Четыре жизни

Мне повезло. Впервые после того случая с Минджи мне повезло. Я нашел такого человека. Да, сейчас я пишу уже о том, кто ждет меня, зовет и просит написать это. Джексон, ты здесь? Тогда начинай читать, я наконец-то пишу про тебя. Моя память многое потеряла, например, даты из детства или какие-то воспоминания из Америки, и с каждым днем я забывал все больше и больше из «Жизни со всем», из «Жизни одного», это все стиралось, освобождая место для «Жизни с ним». Полтора года с Джексоном оставили не просто след в голове, они были высечены на моем сердце. Улыбка этого китайца сначала меня ослепила, а после выжгла все разумное без остатка. А его отношение ко мне вытащило меня из страшного, безысходного сна. Это сейчас я понимаю, что Джейн имела ввиду его, когда приходила ко мне и говорила, что нужно еще немного потерпеть. Он был ангелом, хотя и творил периодически какие-то странные, совершенно не ангельские вещи. Конечно, ярко запомнился мне вечер нашего знакомства. Я выпил вечернюю порцию таблеток, чтобы хоть как-то спать, не страдая от страшных кошмаров с болью и агонией в сердце. Балкон был открыт настежь, и белый, легкий тюль причудливо танцевал от дуновений ветра, пропуская в комнату свежие порывы воздуха. Было тихо. Редкое рычание какого-то дорогого двигателя иногда рассекало воздух, отражаясь эхом в засыпающих улицах Сеула и вызывая у меня каждый раз новый приступ страха и дрожи. Я выключил везде свет, наслаждаясь только мерцанием далеких реклам и огней города, и вышел на свой любимый огромный, размером с отдельную комнату балкон. Холод пощипывал кожу, но мне нравилось это, хотя пальцы уже начинали коченеть. Облокотившись на перила, я глубоко вздохнул, и мои легкие обожгла волна ледяного, с привкусом смолистой дороги и аромата наступающей весны воздуха. Я взглянул вниз. Уличные фонари утопали в черноте ночи и казались всего лишь светящимися ягодами на огромной поляне большого города. Сердце сводило от мысли, как резко можно оборвать свою жизнь, если просто упереться чуть сильнее на перила и попробовать дотянуться до светящихся огоньков. Я не знаю, каким образом я сдержал себя и не перевесился через стеклянную преграду, остановив, наконец, свои мучения. Что держало меня? — Ничего и никто, по сути дела, но было внутри что-то, ради чего я должен был немного еще пожить. Наверно, это был паззл ожидания Джексона Вана, который нашел вторую, недостающую часть как раз вовремя. Квартира была пустая. Я не любил, когда кто-то оставался на ночь в моей обители. Каждое утро приходила домработница, готовила еду, прибиралась, и после обеда она была снова свободна. Тогда я включал тихую фортепианную музыку и садился читать книгу. Что еще можно было делать? За время своего одиночества я читал книги, учил стихи и пытался запоминать даты в истории разных государств, чтобы хоть как-то развивать свою плохую память, пробовал изучать китайский язык, и у меня был небольшой успех. По вечерам я переписывался с «друзьями», но мои глаза уставали уже после часа переписки, а голова болела от яркого свечения экрана и откровенной тупости людей. Я никогда не брал в руки телефон позже одиннадцати. Просто не любил, но в тот вечер (я запомнил дату — 14 марта) моя рука сама потянулась к мерцающему экрану, который возвещал о новом сообщении. Я такой сентиментальный дурачок, что запомнил нашу с ним переписку, потому что часто перечитывал первые несколько сообщений. Не смейся, Джексон, это так! Джексон: Привет, как настроение? Познакомимся? Меня Джексон зовут:) Первая мысль была: «О боже, еще один придурок, который тут же убежит, узнав самую главную преграду для нашего общения». Но мысль оказалась неверной. Сидя в большом мягком кресле, утопая в складках теплого пледа и чувствуя только порывы холодного ветра на лице, я лениво печатал ответ. Глаза тяжелели, буквы набирались нехотя, но что-то заставляло их появляться на экране телефона. С каждой минутой я все больше теперь убеждаюсь, что он появился не просто так. Я выжил, чтобы измениться. Поменять свое отношение к людям, оценить, какая же, все-таки, дорогая вещь — жизнь. Когда что-то теряешь, здоровье, семью, друзей, любимого человека, понимаешь, как же тяжело жить без привычного окружения, плавного течения. Сейчас я бился о камни и пытался вынырнуть наружу, старался не захлебнуться в соленой, разъедающей меня всего воде. Но Джексон протянул мне руку, и я схватился за нее, как за единственное спасение. Марк: Привет, настроение хорошее:) познакомимся. Я Марк, инвалид, который ходит с трудом. Джексон: И что? О.о Марк: В смысле «и что»? Для тебя это не преграда? Помню, тогда сердце билось очень бешено, быстро. Было чувство, что оно вот-вот пробьет мои тонкие ребра и выскочит наружу, украсив мое тело еще несколькими шрамами. Два простых слова, но которые до этого никто мне не писал. Как заставили они меня понервничать тогда… Джексон: Какая преграда? Если ты интересный человек, тогда причем здесь ноги? Посмотрим, может, ты инвалид больше в отношениях с людьми, нежели в ногах.:) Слабый голосок надежды вновь ожил, хотя в этот вечер чувство, что все потеряно, что мое желание слишком утопическое, слишком несбыточное, усиливалось с каждой секундой. Я не мог поверить в происходящее. Казалось, что это либо чья-то шутка, либо вообще мне все снится. Усталость и головная боль ушли, хотя на часах было уже около двух ночи. Я сидел в кресле на балконе, не чувствуя холода и боли, и улыбался экрану телефона, печатая длинные сообщения, потому что знал, что через пару тысяч километров сидит Джексон Ван, тот человек, которого я так долго ждал. Я чувствовал, что сейчас должно все пойти на лад. Вместе с порывистым ветром и холодной весной в мою жизнь пробирались счастье и надежда на хорошую жизнь. Та ночь пролетела незаметно. Я перебрался в комнату, не отвлекаясь от телефона и все также продолжая улыбаться. Он был невероятным. Каким-то сказочным, нереальным. Я давно так много не смеялся. Джексон шутил, придуривался, нес какой-то бред и писал мне так, как будто мы были знакомы тысячу лет. И, как ни странно, мне это очень нравилось! Я ощущал, как медленно плетется из моего звонкого, взвивающегося, отражающегося эхом в огромной квартире смеха и искривленной, но настоящей улыбки нить счастья. Она соединялась с Джексоном и сразу представилась мне в ярком оранжевом свете. Я встречал рассвет, лежа на кровати, держа телефон в руках, и даже ни на секунду не задумался, что всю ночь провел так. Я помню, как из-за высотного здания показался яркий, морковно-оранжевый луч света. Пробиваясь сквозь прозрачный тюль, он скользил по моим белоснежным простыням, искривляясь в складках одеяла, и достиг, наконец, моего лица. Я улыбнулся и напечатал сообщение. Марк: Джексон! Я всю ночь с тобой проболтал! Я даже не заметил, что уже утро. Здесь уже солнце встало. Ты, получается, тоже не ложился? У нас с тобой же час разницы? Джексон: Какой ты сообразительный:) да, здесь уже как час рассвет. Я встретил его с тобой, Марки; р Марк: И я;) Джексон Ван — парень из Гонконга, на несколько месяцев младше меня. Он учился на языковом факультете в своем родном городе. Этот китаец знал три языка, кантонский диалект и еще учил французский и японский. Отсюда вытекает несложное умозаключение, что он умный и талантливый парень, хотя иногда мне казалось, что в его голове завывает ветер. Джексон был очень разносторонним. С ним можно было поговорить на разные темы: от музыки, танцев и культуры до политики, науки и новейших открытий. И мы часто спорили! После нескольких дней длинных сообщений в чате мы перешли в Скайп. Честно скажу, это мне далось сложно. Я просто напросто боялся, что он выключит ноутбук и попрощается со мной навсегда. Наверно, я был маниакальным и надумывал себе очень много нехорошего, но я был настолько разбит, столько раз меня кусали прямо в сердце, что мне казалось, что добрых людей совершенно не бывает. Но это солнышко прокралось… нет, оно ворвалось, осветив своим ярким светом и невероятной энергией мою жалкую, темную жизнь. — Привет, Джексон, ты меня слышишь? — прохрипел я, помахав рукой, и улыбнулся. — Ма-а-а-арк! Наконец-то я слышу тебя, — воскликнул он, а его звонкий, такой естественный голос отразился от моих окон, эхом распространяясь в пустой гостиной и проникая в мое сердце. Я сидел на диване, а на коленях был ноутбук. Сзади меня загорались в сумерках первые огни на высотках, — Ва-а-а-ау! У тебя такой красивый вид из окна… И ты такой красивый, — подмигнул он и засмеялся. — Врет и не краснеет, — усмехнулся я, и мой шрам изогнулся ломаной линией, — А вид — да, правда красивый. Разговаривать с Джексоном было во много раз веселее, чем переписываться. Пусть он был так далеко от меня, но его энергия долетала до моей пустой квартиры, и казалось, что он рядом со мной. Я хотел этого. Я понимал, что ему нет дела до меня. Какой-то там парень, тем более инвалид, да еще и так далеко. Что я ему? Общаться только через интернет невозможно, это и так ясно. Нужна реальная основа. Чтобы чувства не зачахли, нужно видеть человека прямо перед собой, как играют на его лице эмоции, как он улыбается тебе, а его взвивающийся, звонкий смех не искажается плохим сигналом, нужно чувствовать его прикосновения и настоящее тепло. Тогда мы становимся единым, нас словно втягивает в какую-то сферу, в которую никто не может проникнуть. Нет преграды в виде мерцающего экрана монитора или телефона, только его лицо перед тобой. А Скайп, тем более переписка — лишь пустая трата времени и энергии. Джексон был занятым человеком, и у нас не очень часто получалось разговаривать. Конечно, он был на третьем курсе, а на носу экзамены. Я хотел ему помочь, чтобы от меня была хоть какая-то польза. Я помогал ему с языками. Он нуждался в практике корейского и английского. Мы разговаривали, смешивая три языка, потому что ради этого парня я вернулся к китайскому языку. Если бы кто-нибудь нас услышал тогда, то подумал бы, что мы какие-то ненормальные. Китайский шел у меня тяжело, потому что мой мозг не мог больше запоминать так быстро и легко. Я повторял все на несколько раз, медленно, коряво проговаривая самые простые слова на камеру, и видел, как Джексон смеялся надо мной. Да, этого парня совершенно не волновало, что я какой-то неправильный. Ван относился ко мне, как к обычному человеку. — Марк, прекрати, пожалуйста! Я сейчас лопну от смеха, — задыхался Джексон, вытирая пальцами слезы и сворачиваясь калачиком на своем диване. Вокруг царил беспорядок. Конечно, это же маленькая квартирка студента. — Тибе нраица мой прикрасный китайский? — продолжал я, уже специально ломая слова. Я любил этот невероятный звонкий смех. Хотелось, чтобы он чаще слышался в моей квартире. Хотелось, чтобы Джексон был рядом. Два месяца привязали меня к этому парню. Я просыпался, а на соседней подушке мой телефон мелькал о новом сообщении. Текст всегда был разный, но суть не менялась. «Доброе утречко, Марк. Не упади сегодня! Держись за меня: Р», — Джексон не жалел меня, он даже больше подкалывал за мою неуклюжесть. Пару раз я специально прошёлся перед камерой и попытался постоять. Конечно же, я не удержался на месте. Тогда он кивнул головой, пряча улыбку, и показал большой палец: «Хорошо, что хоть вообще ходишь». Мне нравилось это отношение. Я чувствовал себя настоящим, не поломанным. Боль рассасывалась. Меня не беспокоили кошмары, а сердце…оно постепенно наполнялось теплотой и любовью от солнечной улыбки этого парня. — Ма-а-а-арк, оставь эти попытки. Ты не выучишь его, — заливался смехом Джексон. Я улыбался и смотрел на его темный, освещенный только слабым мерцанием монитора красивый силуэт. Мои плечи грело жаркое майское солнце, периодически скрывающееся за высотками и постепенно падающее за горизонт. Теплый ветер перебирал мои волосы. Я все чаще сидел на балконе, потому что Джексон любил этот вид. — Спорим, я быстро выучу китайский? — Спорим, — тут же загорелся Ван, а его глаза заблестели нехорошим огоньком, — Если провалишь тест на знание китайского языка, который я тебе дам, ты покрасишься в красный цвет и проколешь уши, как у меня! — оскалился он, показывая свои сережки. В левом ухе у него было два прокола, в правом — один. Это смотрелось красиво. — Идет, но если ты сам приедешь и покрасишь меня, — усмехнулся я тогда. Было интересно. По правде говоря, мне хотелось что-нибудь поменять в своей внешности. Джексон просто подтолкнул. Теперь оставалось только придумать что-то ему. Единственное желание для меня было — чтобы он приехал ко мне. Каждая частичка меня кричала, молила о том, чтобы я, наконец, дотронулся до него, обнял, зарываясь пальцами в темно-каштановых волосах и вдыхая запах шампуня. Я не понимал, что происходило со мной. В самом начале это была просто привязанность к человеку, который откликнулся на мой крик души и подал мне руку в минуты боли, когда я так нуждался в том, кто станет моим спутником в жизни, а потом уже, наверно, это переросло в нечто большее, что поглотило меня, заставляя часто дышать. В действительности, он стал единственным смыслом моего существования. Мой день сводился иногда к тому, что я просто лежал ничком на диване и сжимал в руках телефон. Но каждый раз, когда мне становилось невыносимо плохо, как будто я снова падал в пропасть отчаяния и боли, он словно чувствовал и писал мне. Я хотел потянуть за ту оранжевую нитку, соединяющую меня с ним, чтобы она стала длиной не более пятидесяти сантиметров, а лучше не более сантиметра. Но я не мог просто так позвать его к себе. Почему-то мой язык сводило, и слова, висящие уже на кончике и практически сказанные, проглатывались. А Джексон начинал снова шутить. — О, а я как раз не знал, где провести лето. Я поеду к тебе, Марк! — вот так просто все и разрешилось, — У тебя месяц на то, чтобы выучить китайский. Готовь квартиру и сережки. И я начал усиленно учить. Дело было не в том, что я стеснялся ходить с красными волосами или боялся проколоть уши. Этот бред меня не волновал. Конечно, я просто не хотел проиграть. Тем более мое желание состояло в том, чтобы Джексон носил меня на руках все время, что будет у меня, и готовил еду, которой он так хвастался, если я не провалю тест. Учитывая мои способности ходить и тягу прикоснуться к этому парню, быть рядом с ним, это было идеальное желание. Ван принял вызов. Начиная с середины июня, мы не созванивались. Только обменивались парочкой сообщений утром и вечером, потому что у Джексона началась сессия, а я погряз в огромной куче учебников. В Америке я никогда ничего не учил, поэтому это было немного необычно — просиживать дни и ночи за стопками пособий. Но меня подогревало теплое и нежное, так давно не появляющееся в моей жизни ожидание чего-то хорошего. Внутри были не бабочки. Что-то ласковое, тягучее и приятное до дрожи плавно наполняло каждую клеточку моего исхудалого тела. Я чувствовал, что как только этот парнишка коснется меня, то все станет лучше. Зачеркивая красным маркером настольный календарь, я улыбался все шире с приближением дня, когда должен был приехать Джексон. Но он не писал, не выходил в Скайп, и я стал переживать.