Мой любимый ужас

Мне не нужен огонь Гейла, подпитываемый гневом и ненавистью, а весенний одуванчик — символ возрождения, обещание того, что, несмотря на все потери, жизнь продолжается, что всё снова хорошо. И это может дать мне только Пит.* Отложила книгу и уставилась в окно. Он должен прийти через десять минут и мы всё обсудим. Благодаря Жене я поняла, что лучше поговорить с ним и не бегать. Я до сих пор не могу сказать его имя, несмотря на тот раз. Проверяю телефон, но ничего нет. Женя не берёт трубку и не отвечает на СМС и из-за этого сердце сжимается в холодный капкан. А что, если с ним что-то случилось? Начинаю нервничать и тру глаза, делая их красными. Бабушки до сих пор нет, она сказала, что задержится у Петровны. Меня совсем не радует мысль, что через четыре дня в школу. Я не смогу вести себя нормально, если мы что-либо выясним с ним. Всё будет уже не так, потому что я не знаю, где моя вспышка… Вырисовываю его черты лица, зеленые глаза и хаос на голове. Но мне это нравится. Мне это по душе. Меня отвлекает дверной звонок. Нерешительно поднимаясь и иду к двери, стоя у неё десять секунд, а после отпираю замок и меня стискивают в объятиях. Вдыхаю аромат парфюма, но понимаю, что чего-то не хватает. Выдыхаю, так и не ответив на объятия, разочаровывая его. — Юля, — начинает он с хрипотцой. — Я, чёрт, прости. Стою и молчу, не в силах ответить. Прости? И всё?! Господи, дура, на что надеялась. — Может, пропустишь? Я киваю, закрываю дверь и иду в свою комнату. Мы стоим минуты две, а после он подходит к моему столу и берёт альбом с рисунками. Чёрт. — А раньше на этих страницах был я, — как-то грустно говорит он. — Серьезно? Весь альбом? — Что ты хочешь услышать? — бесчувственно говорю я. — Почему на всех этих страницах изображен Женя?! — проорал он, с силой бросая альбом на деревянную поверхность. — Я думаю, тебя это не касается. Да, а что он думал? Я упаду в его объятия только из-за одного никудышного прости? Нет, этот человек причинил слишком много боли. Он кивает и разворачивается, а после подходит ко мне и обвивает талию руками, прижимая к себе. Я стою и ничего не делаю. Не отвечаю и не отталкиваю. Осознаю, что парфюм и запах не те. Хмурю брови и стараюсь прислушаться к внутренним ощущениям, которые мурашками проходят по телу. Я чувствую, что что-то неправильно. Что сейчас, именно в эту секунду что-то не так, и я должна понять это прежде, чем подпишу себе смертный приговор. Закрываю глаза в надежде отпустить мысли, но в темноте появляются лишь зелёные глаза, цвет которых не сравнится ни с чьим. Улыбка и счастье в глазах. Я подписала его. Поэтому медленно отступаю на шаг назад, стараясь не накричать или разреветься. Это слишком для меня. Сначала он уезжает, ничего не даёт о себе знать, хотя был всё это время здесь, а сейчас рассчитывает на то, что я отвечу взаимностью? Нет. — Я готов ответить на твои вопросы, — говорит он, а я смотрю ему в глаза. — Я уехал, потому что… — Ты трус, — перебиваю его. — Только истинные трусы бегут от своих чувств. Он молчит, внимательно изучая меня взглядом и, видимо, переваривая мой ответ. — Нет, — издаёт смешок он. — Бегут глупцы, а стараются спастись — трусы. — Но ты не пытался спастись. Значит, ты — трус. — Я не убегал! У меня были причины на это! — повысил голос он и сделал шаг ко мне. Я молчу и ничего не говорю. Какие должны быть причины, чтобы «уехать» ничего и не объяснив? — Я думал, что без меня тебе будет лучше, что ты забудешь обо мне. — Думал? — издаю смешок. — Я три дня ничего не ела и ни с кем не разговаривала! И знаешь, в один из дней, я действительно тебя забыла. — В какой? — прищуривает глаза он. — Неважно, знаешь, это уже неважно, — тихо говорю я и бережно беру телефон, проверяя на СМС. Ничего. — Мне было трудно! — кричит он и берёт меня за плечи. — Тебе было трудно? — насмешливо говорю я. — А каково было мне? — Но… Убираю его руки резким движением своей и его взгляд устремляется вниз. На медальон. Я стою и смотрю ему в глаза, что он сделает? — Ты знаешь, наша мать не одобряла этого. — Таисса Павловна, — нарочно говорю её имя. — Я знаю. — Так ты была там? — поднимает брови он. — Да, — холодно отвечаю я и беру альбом, бережно кладя его на край стола. — Ну и как, отлично ночки проводили? — язвительно говорит он. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. От его слов, от последних слов, в груди что-то защемило и появилась огромная дыра, которая разрастается и делает только больней. Это где-то внутри, рядом с сердцем, и я не могу остановить это. — Убирайся, — без всяких эмоций говорю я. — Просто убирайся сейчас же. — Нет, пока ты мне не расскажешь все подробности. — Хорошо, — сиплю я. Хватаю альбом и рюкзак, быстро бегу в коридор, натягиваю кеды и куртку и выхожу из квартиры, хлопнув дверью. Слышу, как она хлопает во второй раз и торопливые шаги бегут вниз по лестнице. — Юля! — слышу его голос, но хочу закрыть уши, чтобы не слышать его. Ускоряюсь и вылетаю из парадной, быстро убегая от неё. Честно, я не знаю, куда бегу, пока не оборачиваюсь и понимаю, что за мной никто не бежит и не идёт. В итоге я оказалась в незнакомом парке, где по середине было огромное озеро, которое переливалось в солнечном закате. Меня отвлекает звонок мобильного телефона и я вижу на дисплее одно имя, которое заставило поднять мне настроение. — Женя! — радостно говорю я, но то, что мне сказали повергло в шок. И сердце остановилось.

***

Бегу по коридорам, ища нужный мне номер. Двадцать пять, двадцать пять… Останавливаюсь у белой обшарпанной двери с нужным мне номером и захожу в неё. Женя лежит с перебинтованной рукой и животом, а на лице множество царапин и ссадин. Медленно подхожу к креслу и сажусь в него, пододвигая к кровати. Пробегаюсь пальцами по бицепсу и переплетаю наши пальцы. У него такая холодная рука, что я крепче сжимаю её в надежде согреть. — Не дрожи, — говорит Женя, а его голос до ужаса хрипит. — Боже, — шепчу я и кладу голову ему на руку чувствуя, как он сжимает её. — Как ты? — Я лежу в палате двадцать пять, а значит, всё будет хорошо. Хмурю брови, но потом понимаю. Мой день рождение двадцать пятого июня. Он действительно это сказал? Признал, что я для него настолько дорога? Поднимаю голову и смотрю в его глаза. Таких зеленых ни у кого больше нет. ____________ «Мне не нужен огонь Гейла, подпитываемый гневом и ненавистью, а весенний одуванчик — символ возрождения, обещание того, что, несмотря на все потери, жизнь продолжается Что всё снова хорошо. И это может дать мне только Пит»* — цитата из книги Голодные Игры: Сойка Пересмешница.