Четыре жизни

Я забыл о своём дне рождения. Он просто выпал из моей памяти, ведь в том году я отметил его с пустой головой и болью во всем теле. Но Джексон все помнил. На улице было тепло и немного душно. Легкие облака плыли по небу. Первые желтые листья шумели, пытаясь пробиться сквозь шум города. В воздухе витал такой любимый аромат мокрой земли, соединяющийся с запахом шоколадного кекса и черного чая с цедрой апельсина. Я чувствовал на себе пытливый, что-то выжидающий взгляд и специально не хотел открывать глаза. - Не пытайся, Марк. Я знаю, ты проснулся, - нависая надо мной и расставляя руки с двух сторон от моих плеч, промурлыкал Джексон прямо мне в губы. Я лениво приоткрыл один глаз и не мог сдержать улыбку. Мутный, родной образ постепенно приобретал очертания. Я смотрел на него, любовался и, наверно, только сейчас до конца прочувствовал его. Джексон наклонился к моему уху и утробно, но так ласково прошептал, чуть касаясь скулой моей щеки: - Марк, с днем рождения. С несколько секунд я не мог понять смысл этого предложения. Четыре простых слова усваивались очень медленно в моей голове. Прорываясь сквозь шквал дурацких, не связанных и сонных мыслей, добрые, красивые слова достигли моего сердца. - День рождения? - вопросительно выдохнул я, уставившись на парня. В его хитрых черных глазах я читал игривость, загадочность и что-то определенно веселое, но не обязательно безопасное. Они словно говорили мне: «О да, Марк, ты этот день запомнишь навсегда». Да, Джексон, я запомнил его, как ты этого и хотел. Я помню все, каждое мгновение, проведенное с ним, каждое место, которое мы посетили, каждое блюдо, которое мы попробовали, каждое его прикосновение. Я помню, как пил с ним вкусный ананасовый коктейль, как Джексон убирал пальцем лимонное мороженое с моего носа, а потом так сексуально, но в то же время невинно облизывал кончик пальца, шаловливо поглядывая на меня. Я помню, как боязливо держался за него в комнате страха, как Ван звонко смеялся, крепче притягивая к себе и вдыхая аромат шампуня, который он же мне и подарил. Я помню, как мы кричали, сцепив наши пальцы в замок и поднимая руки высоко, чувствуя невесомость при резком падении и столь же стремительном подъеме на американских горках. Мне тогда казалось, что мы касаемся неба, что пропускаем облака через пальцы, а последнее осеннее солнце теряется в наших волосах. Я помню восхищенный взгляд и тихий восторженный вздох, когда Джексон приложил ладонь к толстому, непробиваемому стеклу, за которым в темно-синей глади скользили огромные, красивые медузы. Я помню, как он заворожено смотрел на их равномерное движение, на их длинные, способные одним прикосновением убить человека нити. Они словно танцевали в воде, а их нежно-фиолетовые, светло-голубые оттенки делали этих созданий похожими на большие неземные цветы. Я помню, как Джексон отошел от стекла через несколько минут и растерянно прохрипел: «Разве они могут убить человека? Они же так прекрасны, Марк». Я помню цвет того заката, его бордово-розовые блики на глади воды и этот задумчивый взгляд, пропадающий за горизонтом. Я помню ту бесценную секунду, когда наша кабина на колесе обозрения достигла самой высшей точки, когда время замедлило свой ход ради нас, Джексон прошептал, глядя мне прямо в глаза, переворачивая все вверх дном в моей голове: «Солнце всходит и заходит, но я буду с тобой всегда, Марк». Я помню его нежные губы и наше быстрое биение сердец. Я помню тот легкий, еще со вкусом лета и, почему-то, апельсина ветер, когда мы возвращались домой. В тот день я действительно был самым счастливым человеком на Земле. Я жил. Я смеялся. Я любил. Если первые два пункта сейчас уже не соблюдаются, но третий всегда будет в моем сердце. Я пронесу его сквозь пространство и время, сберегу в своей душе. И ни ледяной ветер за окном, ни холод в комнате, ни камень, который хотят они вырастить в моем сердце, чтобы я забыл все, - ничто не помешает мне любить его. Ничто. День начинался с пронзительного визга будильника и недовольного, хриплого ворчания. Даже если Джексон проспит двенадцать часов, он не выспится, что уж говорить о наших обычных четырех-пяти часах. Мне приходилось раскачивать его, кусать уши и шею, лупить по плечам и груди ладонями, но ничего не помогало. Эта балда всё равно не вставала, ловко уворачиваясь от моих ударов и прячась под одеялом. Однажды я разбудил его немного другим способом. Мне просто надоело отбивать свои руки об его каменные мышцы. Я пустил в ход свои губы. Да, Джексон всегда восторгался ими: «Марк, они у тебя такие мягкие, пухлые... Нижняя чуть больше, и я люблю ее прикусывать... Они такие вкусные», - хрипел этот дурак, после каждого предложения целуя меня. Он просто не мог сопротивляться, и я решил воспользоваться этим. В то пасмурное утро начала октября, раскрывающееся серыми тучами и холодными каплями дождя о стекло, тающее лужами и брызгами на улице, я проснулся сам, без этого ужасного сигнала. На часах было около семи утра. Джексон сопел мне в затылок, прижимая своей сильной рукой к себе. Я отключил будильник, который должен был позвонить минут через пятнадцать, и развернулся лицом к парню. Вспомнилось наше первое утро. Надо было будить Вана, но совершенно бессмысленные удары об его сильное тело за этот месяц мне порядком надоели. Я положил ладонь на его шею, чувствуя спокойный ритм сердца, и легко прикоснулся губами к ключице Джексона, где красовалась моя отметина, дальше так же нежно и едва ощутимо поцеловал кадык и острые скулы, постепенно подбираясь к его губам. Ван был неподвижен и все так же продолжал лежать. Я поднял глаза и встретился с ним взглядом. Джексон смотрел на меня с легкой полуулыбкой. О боги, возникло чувство, будто меня поймали за чем-то нехорошим, ведь обычно я стеснялся всех этих поцелуев, объятий, отшучиваясь, отбиваясь от своего парня, хотя на самом деле, конечно, все это любил. - Новый способ, Марк? - прохрипел он, запуская пальцы в мои красно-оранжевые волосы и ласково поглаживая меня по макушке. - А... Эм, - замялся я, не поднимая взгляд и буравя кадык Джексона, - Мне надоело сбивать руки об тебя. У меня уже ладони болят, - уже громче сказал я, отстраняясь от горячей груди. - А мне нравится, - усмехнулся он, немного ослабляя хватку, но в то же время не отпуская совсем, - Так я буду просыпаться быстрее. Я расслабленно выдохнул. Утренние поцелуи - это что-то особенное. Мне всегда казалось, что утром внутри нас витают еще сладкие и легкие грёзы черной, таинственной ночи, а целуя друг друга в первые минуты после сна, мы словно делимся этими мечтами, рассказывая и как будто показывая сокровенное, а наши души соприкасаются через ленивое движение губ. Человек утром - самый настоящий, такой, он есть, и я любил такого Джексона. - Ох, Марк, я буду просыпаться еще быстрее, если твои горячие губы и ловкий язык будут немного в другом месте, - с явным пошлым огоньком в черных глазах промурлыкал Ван. Ащщ, чертов извращенец... Я вставал первым, аккуратно топая до ванны. Возвращаясь оттуда, я снова обнаруживал храпящую тушу в складках одеяла, но уже не лупил его, а щекотал и целовал. Джексон смеялся, как маленькая девочка. Так звонко и неподдельно! И вот, наконец, Ван просыпался. Первое время делал завтрак он, но я решил, что должен быть хорошим, заботливым парнем, и учился готовить сам. Смотрел всякие передачи, где толстые дяди ловко орудуют ножами и подкидывают вверх еду, а она падает к ним точно на сковородки; читал кулинарные книги, написанные, судя по слогу и обращениям, для молодых, совсем недалеких девушек; сам пытался что-то придумать, испортив ой как много еды, но постепенно у меня что-то да выходило! Джексон не смеялся над моими попытками, он радовался и пробовал все, что я ему приносил. Правда, со временем я стал осторожнее, поскольку совершенно не хотел его отравить. Джексон целовал меня и убегал на учебу, а я оставался дома. Пока на улице не было гололёда, я гулял. Пути мои были разнообразны: от книжных магазинов и маленьких кафешек до салонов с дорогими машинами и дегустаций сыров. Джексон говорил: «Занимай себя чем-либо, находи что-нибудь интересное, и потом мы сходим туда». Я скупал книги. Боги, я мог целый день провести в книжном магазине и не заметить, как пролетело время. Я закрывал глаза и выбирал случайную полку в огромном стеллаже, брал книгу в руки, проводя пальцами по обложке и аккуратно придерживая за корешок, после наслаждался хрустом открываемого впервые бумажного волшебства, затем вдыхал этот ни с чем несравнимый аромат: смесь хорошей бумаги, краски для печати, клея и ниток. Но у каждой книги было что-то свое в палитре запахов и ощущений. Уже после я читал аннотацию, и чаще всего так получалось, что приятные на ощупь и имеющие свой неповторимый аромат книги, были самыми интересными. За пару недель я стал постоянным и любимым клиентом в одном хорошем книжном магазине Сеула. Мне полюбилась одна маленькая кафешка недалеко от университета Джексона. В ней было тепло, но не душно, и всегда пахло черничным пирогом. Я ждал там своего парня, иногда читая новую книгу и поглядывая на людей. Кто-то неторопливо прогуливался со своей маленькой собачкой и раздумывал, что приготовить своей семье на ужин, кто-то бежал на свидание с огромным букетом в руках, с наслаждением представляя реакцию своей девушки, а кто-то пинал листья, пропуская время через пальцы и позволяя ему бесследно утекать. Но больше, конечно, я любил смотреть на небо. Каждый день с приближением зимы оно восхищало меня все больше. От голубых, бирюзовых оттенков перетекало к нежно-розовым и светло-лиловым. Я мог смотреть на него часами, следя за медленным передвижением облаков или улавливая кожей прохладный ветер. Иногда небо взрывалось огненно-красным цветом и сильно слепило в глаза, искусно оставляя на сетчатке мутные узоры, но от этого становясь еще прекраснее. Словно лава, текли по нему огромные, плотные тучи и цеплялись за шпили высоток, любуясь своим отражением в спокойной глади воды. Вся эта красота природы сочеталась с моим внутренним состоянием, а когда такое происходит, из души льется песня. Я брал иногда с собой гитару и писал прямо на улице или в том кафе. Легкий полумрак и трепетное ожидание парня после его тяжелого учебного дня сплетались в новых песнях. Постепенно у меня появились слушатели, но я не планировал играть специально для них. Наверно, им это и нравилось. День заканчивался, я поднимал глаза, отвлекаясь от нотной тетради, а передо мной стоял Джексон. Его взгляд часто был тяжелым, уставшим, но стоило мне обнять его, прошептать что-нибудь утешительное, нежно поцеловать, как ему становилось легче. Он не говорил этого. Я просто замечал. Пока не стало холодно, мы прогуливались по вечернему городу, сцепив пальцы в замок. Ван рассказывал про свои успехи в университете, а я внимательно слушал. Дома у него практически не оставалось сил, и он падал на диван. Научившись готовить хотя бы простые блюда, я уходил на кухню, варил что-нибудь. Через пару часов Джексон просыпался, и уже был совершенно другим. Из него снова лилась бешеная энергия, он был готов бегать, кричать, сходить с ума. Я поражался этому. - Мир жесток. Хорошо, что в нем есть чай, кексики и ты, - смеялся он, закидывая еще один испеченный мной шоколадный кекс в рот. Слова, брошенные им в порыве счастья, были простыми, но очень точными и содержащими много смысла. Вечером Джексон отвлекался от целования каждого участка моей кожи (точнее, я его отпихивал) и садился делать домашнее задание. Когда Ван не источал сумасшедшую энергию, когда был спокоен и задумчив, он был очень красив. Джексон хмурился и трогал сережку в левом ухе, не замечая за собой этой привычки. Но в то мгновение, когда он ловил решение задачи, его лицо становилось еще прекраснее. Я тайком наблюдал за ним, делая вид, что читаю книгу, и тихо радовался каждой его победе. Постепенно вытекала ночь из темных закоулков и подворотен, и в городе становилось жутковато без теплых объятий и хриплого сопения рядом. Заканчивался очередной день с Джексоном, и я выдыхал тихое «Спасибо» ему в ключицу. Я был благодарен за то, что он существует, что он со мной. Наверно, я никого никогда так сильно не любил, никогда не был так зависим от человека, что мысль о том, что его может не быть со мной, приводила меня в ужас, я никогда так сильно не желал постоянно видеть, улыбаться и чувствовать кого-либо, как Джексона Вана. Близилась зима, и я решил, что хватит моему парню кататься в холодных вагонах метро. Джексон часто заговаривал о машинах. Он ими восхищался, мог любоваться и находить прекрасное в изгибах металла, запахе выделанной кожи и рычании мощного двигателя, но не имел возможности купить себе хотя бы простой и недорогой автомобиль. Ван выучился на права еще в Китае. Как-то декабрьским воскресным утром, когда город выдыхал клубы пара, растекаясь и прячась в огромных снежных перьях, мы с Джексоном пили чай. Через неделю должно было быть рождество, и Сеул украсился в разноцветные огни, пушистые ели, наполнился запахом свежих булочек с корицей и апельсинового глинтвейна. Я решил, что пора уже отдать свой подарок, потому что Ван последнее время стал опаздывать в университет, а, следовательно, нервничать. Мне было немного боязно и в горле как-то томительно пересыхало, лишь только я начинал открывать рот, потому что я давно не дарил такие большие подарки. На самом деле оставалось только спуститься вниз на подземную стоянку. Там под отдельным навесом стоял уже упакованный (о, как романтично) в огромный красный бант новый, безупречно белый Bentley Continental GTC V8. Его пригнали пару дней назад, и эта чертова машинка не давала мне покоя. - Джексон, пойдем прогуляемся? - неожиданно для себя прохрипел я. Ван отвлекся от кружки чая и улыбнувшись, кивнул, - Только спустимся еще вниз, ладно? Я постарался поскорее одеться, хотя с моими трясущимися руками это не очень-то и вышло. Лифт стремительно опускался вниз. Ха, было интересно отметить, что Джексон уже привык к скорости кабины и только стоял, как-то по-королевски облокотившись на стекло. На его губах играла легкая полуулыбка, а рука нежно приобнимала меня. - Мне нужно кое-что сделать, но для этого закрой глаза, - улыбнулся я, ловя на себе удивленный взгляд. Ван послушно закрыл глаза, я взял его за руку и повел к автомобилю. Чувствуя пульсацию его вен на руке, я понимал, что он тоже волнуется. - Стой здесь и не открывай глаза, - прошептал я ему на ушко и подошел к машине. Убрать навес оказалось непростой задачей, но мною так овладела трепетная радость от того, что я дарю так сильно желаемую Джексоном вещь, что я справился сам. - Это тебе. Открывай, - сказал я, облокотившись на идеально вычищенный капот. И вот он, сладостный миг, то невероятное мгновение, и я поймал этот восхищенный, такой настоящий и наполненный радостью взгляд, когда Джексон открыл глаза. Наверно, с секунду, нет, даже меньше, он просто стоял, осознавая, что перед ним. А потом, как это подобает Джексону Вану, он громко закричал и кинулся к машине, прикасаясь к хромированной, блестящей радиаторной решётке, над которой красовалась эта знаменитая буковка «В» в окружении крыльев, затем подбежал к открытому стеклу, заглядывая внутрь и бормоча что-то себе под нос, дальше аккуратно провел пальцем по линиям металла. Я улыбался, улавливая только отрывки его возбужденной речи: «Мамочки, Бентли... Ах, кожаный руль... Белая...». Когда прошла первая волна восторга, он сообразил, кто же все-таки ему дарит это и кто до сих пор стоит здесь. - Марк... - выдохнул он, подходя ко мне. Я с трудом сдерживал хохот, потому что Джексон был очень смешным в эту секунду. Что-то похожее на маленького щенка, которому дали новую забавную игрушку. - Да, Джексон? - закусив губу и выжидающе, игриво взглянув на своего парня, промурлыкал я. - Спасибо-о-о-о, - закричал Ван и (угадайте-ка, что он сделал) закружил меня в своих объятиях. По полупустой огромной стоянке гулкими, пробирающими волнами распространялся его звонкий, чистый и мой взвинчивающийся, немного хриплый смех. Джексон был очень счастлив. Его черные глаза сияли от радости, и я мог бы утонуть в них, если бы не эти сильные руки. Ему не стоило труда стиснуть меня, чтобы я чуть не задохнулся, и кружить с такой силой, чтобы голова пошла кругом. Наконец, накричавшись и окончательно сгорев от желания сесть за руль «этой красотки», Джексон отпустил меня и кинулся снимать бант. - Я тебя в него сегодня закутаю, - ухмыльнулся он, закидывая на заднее сидение это огромное красное полотнище. Джексон сел за руль. Я сел рядом. Что могу точно сказать: Бентли умеют делать салон. И Джексон это тоже отметил. В звенящей тишине, сдерживая дыхание, стараясь не нарушить эту идиллию, Ван легко провел пальцем по передней панели, выполненной вручную из шпона эвкалипта. Он не верил в то, к чему прикасается, а я улыбался, глядя только на него. - Заводи уже, - усмехнулся я, заметив, что Джексон окончательно завис на этих плавных изгибах дерева, на блеске металла, на ровных и аккуратных стежках по искусно выделанной натуральной белой коже. - Тш, Марк, сейчас, - прошептал он и вставил ключ, закусив губу, чтобы не улыбаться так сильно. Что-то тихо щелкнуло, заговорил мотор. Осторожное, но такое уверенное, хриплое, будоражащее и жуткое урчание, представляющее только часть той невероятной силы, что скрывается под начищенным капотом. Волны двигателя дрожали, плыли на низких частотах, посылая мурашки по телу, тонули в тишине пустой стоянки, стремительно и смело достигая нашего разума. Джексон взглянул на меня и потянулся за поцелуем, вкладывая всю радость, восхищение, что он не мог передать словами, лишь только чувствами. Пушистый снег ровно опускался на улицы Сеула, покидая голубое небо с фиолетово-серыми, легкими тучами, кружился и таял в воздухе. Белый Бентли смело вклинился в поток автомобилей, ловя на себе удивленные, восторженные взгляды. Сначала осторожно, но чувствуя все большую мощь, накрывающую с головой, Джексон ускорялся и кричал от разрывающей его жажды. Сквозь монотонное гудение автомобилей прорывался рык мощной машины и рык сильного человека. Я знал, что все так и будет, и представлял себе эти черные глаза и слышал эти возгласы, смешивающиеся с таким страшным для меня голосом автомобиля. Но ради Джексона я мог потерпеть, наслаждаясь его радостью, что так он сильно выплескивал. Конечно, Ван катался весь день, испытывая, пробуя и выкачивая все из машины. За городом или же в черте его он рисковал, ударял педаль в пол, но не боялся, насыщался скоростью, движением, мощью. А я? Я смотрел только на него. Ни на дорогу, ни на людей и быстро мелькающие здания мне не хватало сил. Слишком было страшно. Чем больше была скорость, тем сильнее на меня накатывали воспоминания, затянутые плёнкой послеаварийной амнезии, тем сильнее покалывало в ступнях, а шрам как-то странно щипало. И только меня охватывал новый приступ, я смотрел на моего Джексона, на то, как сияют его глаза и как звонко он смеется, когда его тело прижимает к сидению от резкого увеличения скорости. И все отпускало. Мы приехали поздно вечером. Ван остановился на том самом месте, откуда выезжал утром, и заглушил мотор. Стало тихо. Давящая тишина резко, без предупреждения накрыла меня, и внутри стало как-то легче без этого рычания. Всю дорогу я пытался унять себя, твердил: «Марк, успокойся, это все ради Джексона. Держись». Но это не особо помогало. - Спасибо тебе, Марк, - прохрипел Ван сорванным голосом, накрыв своей ладонью мою, и нежно сжал ее, - И прости. Я непонимающе поднял глаза. За что «Прости»? Джексон потянулся к моим губам, легко целуя. И больше ничего не нужно. И все мои слова, которые я тихо шептал себе, пока Джексон ускорялся, а шум дороги становился все сильнее, - пустышка. - Я видел, как тебе было сегодня тяжело. Прости меня, - горячим дыханием опаляя губы, прошептал он и устроил меня к себе на колени. Как я уже сказал, Бентли умеют делать салон, но еще у них очень мягкие кожаные сидения... и довольно много места сзади. На подземной парковке всегда было холодно, и наши клубы пара, выдыхаемые сухими губами в порывах наслаждения, мутно и медленно расплывались, оседая на толстых стеклах маленькими каплями. Новое место для встречи наших душ через поцелуи, объятия и глубокие проникновения. Я не стал твердить Джексону о безопасности на дороге, внимательности и осторожности, как это делают назойливые девушки. Понимаю, совершенно неприятно, когда тебя пилят одной и той же информацией, выедая все терпение маленькой ложкой. Я сказал ему просто: «Обещай не уходить так глупо, рано и без меня». Он ничего не ответил, только крепко обнял меня, кивнув головой. Я все больше забывал плохое, неприятное и приносящее только боль в мое сердце. Я все больше запоминал счастливые мгновения и те минуты, когда я громко и искренне смеялся, до глубины души поражался и восторгался, когда целовал до головокружения и видел рассыпчатые неоновые искры перед глазами. Но во всех этих воспоминаниях был Джексон. И я с уверенностью могу сказать, что эти полтора года с нашего знакомства - лучшее, что у меня было. Наверно, это и есть единение душ, когда находишь того, с кем можешь быть искренним и открываться до конца. Наверно, это именно то, что называют любовью. Рождество прошло мило. Ха-ха, серьезно. Джексон подарил мне оранжевый свитер, который я носил только дома и нигде больше. И дело не в том, что он такой весь мягонький, нежненький, и в нем я выгляжу словно мальчик-переросток. Конечно, дело не в этом. Определенно не из-за этого я не могу надеть его в ресторан. Ван не переставал радоваться машине, но он понимал мой панический страх перед рычанием двигателя и ровной полосой зданий за стеклом, поэтому старался сильно не ускоряться. Хотя, с этой машиной такой номер не проходил. Она словно чувствовала высокий потенциал и мощь внутри Джексона, его энергию, которая сдерживалась с большим трудом. Автомобиль плавно, незаметно набирал скорость, а я вжимался в кресло и кусал губы. Ван это замечал и успокаивал машину, утешительно сцепляя наши пальцы в замок и виновато улыбаясь. Новый год мы с ним встретили в большой и шумной компании у нас на квартире. Ведь Джексон очень активный и коммуникабельный человек, поэтому он с легкостью сблизился с многими людьми со своего курса. Было много народу, но я неожиданно для самого себя подружился с несколькими парнями. Среди них был практически всегда улыбающийся модник Пак Джинен, внешне строгий, но на самом деле веселый Им Джебом и милый блондинчик младше нас года на три, которого провел кто-то из этих двух. Вроде бы его звали Ендже, или нет... Он много молчал, стеснялся, но всегда смеялся над всем, что говорил Джебом. Это выглядело забавно. Вечеринку организовал, угадайте кто. Я сначала сильно сопротивлялся, потому что не хотел видеться с людьми, не хотел шума и этих осточертевших взглядов на мои ноги и лицо. Я помню, что много кричал, срывая горло и выкидывая этот тяжелый комок обиды на мир, который я все это время держал в себе. Джексон... Я даже не понял, что он тогда подумал обо мне и обо всем этом. Мне казалось, что он удивится и начнет переубеждать меня, но как всегда я ошибался. Я никогда не знал, что может он сделать. Каждый его шаг и действие могли привести к совершенно разным исходам. И в тот раз тоже все развернулось по-другому. Выслушав мою гневную, огненную, взрывную тираду о мире и боли, что я перенес и почему я такой замкнутый, необщительный, Джексон встал с дивана, подошел ко мне, нежно обняв со спины, и прошептал: «Если ты не хочешь - мы не будем ничего устраивать. Только не нервничай, пожалуйста». Но меня это не успокоило. Видимо совесть или что-то около этого заиграла во мне. Я хотел, чтобы мой Джексон был счастлив. Я согласился с условием, что он приведет нормальных ребят. О, кто бы видел тогда это счастливое лицо... Оно было освещено зимними лучами солнца, отражающимися от посеребрённой дороги и преломляющимися сквозь толстые стекла автомобиля. Но улыбка Джексона была ярче. В ту секунду я еще раз решил для себя, что могу перенести все, лишь бы ему было хорошо. Проблем с едой и алкоголем не было, да и моя квартира достаточно большая, чтобы вместить много людей. Джексон, видимо, сразу сказал ребятам не смотреть на меня сильно вызывающе и относиться дружелюбно, ну или это действительно просто хорошие люди. Несколько парней пришло со своими девушками, и в итоге набралось около пятнадцати человек. Все смеялись и кричали, когда громко взорвались бумажные хлопушки и наступил Новый год, когда вторгся в нашу жизнь новый день, который должен принести еще больше интересного нам. Вокруг был шум и дикие возгласы, но Джексон смотрел мне прямо в глаза, как будто не существовало никого, кроме нас. Он обнял меня, вкладывая всё в свои объятия, и так я еще раз убедился, как сильно Ван меня любит. Я был благодарен судьбе за шанс, выпавший мне, я был благодарен за то, что встретил его. Пять часов безумного веселья и огромного количества литров соджу, водки, шампанского и всяких других видов убийственной для моего организма продукции. Все уходило влёт, но люди были счастливы, и Джексон находился в компании. А это значит, что и я счастлив. Все влили в себя столько алкоголя, сколько было возможно, и вырубились в разных углах моей квартиры. Джексон предложил встретить рассвет вместе. Перед выходом на крышу, я заметил, как мило уснул Джебом на груди того блондина, приобнимая худенькое тело своей тяжелой рукой. У некоторых тоже все идет на лад. Встречать первое солнце вместе с любимым, наблюдать, как тихий, совершенно недвижимый город, покрытый снежной искристой плёнкой, снимает ночную шёлковую накидку и укутывается в теплые красно-розовые лучи, - это поистине волшебно. В такие секунды все затихает, останавливается, и остается только следить за медленно поднимающимся из-за горизонта огненным гигантом и чувствовать сердце держащего тебя за руку в ритме со своим, радуясь новому дню и своему существованию. У Джексона была неделя на отдых, и он решил познакомить меня со своими родителями. Спорить было бесполезно - это я сразу понял, увидев его серьезное лицо. Он очень давно хотел, чтобы его мама с папой увидели меня. Честно, это было самое неловкое чувство на свете. Я прекрасно понимал, что каждый родитель хочет видеть рядом со своим сыном здоровую, красивую девушку, а не покалеченного парня. Но видимо именно от родителей Джексон перенял доброту, заботу и способность понять другого человека. Его милая мама нежно обняла меня, быстро говоря что-то на кантонском диалекте, а отец крепко пожал руку и широко улыбнулся. Джексон сказал мне, что я им понравился, и это были самые приятные слова на свете. В их глазах, улыбках и добрых объятиях я увидел своего парня. И вспомнил своих родителей. Ненадолго нахлынули тяжелые воспоминания. По возвращению домой нас ждала бурлящая, быстрая и увлекательная жизнь. Я перестал задумываться о счастье, а просто отдавался ему и позволял вливаться в мою жизнь. Периодически в моей голове вспыхивали нехорошие мысли о том, что это скоро закончится и что-нибудь обязательно произойдет, что разорвет нас, оставив меня снова одного в дикой пустоте боли и отчаяния. Но Джексон все видел по моему лицу и останавливал этот поток. От его теплых рук становилось легче. Но и он был не всесилен.