Милуокский монстр

      Кажется, я уже начинаю привыкать к этим чудовищно грязным стенам и вечному крику. Охранники не отличаются особой вежливостью, и тем более с такими, как я. Каждое утро я умудряюсь услышать отборные маты в свой адрес просто за то, что я встал на секунду позже положенного. А вообще, вставать в этом месте полагается в семь тридцать, однако каждый плюет на эти правила, а охрана поднимает нас в шесть, иногда — в пять. И главное, абсолютно неясно, ради чего делать это настолько рано. Конечно же, никто из нас не смеет им перечить, да я и сам предпочитаю молчать. Но попадаются и такие кадры, что умудряются все испортить. А бугаи — парни, рост которых точно не меньше двух метров, — портят жизнь всем. Даже тем, кто, по сути, ничего не сделал.       Никакой тактики у меня нет, мне просто нужно вести себя покладисто, в принципе, как и положено. Иногда хочется вскрыть кому-нибудь глотку, но я предпочитаю тихо и смирно лежать на кровати, которая повидала уже много кровожадных убийц, что, естественно, на ней сказалось. Так же неприметно и спокойно ходить на завтрак, обед и ужин. Лица поваров чего только стоят: они накладывают еду с невозможным пренебрежением, сопровождая это ужасно злобным взглядом. По-моему, они слишком большого мнения о себе, раз ставят свою персону выше других. На руку им это не сыграет, учитывая, что играть с едой — плохо. Но в каком-то смысле для меня они и были пищей, и я уже устал терпеть: мне хочется мяса. Такого, которое я привык есть. А не то подобие, чем нас кормят здесь.       Как только мы садимся за столы, в проходе появляется один из охранников с ружьем. Он внимательно оценивает всех взглядом, и мы, кстати, не имеем права взять в руки столовые приборы, пока он не кивнет и не даст разрешение на это. Его виски коротко подстрижены, я бы даже сказал, что он лысый, только если бы не эта челка, постоянно свисавшая на лоб. На самом деле, только он может говорить с нами как с людьми. Но во всем надо держать дистанцию, как заявляет сам Майлз.       Я и не сомневался, что здесь именно такое отношение к заключенным. «Это и не удивительно», — скажет каждый обычный мирный житель, не правда ли? Мы же преступники, а значит, с нами нужно обращаться как с куском свежего мяса, из которого собираются делать фарш.       Майлз — охранник, который вынужден следить за нами; он почти всегда ведёт беседу нормально, но с ним нужно быть наготове. Честно говоря, я не испытываю дикого желания заводить с кем-то знакомства, потому что это не в моих интересах и, как мне кажется, смысла особого в этом нет. Сейчас я вынужден есть эту серую жидкость, которую повара назвали кашей. Открыто заявляя, такого дерьма в моей жизни еще не встречалось.       Похоже на мозговую жидкость; в принципе, я даже не удивлюсь, если это и вправду окажется она. Сидеть за столом следует как можно тише, просить передать что-то — изредка, но, как вижу я, кроме черствого хлеба тут больше есть и нечего.       Может быть, сегодня мне удастся наконец-то отвязаться от дебильного соседа, который вдруг возомнил, что я его галлюцинация и мне можно доверять. Чего только человек не сделает за решеткой... Именно это я сейчас осознаю в полной мере, потому что здесь, в тюрьме, все полны маразма. А логичного поступка ждать не стоит ни от единой души. И если вдруг тебе кто-то помог, то помни — это не просто так. Не бывает в этом месте добрых душ, не бывает. Я прекрасно понимаю это, поэтому и стараюсь ни с кем не разговаривать, хотя, как отражает длительное пребывание здесь, мне все же не продержаться так долго. И, может, стоит чуть сбавить обороты, ведь я не хочу оказаться тем, кого охрана найдет утром с перерезанным горлом, а в заключении по делу которого напишут, что «покончил жизнь самоубийством».       Во-первых, никому нельзя доверять. И это мне более-менее ясно, потому что со мной за решеткой не будут сидеть порядочные люди, здесь точно такие же убийцы и твари, как я. Во-вторых, стоит ладить с так называемым коллективом. Но с этим будет гораздо сложнее, особенно, если мне в первую же минуту общения захочется отрезать собеседнику уши или выколоть глаза.       Я уже наслушался баек ночью, и все они гласили о том, что никто не станет переживать за твою жизнь, если ты маньяк-убийца. Никому не будет интересно, кто же мог убить тебя, ведь зачем другим людям твои, а соответственно, чужие проблемы? И, если у тебя появятся трудности с кем-нибудь из заключенных, можешь рассчитывать на смерть уже в течение семи дней.       Все это казалось мне смешным, пока вчера я не услышал шепот сокамерников. Это был такой громкий шепот, что самый глухой человек на Земле смог бы разобрать его. Они пытались угадать, за что я сюда попал, и все остановились на том, что я педофил. Ну, думаю, всем довольно-таки понятно, как тут обходятся с подонками, которые насилуют бедных детишек. И мне также прекрасно все стало ясно, поэтому я оставался настороже всю ночь. Только под утро мне удалось немного вздремнуть, но лишь полчаса или, возможно, час.       Майлз резко посмотрел на меня, когда я отложил ложку и встал с места. Сегодня меня ждет какой-то сеанс, и я слабо помнил, что сказали мне вчера, потому что голова ужасно болела. А думать о чем-либо было самой плохой затеей из всех недавних. Я не хотел верить, что так теперь будет проходить каждый мой день, ведь мы ничем не занимались и, плюс ко всему прочему, я находился в отдельной камере. Но мне кажется, это скоро исправят.       — Руки за спину, — он подошел ближе ко мне, когда я повернулся к нему спиной, а уже в следующее мгновение я услышал щелчок замка наручников. Они скоро станут моими лучшими друзьями в этом поганом месте. — Сейчас придет Аманда, и ты слушаешь ее настолько хорошо, насколько вообще можешь. А если нет, то на пользу это никому не пойдёт. Особенно тебе.       Он развернул меня, а затем подтолкнул вперед, и мы направились к выходу из столовой. Если это пропахшее гнилью и плесенью место вообще можно назвать столовой, где обычно едят нормальную пищу.       Меня повели по коридору, со стен которого уже давным-давно слезла вся краска. Свет был тусклый, и я никогда не мог разобрать цвет точно. Может быть, темно-синий или темно-фиолетовый. Скорее всего, что-то между этим.       Майлз вел меня по коридору, харкаясь почти на каждом углу; крепкой хваткой он держал мои руки, которые уже успели затечь. Я все время молчал, даже когда со мной начинали разговаривать работники этой тюрьмы. И, как показала практика, лучше этого не делать.       Здесь и вправду со всеми обращаются так, как не обходились бы с животными, из которых в скором времени должны будут сделать потрясающий бифштекс. Мне казалось, что такое действо, как драка охранника с заключенным, показано только в фильмах. Но нет. Со мной это тоже случалось, и теперь я могу с уверенностью заявить: подонков, которые сидят здесь, вы не встретите больше нигде. И остается лишь гадать, сколько таких же людей ходят с вами по одной земле. Дышат одним воздухом. Находятся на свободе.       Однако я все равно считал, что Майлз был более-менее нормальным, и то, как он держится с заключенными, лишь работа. Ничего более, это ведь и правда его прямая обязанность — быть как можно более грозным, вызывать страх. Со временем — я уверен — к этому привыкаешь, и такой образ жизни кажется вполне привычным. Избиение маньяка в темной комнате уже не будет первым опытом, а в мыслях по порядку будут разложены детали того, как ты совершал это в свой самый первый раз, когда казалось, что это жестоко.       Сейчас же Майлз просто существует. И именно существует, а не живет. Он достаточно долго работает здесь, что говорит о его цепкой хватке и четко заученным приказным фразам. Его жизнь теперь находится тут, в тюрьме. Он и сам является заложником — просто не понимает этого. Хотя кто знает, может быть, он просто… смирился? Во всяком случае, если он продержался так долго, это говорит о стойкости его характера.       От него обычно пахло сигаретами, но в то же время исходил запах ментола. И, идя впереди него, я мог ощущать этот аромат в полной мере. Мы почти никогда не разговаривали, потому что я молчал. Но однажды Майлз предупредил меня, что это может плохо закончиться. И я, опять же, решил не издавать ни звука. И все эти расспросы по поводу того, почему я попал сюда... они всегда были такими приторными, как будто охранник не знает, где он работает и за что меня сюда упекли. Да я более чем просто уверен, что он знает дело каждого преступника в этой тюрьме наизусть.       Его телефон зазвонил где-то во внутреннем кармане куртки, которая была окрашена в противный темно-синий цвет. Около секунды я не раздумывая шёл дальше, все равно же в наручниках, но Майлз резким рывком остановил меня, молча прижимая к стене лицом и доставая сотовый. Меня уже столько раз прикладывали к этим вонючим бетонным настройкам, что я даже начал привыкать к противной грязи, которую потом приходится стирать с лица. Стены все время были какие-то влажные, с них капала вода не переставая.       — Аманда, какого черта? Я уже привел его, — я почувствовал, что стало заметно холоднее, как будто кто-то резко открыл все форточки. — Раньше этого сказать нельзя было?       Затем в воздухе стал витать резкий запах духов, какими обычно пользуются, чтобы свидание стало провальным. Я понял, что идет та самая женщина, которая и предвещала нечто грандиозное для меня. Ее туфли были ужасны, и я сразу смог это понять, потому что каблуки цокали без пауз: даже стоя на месте, она умудрялась переминаться с ноги на ногу.       — Нельзя, Майлз.       Именно ее звали Амандой. Мне стало неудобно пребывать в таком положении, в котором я находился сейчас, поэтому пришлось прокашляться, чтобы меня заметили.       — О, Джерард. Сегодня у тебя назначен сеанс с психологом, — она вновь подошла ко мне, и я затаил дыхание, чтобы не улавливать этот противный запах.       — Он уже здесь? — Майлз опять харкнул, а позже взял меня за запястья, оттягивая моё тело назад.       Лицо заметно покраснело, а на скуле виднелся песок вперемешку с водой. И я не был уверен, что был в состоянии прямо сейчас идти на сеанс к какому-то психологу. Мои руки тряслись, я не привык, чтобы со мной обращались как... как с никем. Как будто я был им чем-то обязан. Меня это ужасно злило, но сейчас я смогу выплеснуть все в разговоре с этим самым душевным доктором.       — Мы сделали всё, что было возможно. Мистер Айеро сейчас ждет в кабинете номер шесть, — Аманда сделала глубокий вдох, и я увидел гадкую улыбку на ее лице. — Как жаль, что все это будет за пуленепробиваемым стеклом, и ты, Джерард, — она выделила мое имя, и оно прозвучало омерзительно, а я в ответ лишь ухмыльнулся и заметил, как черты ее лица постепенно меняются, — не сможешь ничего сделать.       Я опустил голову и потряс ею, чтобы смахнуть грязь, но мне не удалось этого сделать, потому что Майлз тут же крепко ухватил меня и повел вперед. Успев оглянуться на женщину, я подмигнул ей, а она сделала вид, что ее это никаким образом не удивило. Хотя потом, когда она вновь зацокала каблуками в нашу сторону, я увидел легкий румянец. Господи, какие они все жалкие, раз покупаются на этот несусветный бред.       Аманда шла позади нас, а я только и успевал подсчитывать повороты, по которым меня вели. Подметил всего лишь пять, а голова уже стала наполняться туманом, но охранник все равно не сбавлял обороты, ведя туда, где, как говорили, меня будет ждать психолог.       В моей голове тут же начали всплывать образы Дакоты: именно тот момент, когда я ударил ее, а из носа хлынула маленькая струйка крови, и ее глаза постепенно закрылись. Хотелось бы увидеть ее сейчас, словить ее яростные взгляды, направленные в мою сторону. Я думаю, на этот раз она не будет столь глупа и поймет, как жалко поступила, когда повелась на моё обычное поведение. Или ей действительно казалось, что я оказывал ей знаки внимания?       Мы вышли в светлый коридор — и этот яркий белый свет мигом вскружил мне голову, а глаза рефлекторно закрылись. Почувствовав, что мы пришли к нужному месту и встали на месте, я начал медленно поднимать веки, а затем и вовсе привыкая к непривычному освещению.       Аманда обошла меня и встала прямо напротив. От нее ужасно пахло духами, и я не знал, что нужно сделать, чтобы не чувствовать этого ничтожно, дешевого аромата.       — Наручники ему не снимай, лучше пристегни к стулу. Ясно? — переведя взгляд с меня на Майлза, она слегка улыбнулась, а потом похлопала меня по плечу. — Удачи, мерзкий подонок. На этот раз тебе вправят мозги.       — Иди, чего встал? — когда Аманда отошла, Майлз ногой отпихнул дверь и втолкнул меня туда, мгновенно усаживая на стул.       Я вел себя наиболее спокойно, но, увидев перед собой стену, которая являлась зеркалом, я наконец-то понял, что здесь будет происходить. Пока меня пристегивали наручниками к стулу, я успел обдумать все темы, которые мог бы поднять этот психолог в разговоре. Он будет видеть меня. А я его — нет.       Весьма занятно, но почему он или, может, она не хочет показывать свое лицо? Это очень странно, хотя, возможно, в этом и заключается их тактика.       — Как только свет загорится, ты будешь отвечать на все вопросы. А если нет, то мгновенно поджаришься, — когда эти слова были произнесены, несколько проводов прикрепили к моим вискам, а затем — к запястьям. Я не был уверен в том, что сейчас будет происходить, но меня собираются бить током в случае, если я стану молчать.       Дверь со скрипом закрылась, а после этого я перестал видеть все, что находилось около меня. Ни ног, ни собственных рук. Ничего. Я в прямом смысле находился в состоянии полной невозможности разглядеть хоть малейшее что-то. И виной этому был мрак, который оставил после себя Майлз.       Затем я услышал шорох и направил взгляд прямо в стену, на которой было расположено огромное зеркало. Я ведь знал, что там, по другую сторону, меня видят и слышат. А точнее, мой психолог и видит, и слышит все, о чем я буду говорить. Но пока я решил не открывать рот, а дождаться подходящего момента.       На самом деле, я не знаю, сколько за той стеной человек. Может, там только тот, кто будет мучить меня вопросами, а может, несколько персон, дружно решивших ставить на мне опыты. И я не был уверен, что смогу ответить на все, что будет сказано в моё адрес. Но, если быть честным, я и не собирался этого делать.       Всю жизнь прожить так, что тебя даже загребли в тюрьму, а потом просто взять и подчиниться правилам?