси призналась себе в том, что ее первое впечатление о Малькольме было неверным – он не был мерзавцем. Он был тем, кто наводил страх и заставлял ее забыть о всем, что с ней недавно приключилось. - Доктор Тиксаро? – несмело подала голос Нэнси, едва ли не обходя Малькольма по стене. – Почему вы не с гостями? - Может, по той же причине, что и вы, мисс Лидделл? – ответил он. - Не думаю, что мне тоже хотелось побродить, как привидение и… и н-напугать кого-нибудь, - девушка чувствовала себя крайне неуверенно и даже не делала попыток перестать теребить свой несчастный клатч нервным жестом. Тиксаро же наоборот – был спокоен, и ничего в его виде не выдавало недавних терзаний. - Бу, - Малькольм вскинул руки (“Что это за пятно?” – подумала Нэнси, но так ничего толком и не разглядела), словно с неким выразительным сарказмом говоря: “Это очень страшно”. Нэнси невольно почувствовала себя Персефоной, похищенной и заточенной в царстве Аида. Только что она спустилась сюда, словно из какого-то потустороннего мира, в котором правят бал жизнь и свет, а здесь… Здесь был Гадес посреди мемориальных плит и прочего, что по-своему воспевало смерть, и Малькольм был тут своеобразным Аидом, властвовавшим посреди темноты, теней и забвенья. “Да-да…” – нервно хихикнула девушка. – “Гадес – это ведь мир подземный… Темнотища была бы точно такая же…” Для полноты красок не хватало лишь адского пламени, но того, что бушевало в их душах, было предостаточно. - Похоже, свою роль пугала я выполнил, - сказал Малькольм, и от его смеха у Нэнси вновь вся кожа покрылась мурашками. “Да тебе и стараться особо не нужно,” – машинально подумала она и ощутила тянущую боль в ногах. – “Господи, как же я устала”. - Я заблудилась, - вдруг выпалила девушка, признаваясь в собственной глупости. И такое чувство, - намекая на другую свою проблему, в которой она тоже заблудилась, так и не найдя решения. - Трагично, - одним словом он выразил и сарказм, и иронию, и насмешку, и даже полное отсутствие интереса к ее проблемам. - Может, вы язвите только потому, что и сами заблудились здесь? – вырвалось у нее, несмотря на измученность и некоторый страх перед Тиксаро. Нэнси еще не успела решить, кто из братьев Тиксаро ей казался более жутким. То, что Айрис (от одной лишь мысли об Айрис Нэнси чувствовала неприятную тяжесть на сердце) проигрывала им обоим – для брюнетки было весьма очевидным. - Вы здесь видели кого-нибудь еще? – спросил Малькольм, пропустив реплику Нэнси мимо ушей. Он неспешно направлялся в сторону зала, в котором он увидел ту странную… крылатую фигуру. - Нет, - со вздохом, устало, но с примесью удивления ответила она, машинально подойдя чуть ближе. Однако, через мгновение она замерла на месте. С руки Малькольма капала кровь, казавшаяся почти черной в темноте. А он словно совсем не обращал на это внимания. Будто он пребывал в каком-то полусне, не до конца держась за нити реальности. “С ним что-то не так,” – часть Нэнси ударилась в панику. “Беги. Беги. Беги. Беги”. - Мне кажется, вам лучше уйти, - Тиксаро проследил ее взгляд и исчез в том зале, как тень, встретившаяся с дневным светом. Нэнси была готова поклясться, что в его словах прозвучала не то, чтобы угроза, а какое-то предупреждение. В любой другой день она ко всему отнеслась бы куда спокойней, но не сегодня. Девушка почувствовала ледяные объятия охватившей ее паники, давившей, как питон. Она попятилась назад, совершенно забыв, откуда пришла. “Нужно найти Ай… Нет,” – она одернула себя. – “Не Айрис. Лучше поищу Альберта”. С этой мыслью она бросилась к громадной мраморной белой лестнице, попавшей в поле ее зрения.

***

“Пора вышибить себе мозги,” – с немалой долей цинизма думал Альберт. Не то, чтобы жизнь настолько его разочаровала, но куда больше доканывала боль в старых переломах, с возрастом приходившая все чаще и становившаяся все невыносимей. Хотя, воспоминания, связанные с этим, были гораздо хуже, и боль от них мучила сильнее, ломая и превращая каждый из подобных черных дней в пытку. Иногда удавалось перекрывать все на подходе – только начнут болеть руки, и в левый висок начнет вонзаться ржавое сверло, выход был прост и по-своему приятен. Главное было напиться до такого состояния, в котором можно было приложить подушку и задушить всю эту проклятую боль. Средства эффективней Альберт пока еще не нашел, хотя и много чего перепробовал (“А кокаин был ничего… Что-то вроде Панадола для богатых”). “Да, только в последний раз этим дерьмом я баловался пятнадцать лет назад”. Сегодняшний вечер был отвратительным. Мерзким. Невыносимым. Кошмарным. Адским. Даже начало казаться, что атмосфера нагрелась на несколько градусов, вызывая желание взять с собой пару бутылок джина и запереться с ними в (“Морге”) холодильнике. В баре было не так уж много народу, предпочитая веселиться чуть дальше, где выступала очередная приглашенная группа и наигрывала (“Ну, твою ж мать, зачем тебе восьмиструнная гитара, если ты играешь только на одной верхней струне?”) что-то из репертуара Nirvana на новый мотив. Словно закоренелая пьяница, коей Альберт, по сути, и являлся, Тиксаро ждал, когда ему нальют джин, и невольно ловил себя на мысли, что еще с девяностых Нирвана как-то не пришлась ему по душе в отличие от Alice in Chains. I’ve been so alone, gonna end up big old pile of them bones “Спасибо, Лэйн,” – невесело усмехнулся Альберт, залпом выпив стакан джина. – “Это про меня. Однажды я действительно окажусь грудой старых сломанных костей”. Быть может, ему повезло, что он не сломал себе спину, встретив нежный поцелуй фуры. И тут словно посмеявшись, ноющая боль поиграла своими костлявыми пальцами по рукам Альберта, по ребрам, а затем вцепилась чуть выше колена, как старая любовница, предъявившая свои права. Ржавое сверло, с которого сыпались бурые хлопья, тем временем продолжало свою мрачную деятельность, врезаясь все сильнее и сильнее. Иногда, пребывая в кошмарном состоянии, умело сочетавшем в себе опьянение, злость и отчаяние, Альберту казалось, что это Корнелия мстит ему из могилы и никогда не разрешит о себе забыть. В его аду не было множества демонов, которые при удобном случае могли устроить пир. В этом аду демонов было всего два – призрак и фантом. Одно было воспоминанием, а другое – болью во всех ее смыслах. - Ты любил ее? – однажды спросил отец, после того, как Альберт очнулся после аварии. - Пап, пожалуйста… Я не хочу (“Любил. Да, я любил ее, черт возьми! И катись ты к черту, если сомневаешься в этом!”) об этом говорить. - Так или иначе, ты должен понимать, что это теперь целую вечность будет на твоей совести. Такова плата за ошибки. Да, Чарльз был по-своему прав, и Альберт это знал, но плата была слишком высока. Слишком дорого ему пришлось заплатить за свою (“Значит, Пиха Роуд тоже не была ошибкой?”) ошибку. После самой аварии, он видел Корнелию дважды – когда ее, вернее, то, что от нее осталось, упаковывали в мешок для трупов, и в последний раз в тот миг, когда Альберт только вышел из комы. Конечно, наверняка все было дело в препаратах, которыми его накачали, но Нелли была такой настоящей… Она сидела рядом, целая и невредимая (запекшаяся кровь словно застыла в тот момент, когда стала стекать у нее из под волос, как кровавая диадема), с черным мешком для трупов, накинутым на плечи. Нелли молчала, но в ее взгляде читался укор, и Альберт пожалел, что остался жив. Но об этом он никому никогда не говорил. “Well, that’ll be the day when you say goodbye…” – спел бы сейчас Бадди Холли, а фантом (“Похоже, сегодня понадобится что-то покрепче джина”), будто сочувствуя, провел пальцами по запястью Альберта, от чего его мгновенно бросило в жар. Быть может, если бы фантом был настоящим, то своим прикосновением он оставлял бы синяки и ожоги, которые были бы видны лишь на мгновение, а потом уходили вглубь кожи, до тех пор, пока не вгрызались в кости. ‘Cause that’ll be the day when I die. Тем не менее, каким-то чудом ему удалось, напоминая увядающую белую лилию, дожить до тридцати восьми со шкатулкой, сверху донизу заполненной осколками, ненавистью ко всем, воспоминаниями о той жизни, фантомными болями, алкоголизмом и безысходным чувством одиночества. Еще ни одни отношения после того случая не сопровождались каким-то странным призраком дежавю и не таили в себе толику аромата лилий и сырой кладбищенской земли. Как будто Альберту не удавалось найти ту часть себя, которую Корнелия забрала с собой. Затем совсем рядом раздался шелест, и кто-то сел рядом с Альбертом. Даже, будучи во власти своих двух личных демонов, он не мог не почувствовать, что на него смотрят. Он повернулся и увидел… Корнелию.

***

Выйти из душного клуба в прохладу ночной улицы было просто сказкой. Было давно за полночь, и пока все думали, что Альберт у себя дома, Берти, дыша так, словно он пробежал марафон, зубами вытащил сигарету из пачки и собирался уже чиркнуть колесиком зажигалки, но передумал, посчитав, что это вряд ли хорошая идея. “Ну, и жарища,” – думал он, когда позади него со скрипом захлопнулась дверь черного хода. Верная “Warlock” приятно оттягивала плечи. Радовало, что Луис одолжил ему один из своих краденых усилителей и сейчас запихнул его в багажник своего Камаро, и Берти не пришлось возиться с тем, чтобы усилитель не свалился с его Харлея во время поездки. С педалями было куда легче – кинул в рюкзак и все дела. Тоже самое со шнурами и, как ни смешно, с самой гитарой. За сегодняшнее выступление им впервые заплатили (“Попрошайкам на улице и то дают больше, но и хрен с этим”), несмотря на то, что в те времена группы вообще чуть ли не дрались друг с другом, чтобы попасть на сцену. Черт, да даже машину было страшно оставлять в районе клубов – один лишь час, и машину придется откапывать из-под груды флаеров и прочей чуши. Но, конечно, работать заставляли на износ. В их группе Берти и Оуэн были своего рода заводилами (“Шлюхами”) для толпы, и поэтому приходилось выпендриваться и выдавать такие соло со всеми финтами, чтобы в следующий раз их пустили на сцену безо всяких вопросов. Пока парни трясут волосами, играют страстные соло, стоя на коленях или развязно выгибаясь в спине, или вообще если могут крутануть гитару так, чтобы она описала круг, держась на ремне, и поймать (“Оуэн мне однажды чуть в нос не заехал, рыжий мудак”) ее руками, когда вылетит из-за спины. Пока они все это делают, они заводят толпу, а пока они заводят толпу, их пускают на сцену. Тяжело, выматывающе, грязно. Однако, это было классно. Ради такой жизни Берти точно послал бы все (“В задницу. Пусть весь этот богатенький мирок идет в задницу. Он все равно не для меня”) к чертям. Отпинывая с пути всякий мусор, Берти собирался завести мотоцикл и рвануть куда-нибудь, но только не домой. - Эй, блонди, - он вдруг услышал девичий голос и характерный стук каблуков. - Ну, привет, - Берти оглядел девушку с ног до головы. “Впечатляет”. - Классно сыграли, - сказала она, подойдя ближе, и свет фонаря красиво лег на миниатюрную фигуру этой блондинки, густой гривой кудрявых волос, немного напоминавшую Литу Форд времен ее дебютного сольника. – Особенно каверы на Warrant. - Главное, чтобы и менеджер этого клуба считал так же. - Да он будет трижды мудак, если посчитает иначе. - Хочешь прокатиться? – неожиданно для себя спросил Берти через пару минут короткого разговора. - Изнасилуешь? – усмехнулась блондинка. - Расцениваю, как приглашение. - Да ну тебя, извращенец. Впрочем, ладно, - согласилась девушка. – Все равно мои предки считают, что я ночую у подруги, так что спешить мне некуда. - А мы похожи. Кстати, как тебя зовут? - Корнелия, но это для предков. Для друзей – Нелли. А тебя? - Для семейки – Альберт, но для других – Берти.

***

Вполне возможно, судьба решила сыграть с Альбертом злую и циничную шутку, посчитав, что недостаточно его добила за сегодняшний день, как, впрочем, и за всю жизнь. “Долго же я тебя ждал, Нелли. Думал даже, что такими темпами очередное “завтра” для меня не настанет”. Нет. Конечно, это не была Корнелия. У этой девушки волосы были черные, да и улыбка была другой (“У Нелли передние зубы чуть-чуть наползали друг на друга”). Но в то же время, копна кудряшек была той же самой, черты лица очень похожи, и глаза были точно такого же цвета серебра. Даже платье было вполне в ее вкусе. - А я вас знаю, - сказала брюнетка. – Вы ведь участвовали в “A.C.L.O.W.”. Альберт едва не поперхнулся очередной порцией джина. - Не думал, что еще кто-то об этом помнит, - не стал отрицать блондин, но избегал лишний раз смотреть в сторону той девушки. - Золотой век интернета, - она улыбнулась, как Чеширский Кот, и постучала тонкими пальцами по барной стойке. На ее руке красовалась кружевная перчатка-митенка, надетая лишь на одну руку. – А вы больше не играете? “Господи, я уже старый. Отстаньте от меня”. “Ну, конечно,” – не без сарказма подумал Альберт, не удержавшись, и снова кинув взгляд на брюнетку. – “После совещания шлю всех в задницу, хватаю гитару и мчусь заколачивать бабло в ближайшем клубе”. - Нет, - ответил он. – Сто лет уже не играл. “Вру, конечно. Но после полутора часов игры на гитаре так начинает болеть запястье и предплечье, что хочется пустить себе пулю в лоб”. Фантом ненавязчиво об этом намекнул, постучав своими скрюченными пальцами по этим двум местам. Однако, боль понемногу притуплялась. Анестезия начинала действовать. Впрочем, боли в переломах были ничем по сравнению с другим его переломом, который так никогда и не сросся. - А мне так понравились ваши каверы, - продолжала девушка, глядя на него глазами Нелли. – Особенно на Warrant и Twisted Sister. - В то время они были еще вполне популярны, - с мрачным видом сказал Альберт. “Ну, почему сегодня? Я этого не вынесу,” – подумал он, чувствуя, как ледяная рука воспоминаний болезненно сжимает все внутри. Теперь он уже хотел не просто выпить, а уйти и напиться в хлам. Ржавое сверло ехидно крутанулось на месте. Медленно-медленно, словно наслаждаясь моментом. От тех двух лет отношений с Корнелией у Альберта осталась лишь одна фотография, потому как тогда он наивно верил, что Нелли будет с ним еще очень долго. Быть может, дольше, чем вечно. “Что мне твоя фотография?” – думал Альберт, пока та девушка продолжала болтать. – “Я бы все отдал за возможность вновь встретить тебя”. Но время (“Не тяни, ведь завтра меня здесь не будет”) уже вышло. Альберт растерял все то, что было у него в те годы. Оставалось лишь вспоминать былое и думать о том, как было бы прекрасно вернуться назад и прожить всю свою жизнь по-другому. Хотя, очень даже вероятно (да и сам Альберт в этом не сомневался), он и до тридцати бы не дожил, если бы ушел из семьи. Да. Вполне возможно, добился бы каких-то высот, собирал бы арены со своей группой, но смерть от передозировки была бы финалом его великого концерта. “Уйди,” – Альберт мысленно велел девушке, которую, как он узнал, звали Томми. – “Уйди, иначе пожалеешь, что подошла ко мне”. - Кажется, у вас мобильник звонит, - заметил Тиксаро. - Да? – удивилась Томми и вынула свой Айфон, порывшись в клатче (“Зачем ей столько барахла?”) – Вот же черт, - выругалась она, не успев ответить на вызов и почувствовав укол совести за то, что забыла о своей подруге. – И как тут в этом бедламе вообще можно хоть что-то услышать? - В коридоре гораздо тише. - Эм… А где именно? – смущенно поинтересовалась брюнетка. – Я в этом лабиринте ни черта не понимаю. - Пойдемте, покажу, - не так уж, чтобы очень охотно предложил Альберт. - Огромное спасибо. - Было бы за что, - хмыкнул он, когда Томми поднялась в полный рост. Несмотря на каблуки, она все равно смешно смотрелась рядом с ним. - Честное слово, - продолжала Томми, еле поспевая за Альбертом. Один его шаг – это, как два или три ее. – Здесь прямо, как в доме моей бабушки. - Надо же, - он еле сохранил невозмутимый вид, когда Томми случайно коснулась его руки, и ее прикосновение отдалось тянущей болью сильнее, чем прикосновения фантома. “Будь ты проклят, если сделаешь это, и будь ты проклят, если не сделаешь. Мой парадокс, и дар, и бич”.

***

Нэнси вовремя схватилась за перила, иначе она бы упала, соскользнув ногой с гладкой ступени. Ничего ей сейчас не хотелось так сильно, как выбраться отсюда поскорее. “Да что же это?” – со злостью подумала она и едва не топнула ногой, наткнувшись на решетку (“Ну, конечно! Мы ведь приехали на лифте с другого конца музея!”), преградившую путь наверх. Девушка не решилась возвращаться обратно к мемориалу, боясь снова столкнуться с Малькольмом, и поэтому помчалась вниз. Ее должно было удивить, что там решетки не было. Должно, но Нэнси не обратила на это внимания. Спустившись на этот этаж, ей вдруг показалось, что она не слышит ничего, кроме стука своего сердца, неожиданно громкого и учащенного. Ее дыхание через мгновение стало казаться ей каким-то призрачным завыванием, но она все равно медленно шла вперед. Там лежало что-то темное. Теперь даже стук ее каблуков словно раздавался как-то глухо, будто сквозь подушку. Все чувства Нэнси обострились на единственном, что слишком сюрреалистично и неправильно смотрелось в обстановке музея. Перед ней лежал труп. Взгляд остекленевших глаз, которые скоро станут мутными из-за того, что мигательный рефлекс теперь отключен. Два пулевых ранения на груди, словно кровавый укус колоссальной змеи. “Господи…” – начиная задыхаться, отрывками думала Нэнси и попятилась назад, едва не потеряв равновесие. – “Глаза. Глаза,” – она была не в силах оторвать взгляд от этого кошмарного гипнотического взгляда мертвых глаз. – “Эти глаза. Смотрят. На меня”. И тут она вспомнила про кровь на руке Малькольма. Нэнси закричала.