Четыре жизни

Джексон оказался прав. Мне действительно нравилось, как я выглядел с красным, больше скорее с коралловым цветом волос. Они красиво переливались на солнце, играя ярко-оранжевыми цветами. А Джексон любил их трогать. Они казались ему мягкими и ласковыми. По утрам он зарывался в них, вдыхая аромат, и что-то шептал себе под нос. Я открывал глаза, и мне в глаза ударял луч света, преломляющийся через его сережку. У меня теперь были такие же проколы, как и у Вана, что его очень забавляло. Это было как-то символично, что мы разделяем все пополам, делим все на двоих. Кто-то однажды сказал: «Поделись горем с другом – оно разломится пополам, поделись радостью – она удвоится». В нашей жизни все подчинялось этой простой правде. Я не заметил, как прошла первая неделя, а за ней и другие. Это солнышко в моей квартире, в моем сердце заставило забыть о горе, тревоге и страхе. Его поцелуи, прикосновения, слова, сказанные низким, красивым голосом, и вместе с тем звонкий заразительный смех просто сводили меня с ума. Я плыл по течению, которое было бурным, волнующим, но приносящим только радость. Днем мы гуляли по пляжу, купались. Джексон уничтожил во мне чувство неполноценности, так что теперь я больше верил его взгляду, наполненному любовью, нежели ужасу людей при виде меня. Сначала меня очень волновало, почему такой потрясающий, добрый, веселый человек с таким ничтожеством, как я? Я попытался спросить Вана об этом. Помню, тогда солнце уже практически спряталось за горизонтом, и только малиново-красные змеи плавали по воде, делая ее какой-то неземной. Лиловые облака, разрезанные самолетами и сильным ветром, падали, едва касаясь поверхности воды и сливаясь с ней в единое целое. Настроение у меня было какое-то тяжелое. Мысли, наполненные паранойей и беспокойством, все-таки вырвались наружу через хриплые слова, хотя я не хотел загружать Джексона. Мы сидели на пляже, пропуская сквозь пальцы мелкий, теплый песок, и наслаждались тишиной, единением с морем и друг с другом. - Почему ты со мной? Он молчал, казалось, вечность. Я не смотрел на него, потому что не знал, что увижу там. - Зачем ты спрашиваешь? – низко, хрипло ответил он вопросом на вопрос, и слова пробили меня, заставляя заволноваться, потому что в этом голосе были какие-то признаки обиды и разочарования. Я не ответил, пряча взгляд в песке, но тут же почувствовал, как Джексон взял мою руку, сцепляя наши пальцы в замок. Солнце уже окончательно пропало за горизонтом, и ветер, прибывающий с моря, приносящий холод и что-то новое в наши жизни, усиливался. Ван приблизился ко мне, обнимая за плечи и целуя мой висок. Я даже не заметил, как начал дрожать, а после несколько капель скатились по моим щекам. Видимо, это была тяжесть, что я носил около года. Она выходила с хриплыми всхлипами и солеными слезами. - Никогда не говори, даже не смей думать об этом, Марк. Я просто люблю тебя и хочу быть с тобой, - в тот вечер он сказал это впервые. Нужно ли рассказывать, чем мы занимались ночью? Мы любили, ловя хрипы друг друга, целуя каждый участок кожи, расплавляя своим пламенем и, в то же время, сгорая, наблюдая, как огни города из огромных окон высвечивают сдерживаемые стоны и капельки на коже, чувствуя, как соединяются, переплетаются через прикосновения губ, рук, через слияние тел наши души, хватая наслаждение за мантию ночи и рассыпаясь искрами от потрясающего нас удовольствия, а потом заглядывая друг другу в глаза, улыбаясь. Слышали собственные имена на чужих устах, оставляли следы, попадая в плен друг друга и стараясь донести то, что чувствовали, через ускоряющееся движения тел и полные желания взгляды, через нежность и страсть, через ласковые прикосновения и глубокие царапины по сильной спине, через тихие выдохи и несдерживаемые стоны на сухих губах. Он был нежен, и почему-то во время занятия любовью с ним я не чувствовал той покалывающей боли в моих ступнях, сопровождающей меня всегда. Я обхватывал ногами его тело, выгибаясь навстречу и сокращая нашу нить, позволяя сердцам соприкасаться, уравнивая ритм, и кусал его плечи, а Джексон рычал, хрипел, ускоряясь с каждой секундой и прижимая теснее. Он держал мое худое тело в своих сильных руках и неистово целовал, окунаясь в яркие краски эйфории. Я окунался вместе с ним, отдавая каждую частичку себя. Я засыпал на его груди, слушая равномерное дыхание. Человек по сути своей не может просто наслаждаться счастьем, он всегда ищет подвох в том, отчего все в его жизни так хорошо. Я часто задумывался о нас с ним, хотя Джексон просил меня этого не делать, а просто плыть по течению. Перед глазами вспыхивали образы одиночества, а в венах кровь превращалась в ртуть, и отравляла организм. Отгоняя мысли и прикасаясь губами к его шее, чувствуя, как бьется его сердце, я шептал себе, что все будет хорошо. Джексон сквозь сон, не осознавая, что он делает, крепко обнимал меня, и хрипел «Будет». Температура днем не опускалась ниже тридцати градусов, была середина августа. Я понимал, что это значит для нас с Джексоном. Расставание. Для него - новый учебный год, для меня - новое время для ничего. Ван снова будет учиться, а я... Я даже не знал, чем заниматься. Работать? Кто возьмет на работу инвалида? Если только в библиотеку, да и там надо ходить, приносить книги читателям. Не хотелось бы упасть на стеллаж с литературой и развалить все к чертям. Да и денег у меня намного больше, чем достаточно. Акции работают, дядя что-то там мутит. Вот именно, мутит... Можно было бы пойти учиться. Я даже планировал подать документы в одно из высших заведений, но вопрос - зачем? То, что я выучил в Америке, частично стёрлось, а для изучения нового моей памяти не хватит. Так что я был в отчаянии. Джексон чувствовал, что мне неспокойно, и старался как-нибудь развеять меня. Мы часто выезжали за город, на пляж, ходили в кино, театр, на выставки и концерты, перепробовали еду со всех уголков мира. Днем я смеялся, радовался, чувствовал легкость и полет, когда держал за руку Джексона и видел его улыбку, наслаждался его лёгкими поцелуями, но ночью, когда тишина становилась оглушающей, когда удары первых капель ночного ливня о толстое стекло казались выстреливающим зарядом дроби, все куда-то исчезало, и дневное легкое волнение разбухало до страха снова остаться одному. Я ненавидел себя в эти мгновения, не мог смотреть на мирно спящего Джексона, поэтому, хромая и стараясь не топать, выходил на балкон. Наверху всегда был сильный ветер, и от него становилось чуть легче. Адская бессонница одолевала меня все сильнее и сильнее, хотя причин для нее не было. - Марк, ты что тут забыл в три часа ночи? Пошли спать, - хрипел Ван, едва открывая глаза, брал меня за руку и уводил в спальню. В такие минуты я чертовски ненавидел себя и до безумия любил Джексона. Несколько бессонных ночей дали о себе знать, и днем я стал просто вырубаться. Слабый организм не справлялся и засыпал, где ему было угодно. Сбитый режим мне был совершенно ни к чему. Засыпал я в любом месте: в кафе, в парке, на колесе обозрения, но всегда просыпался дома на теплой кровати, когда огненное солнце играло, скрывалось за изрешечёнными порывами сильного ветра облаками, и на несколько мгновений всё становилось бордово-черным, таинственным, но потом сквозь жутковатую темноту пробивались несколько бешеных лучей, слепили в глаза, окрашивая стены в золотые тона. В один из последних наших деньков (а именно двадцатого августа – день, который у меня закрашен черным в календаре), я проснулся особенно поздно. С кухни доносилось с шипение кастрюль и сковородок, и аромат нового блюда Джексона достиг моей комнаты, заставляя желудок болезненно сжаться. Я тихо прошел по коридору, опираясь о стены. Ван что-то напевал себе под нос и двигал попой в ритм своей мелодии. Я так стоял несколько минут, пока мой парень не почувствовал на себе смеющийся взгляд. - Добрый вечер, соня, - по-домашнему, так нежно улыбнулся он, а я снова перестал чувствовать свои ноги. - Почти все готово. Сейчас покушаем, и надо кое-куда сходить. Невероятный Джексон. Я не знаю, за что судьба послала мне такое сокровище. Проматывая свои поступки, я точно могу сказать, что не был уж прямо добродетельным и благородным. В тот вечер, в жестокое двадцатое августа я окончательно рассыпался от любви Джексона. Я навсегда отбросил мысли по поводу вопроса, почему Ван со мной. Загоняться, портиться так было бы просто ужасным рядом с тем, что он делает для меня, как старается и...как любит меня. Джексон завязал мне глаза, взял на руки, хотя я дико сопротивлялся этому и долго отбивался, и вынес из квартиры. Далеко он меня не утащил. Мы вышли на крышу моего дома. Ван поставил меня на ноги и снял повязку с глаз, но не отпускал руку, переплетая наши пальцы. Черное небо, словно купол, укрывало бешеный Сеул, казалось невозможно близким, а россыпь самых ярких, снежных звезд мерцала, переливаясь. От невероятного вида, от чувств, нахлынувших так внезапно, быстро, от теплой руки Джексона у меня захватывало дух. Слабый теплый ветер ерошил наши волосы, забирался под легкую домашнюю одежду, ласкал лицо. Далеко внизу шумели машины и казались дальше от нас, чем бескрайнее небо. - Марк, это тебе, - тихо прошептал на ухо Джексон и развернул меня к стене будки, стоящей на крыше. - Мы... – это было единственным, что я тогда выдохнул. Там был рисунок. Вся стена размером три на четыре была украшена творением рук Вана. Это были мы с ним, стоящие на маленьком островке, а вокруг нас - черная, бесконечная и такая пугающая бездна. Из груди Джексона выплеталась ярко-оранжевая нить и достигала моего сердца. Мы отклонялись назад, протянув руки к друг другу, едва касаясь пальцами, стояли на самом краю обрыва и чуть ли не падали, но эта нить держала нас. Рисунок был потрясающим. Я потерял дар речи, и единственное, что мог сделать, - обнять как можно крепче Джексона. Слова были бы совершенно ненастоящими, фальшивыми, потому что все, что я бы пытался сказать, не выразило, что у меня творилось в тот момент в душе, как меня тогда разразила симфония различных чувств. Первое и самое быстрое - восхищение, потому что рисунок, выполненный талантливым Ваном, в ярком мерцании желтых и красных огней по краю крыши дома был просто невероятным. В оранжевую краску были добавлены блестки, и они играли, таинственно и так волшебно переливались, что казалось, что нить крутится. Второе - шок, потому что я совершенно не ожидал, что Джексон умеет так восхитительно рисовать, что он вообще сделал это, а главное - когда он это сделал? Я был практически постоянно с ним... И третье, что накрыло меня с головой и не позволило вынырнуть, - любовь. Пьянящая, сводящая с ума, заставляющая биться сердце чаще и до одурения сильная любовь. В каждом его действии, взгляде, улыбке, прикосновении, поцелуе я чувствовал это безграничное, безмерное чувство. Она захватила и меня, потому что невозможно сопротивляться такому волшебному состоянию сердца. Все эти три чувства вспыхнули за доли секунды. Мои ноги подкосились, возникло чувство, что я улетел далеко отсюда, к серебряным гигантам, далеко за пределы нашей солнечной системы, но горячая и сильная рука Джексона крепко обнимала меня за талию. Это все было реально, и я с криком восторга, который, наверно, слышал не только мой парень, но и целый район, кинулся на шею Вану. Я действительно улетел, но с Джексоном. Наши сердца бились в одном быстром, сумасшедшем ритме, он кружил меня на руках, как в первый день нашей встречи, но смеялся громче и обнимал сильнее. - Марк, ты же видишь? - когда мы успокоили наши взрывные чувства, прошептал он, проводя пальцем по перламутрово-оранжевой нити и придерживая меня за талию. - Ты запомнил... Запомнил такую мелочь, - выдохнул я с улыбкой. - Это не мелочь, Марк, - серьезно сказал он, - Это наша связь. Если кто-то из нас упадет, упадет и другой, но пока мы вместе, нить крепнет и держит нас. Жизнь - это черная, страшная пропасть, поэтому давай не будем отклоняться назад. - Не будем, Джексон. Он рисовал это последние две недели, когда я спал днем, но всегда приходил вовремя, чтобы я ничего не заметил. Ту ночь двадцатого августа мы провели на крыше. Шум города постепенно стихал, только теплый ветер блуждал по крышам. Голова Вана лежала у меня на коленях, и я ласково перебирал его темно-каштановые волосы, проводил линии по скулам и прямому носу, наблюдал, как мелко дрожат ресницы и медленно вздымается грудь. Я хотел бы всю жизнь провести с этим парнем и никогда не отпускать его. Но, к сожалению, это невозможно. - Я торопился, - неожиданно прохрипел Ван, не открывая глаза, - Я всегда торопился к тебе. И вечером в скайп, чтобы увидеть твое красивое лицо и услышать сводящий меня с ума низкий голос, и на самолет, чтобы, наконец, обнять тебя и сжать твое худое тело в руках, и торопился нарисовать это граффити, чтобы попасть в дату и изменить твое представление о жизни. И сейчас, когда я чувствую твои мягкие руки на моих щеках, слышу хриплое, теплое дыхание, я спокоен. Я добежал до тебя, Марк. Джексон никогда не говорил о своих чувствах. Он показывал действиями, прикосновениями, движением губ. В его бездонных карих глазах я читал больше, чем это можно было бы сказать словами. Наверно, в тот вечер была его самая длинная и проникновенная речь. - И, глядя на твои ноги, я знаю, ты не убежишь от меня. Ты попал, Марк, - усмехнулся он, привставая на локтях, и потянулся к моим губам. - Это хорошо, - выдохнул я в поцелуй. Наступило двадцать девятое августа, и Ван улетел. Он долго и нежно обнимал меня, пока не объявили о посадке на его рейс. И только его руки отпустили мою талию, как меня снова повело назад. Я думал, меня разорвет от тоски, но внутри было что-то теплое и светлое, ожидание чего-то хорошего, что скоро произойдет. Тем же вечером, когда я сидел на крыше, облокотившись о стену с нашим рисунком, и наблюдал, как расплавляются золотые лучи о зеркальные стены, и как летний ветер гонит лиловые облака, меня резко, словно молния, разразила мысль, чем я могу заняться. Эта идея вскипела во мне и быстрым течением распространилась с током крови по телу. Музыкой! Моя душа всегда рвалась к музыке. В Америке я играл на гитаре и даже сочинял песни, но потом наступило двадцатое августа, а дальше было как-то не до того. На следующий день я купил гитару. В принципе, я мог бы играть и на фортепиано, но для создания поистине красивой музыки на этом инструменте нужны живые ступни на педалях, чем я сейчас не обладаю. О, это ощущение стройного корпуса новой гитары, этот звонкий перебор и сладкое созвучие. Я сразу вспомнил о Джексоне. Не знаю, но когда первый аккорд прозвучал в моей пустой гостиной и отразился от стен, я подумал о его звонком смехе. Это было очень близко, мелодия пробрала меня так же, как и его улыбка. Звуки лились, нежно выплывали из под моих пальцев, а перед глазами было наше счастливое, теплое лето. Я решил написать песню для Джексона. Пальцы окаменели, но душа не забыла, а еще больше взволновалась от нежных звуков. Я провел так целый день, наслаждаясь звонкими переборами. И только когда мои глаза стали напрягаться в темноте, я понял, что засиделся. Я решил оставить в тайне, что занимаюсь музыкой, хотел сделать сюрприз моему парню, когда он приедет, и уже в ночь третьего песня была написана. Легкий, но запоминающийся мотив и самое главное - слова. Я написал их на трех языках, рифмуя и соединяя все вместе. Тоска от нехватки сильных рук Вана на моей талии и звонкого смеха в моей квартире, но в то же время воодушевление и радость от того, что занимаешься приятным делом, приносящим удовольствие и поселяющееся легким трепетом в сердце, соединились и впитались в слова песни. Не знаю, зачем я так остервенело торопился закончить песню, но меня захлестнула волна вдохновения, я утонул в ней и всю ночь, не вставая с места и в секунды задумчивости и напряжения съедая кончик карандаша, сочинял. Третьего сентября я не мог проснуться. Сначала открыл глаза в два часа дня, потом снова провалился в сон, а окончательно встал только в шесть вечера. Это меня так выжала песня, в которой было все, случившееся со мной за последние полгода. Пусть день был потерян, я чувствовал себя счастливым человеком и напевал песню, приготавливая себе что-нибудь поесть. Крыша стала моей обителью. Там был красивый, волнующий вид с высокими шпилями многоэтажек и фиолетово-розовыми облаками, блуждающими на крышах. Город красиво двигался, дышал, мелькая ксеноновыми фарами и разноцветными огнями. Я прикрыл глаза и лег на спину. Здесь даже воздух был другой. Без этого удушающего запаха раскаленного солнцем асфальта и выхлопных газов. Что-то нежное, с ароматом дождя и краски, которой рисовал Ван. Стемнело, и ветер усилился. Я вспомнил первую ночь в объятиях Джексона. Эти тяжелые, сильные руки и обжигающее дыхание в шею... Видимо я представил все слишком отчетливо, что ощутил это все наяву. Я действительно чувствовал, как кто-то дышит мне плечо, а чья-то тяжелая рука лежит поперек моего тела. Я резко распахнул глаза и, конечно, решил, что это мираж, потому что Джексон не может быть здесь. Он сейчас в Гонконге, валяется на диване, ест чипсы и смотрит глупые фильмы. Но нет, эта улыбка не могла быть игрой моего поврежденного мозга, а тактильные ощущения точно не могли врать. Ван лежал рядом со мной, а его улыбка освещалась только красными огоньками по краю крыши. - Привет, - усмехнулся этот подлец и потянулся ко мне. Конечно, я напугался и закричал, соскочив с места. - Ты что здесь делаешь? Ты как сюда попал? Твою ж, почему ты не в Гонконге? - от неожиданности меня трясло. Я просто не мог поверить, что он здесь. Джексон быстро подошел ко мне, увидев, что я сильно разнервничался и не мог совершенно удержаться на ногах. Он порывисто, резко обнял меня, и я почувствовал этот островатый, с примесью грейпфрута и марципана его аромат. И его родные объятия… - Я не мог допустить, чтобы ты убежал далеко от меня, - выдохнул Ван, улыбаясь. Джексон перевел документы в Сеульский филиал своего университета, и решил последние два года обучаться здесь. Эта новость буквально шокировала меня. С несколько секунд я сидел и не мог вымолвить и слова, когда только услышал его звонкое «Я буду жить у тебя». Мозг почему-то долго переваривал информацию, которую сердце очень давно хотело получить. И снова, моего словарного запаса не хватило на выражение эмоций, поэтому я просто закричал и кинулся на шею Вану. Мы сидели в гостиной. Как и прежде, Джексон обнимал меня, проводя линии по ладоням и пальцам, обводя кисти, прикасаясь к ним губами, рассказывал о том, как прошло его собеседование, как прощался со своими друзьями и родственниками, которые поддержали его обучение за границей. Ван не сказал им, что рвется больше ко мне, чем учиться в Сеул, и почему-то стыдился этого. - Прости, Марк. Я обязательно познакомлю тебя с ними. Они полюбят тебя, - прошептал он мне куда-то в ключицу. И все равно, чувствуя его теплые руки и жаркие губы на моей шее, я не мог поверить своему счастью, что теперь мы вместе, что он всегда будет со мной. В гостиной слабо горел ночник, была какая-то таинственная, но теплая атмосфера, разбавляемая легким ветром и тиканьем часов на кухне. - Джексон, - прохрипел я, неожиданно вспомнив о своей песне, - У меня есть кое-что для тебя. Меня трясло. О, это волнение... Из самого сердца до кончиков пальцев, проходя через все нервные клетки и импульсами распространяясь по организму. Было чувство, словно я сидел не перед своим парнем, а перед тысячной публикой. Но только я отпустил первый аккорд, поднимая глаза на Вана, мне стало легче. Сладкое созвучие, но больше, конечно, этот удивленный, но в то же время наполненный заботой и любовью взгляд успокоили меня. Джексон подмигнул мне, и я начал петь. Песня лилась из-под моих пальцев, проскальзывала по грифу гитары, расцветала высокими, волшебными нотами. Мой голос дрожал, и я немного срывался. Сначала я не мог посмотреть ему в глаза. Тихо, неуверенно вытягивал ноты, но потом музыка и то, что мой Джексон рядом, что он слушает сейчас песню, подтолкнули меня, подогрели что-то легкое, расплывающееся, заставляющее отдаться только чувствам. -...пожалуйста, не отпускай мою руку, - закончил я и еще несколько секунд сидел с закрытыми глазами, тяжело дыша. Никакого движения, только шум ветра и монотонное гудение ночной улицы. Я решился посмотреть на Джексона. Он сидел в кресле напротив, освещенный только слабым настольным торшером, но и в таком сумраке я смог увидеть одинокий, влажный след по его щеке. Он неотрывно смотрел на меня. Я понял, почему он так сидит, почему молчит и ни слова не говорит о песне. Джексон просто расплавился, растаял, уничтожился, рассыпавшись только на чувства и эмоции, как я тогда на крыше. И это позволило мне многое понять. Я даже был рад, что он ничего не сказал, а неожиданно соскочил и порывисто стиснул меня в объятиях, принялся целовать горячо, сжигая меня прикосновениями и крепкой, передающей всю полноту его чувств, хваткой сильных рук. - Тебе понравилось? - тихо спросил я, обхватывая его лицо ладонями и большими пальцами проводя в уголках глаз. Они горели безумным, скачущим пламенем. - Марк... Марк, не передать словами... - хрипло, прерывисто и восторженно выдохнул он. - Тогда передай чувствами. Я помню только яркие вспышки той ночи, да и вообще наших ночей. Его губы, такие жаркие, такие нежные, но требовательные, медленно, сладко целовали, словно горячим воском оставляли следы на моей коже. Его руки не давали отстраниться и лишь сильнее обнимали, до синяков на ребрах. Наша страсть всегда была с каплями боли. Ван сжимал меня, я кричал и кусал его плечи, в ответ получая засос на шее, практически всегда превращающийся в багровый синяк. Но после мы нежно зацеловывали принесенные друг другу увечья. Я чувствовал его, подавался навстречу, сплетаясь и стараясь еще ближе припасть к нему, выгибаясь, запутываясь в ощущениях, задыхаясь от переизбытка чувств. Вспышка экстаза, а в глазах все мутнеет, и слышно только горячее дыхание Джексона, чувствуются его поцелуи на шее и сплетение нитей. И лежа в тишине, под наше ровное дыхание, когда слышны только собственные мысли, мы ни на секунду не отпускали друг друга. Пальцами выводили на шее и груди узоры, перебирали локоны мягких волос. Я целовал его плечо и касался пульсирующих вен. А Джексон целовал мой шрам, начиная от виска, проходя под глазом и к уголку губ. И внутри меня рождалось каждый раз что-то новое, легкое от его действий. Мне нравилось это. Так нежно, как будто по-детски, но в то же время близко к настоящему поцелую в губы и значащее гораздо больше развязных переплетений языков. Он словно стирал прошлое, показывая мне грани нашего долгого светлого будущего. Но мы оба ошибались...