Мои любимые детки.

Никаких особых планов у Тывы с утра не было. Встать, не получить пролетающей мимо подушкой по голове. Пригладить расческой каре белых волос, почистить зубы, съесть на завтрак манную кашу и спасти кружку чая от прыгающего по столу брата. Подняться наверх и выглянуть в окно в качестве разведки. Солнце ласково чмокнуло белую макушку, заливая своим нежным и пока что не жарким светом сад под окнами. Яблоня, стоявшая монолитом среди нежной зеленой травки, покрылась белыми и розоватыми цветами, источая приятный аромат весны. Девушка довольно втянула носом запах свежести и покосилась на мольберт в углу. Он незаметно подмигнул испачканными в краске ножками и новым, белым холстом. Собирать по комнате принадлежности для рисования было не так уж и трудно. Кисточки всегда лежали в тумбочке, стянутые резинкой в один большой пучок. Краски кто-то унес к столу с реактивами, но там их легко было отличить от сульфата меди и оксида серебра. Синяя упала на пол и укатилась, поэтому пришлось рыться под столом, пока через ноги перепрыгивали особо веселые родственники, что-то крича про летную погоду, отличную видимость и взлетные способности пододеяльников. Вытаскивать мольберт самой было не удобно, пришлось призвать на помощь подругу. Приморская, которая с утра обычно занималась тем, что пыталась осознать свое сегодняшнее отношение к миру, с радостью откликнулась на просьбу. Как коллега в рисовальном цеху она была неплоха - занималась каллиграфией, могла в один росчерк нарисовать идеальную сосну бонсай, а также обладала хорошей японской тушью для письма. Тушью делилась - ее все равно каждый год присылал в подарок Япония. В ответ он получал шоколадки ручной работы и фигурки оригами на тонкой леске, которые можно было подвешивать к потолку. Сам деревянный мольберт, сколоченный из мореного дуба и поэтому должный пережить жизнь даже в комнате Сибири, тащила Приморская. Зорко вглядываясь вперед и окрикивая бегающих по коридору, чтобы убегали пораньше, она шла первой. Тыва, нагруженная холстом, пачкой краски, палитрой и связкой кистей вместе с бутылкой воды, беременным пингвином передвигалась следом, то и дело локтями ловя отдельные элементы своей поклажи. Так они неспешно продвигались во двор. Мольберт установили практически под окнами, чтобы видна была цветущая яблоня и зеленеющий вдалеке лес. Немного поправив тяжелое сооружение и установив холст, Тыва благодарно кивнула подруге. Приморская оценила вид, открывающийся с выбранной точки и, молча благословив на творчество, пошла обратно в дом. Сегодня она выбрала недолюбливать человечество, а значит пора было устроить уборку в комнате и прилегающем к ней коридоре. Расставить воду и краски пришлось на траве. Тщательно притоптав кроссовком рыхлую землю, Тыва установила все, открыла бутылочку с водой, выдавила на палитру пару пробных оттенков коричневого и зеленого и выпрямилась в задумчивости. Стоило сделать самый главный, самый идеальный и самый продуманный мазок - первый мазок. Поэтому, закусив длинную ручку деревянной кисточки, девушка впала в художественную прострацию. Наличие изящной скульптурной композиции рисования пейзажа не мешала остальным. Новосибирский выбежал из дверей дома с пододеяльником, таща его за собой как флаг социализма. Следом бежала его кавалерия с наволочками - Магаданский и Тверской. У них намечались весенние полетные испытания, которые нельзя было пропускать, ведь они и так часто откладывались из-за дождей. Но вот наконец выдалась нормальная погода. Лететь было решено с высоты. А точнее, с забора. Подсадив главу испытания с руками в пододеяльнике на верхнюю перекладину железного забора, паладины полета стали внимать знаниям. Новосибирский, получше поставив ноги, принял горделивую позу маленького, но симпатичного приведения и стал пытаться что-то сказать. Но так как руки у него были спрятаны в пододеяльник через его ромбическую дырку в центре, выходило с трудом и даже конечности не поднимались на необходимый уровень. В артистической попытке их воздеть к небу, глава полетов вывалился за территорию дома с пронзительным воплем козодоя. Паладины побежали поднимать. От крика очнулась Тыва. Задумчиво посмотрев на то, как поднимают сибирскую авиацию, она перевела взгляд на холст. Первый коричневый мазок, обозначающий ствол дерева, лег на загрунтованный холст. Краска тонкой каплей блеснула под солнцем, тут же смешиваемая с другими оттенками. В недавно купленную гуашь то и дело погружалась длинная кисть, вода из бутылки по капле перелетала в открытые баночки, а задумчивость художницы переросла в сосредоточенность. Окно на первом этаже со скрипом открылось, впуская свежий воздух в дом. Занавеску с шелестом и скрипом поправили, а бедную фиалку поставили поближе, давая ей поймать своими покусанными листами немного питательного солнца. Со шкворчанием на сковороду вылилось масло, в ящике со столовыми приборами начали ожесточенно копаться. Светило сибирской авиации вернулось во двор целым и невредимым вместе с паладинами и пододеяльником, и стало думать, как сделать предполетную речь безопаснее, чем сам полет. Яблоня получалась набросками. Ее старый, потемневший ствол видал уже многое, но все его тяготы и лишения на картине отображать не хотелось. Поэтому в стиле символизма это были больше разнообразные пятна коричневых оттенков, взросшие с низа холста до самого верха и начинающие разрастаться ветками вбок. Яблоня, несмотря на все усилия дома Брагинских, росла мощной и ветвистой, что и требовалось отобразить на картине, как торжество победы природы над человечеством. А человечество тем временем собиралось лезть наверх. То есть, к ветвям этой самой яблони. На этот раз первым решили пустить Магаданского, чтобы он потом подтянул лидера наверх. Уперевшись на чужие спины и безжалостно испортив постановку кадра для пейзажа, парень вскарабкался на первую толстую ветку. Вслед ему закинули его наволочку, потому что негоже без летательного средства на деревья карабкаться. Вторым стали поднимать лидера, все еще спеленутого в возможностях пододеяльником, но готового к деятельности в души. На палитру добавили травянисто-зеленый и белый с красным. Последним на дереве оказался Тверской. Остановившись где-то на втором ярусе дерева, примерно на четвертой от земли ветке, все стали решать, как бы так установить Новосибирского, чтобы он опять не упал. Выпутывать его из летательного средства, конечно же, было нельзя. Но так он заваливался и падал. Под тихий звук порхающей по мольберту кисти, полетчики дружно решили задуматься. На кухне кто-то скалкой бил по столу, перемежая это действие криками о том, что муки слишком мало и все прилипает. В ответ кричали посыпать крахмалом или раскатывать пакетом со льдом. Дискуссия была увлекательна, но удары и шипение сковороды мешали вникнуть в него полностью. К тому же, уже почти полностью были нарисованы цветы на яблоне, и пора было переключаться на небо. Скрипнула дверь, и на крыльцо вышел подышать Ярославский. Заметив, что на дереве намечается что-то интересное, он достал камеру и подошел поближе. Тыва только вздохнула и продолжила набрасывать ярко-голубые мазки неба, размышляя о том, стоит ли добавить на картину чисто художественное облачко. Вода то и дело обволакивала кисточку, отмывая ее от краски, продолжая каплями парить вокруг. Окно третьего этажа на углу дома открылось, выпуская вместе с собой встряхиваемую волчью шкуру и возмущения о том, что пыль лишь подчеркивает раритетность вещи и совершенно точно не мешает никому дышать. Но сильные руки пару раз мощно потрясли шкурой, на всякий случай постучали ей о водопроводную трубу и засунули обратно, приказав тащить следующую. Со вздохом кто-то отправился выполнять указание и откреплять шкуры от стены. Мелодично зазвучали сотни металлических бусин и пластин. Лидера наконец-то прислонили к стволу дерева, держа за ноги на всякий случай. Сократив свою речь на несколько абзацев истории авиации, Новосибирский быстро, но все также пафосно начал вещать о том, как сложно прошла для них эта малоснежная зима. Слушатели, не забывая придерживать чужие колени, согласно кивали. Ярославский под деревом поднял голову и тоже решил просвятиться, для общего образования. На кухне перестали долбать скалкой и перешли к ляпанью ложкой. Лес получался небрежной каймой кружав по зеленым холмам. С легким пренебрежением выписывались сосны и ели, мазки берез и лип прятались за артистичной травой переднего плана. Темной гранью была проведена граница забора, быстрыми движениями кистью вверх взлетели чугунные прутья. Земля содрогнулась от упавшего на нее тела. Тыва, вовремя успевшая увести руку от холста, мученически вздохнула и выглянула из-за мольберта. На земле лежал Новосибирский. Его увлеченно снимал Ярославский, нависнув сверху и намереваясь взять интервью у первого весеннего полетевшего. В общем, все как всегда. В окно на третьем этаже общими усилиями шести рук вывалили медвежью шкуру и стали думать, чем ее бить, ведь отпустить ее не могла ни одна из шести рук. Со скрипом на кухне кто-то открыл духовку. Можно было продолжить рисовать забор. Вторым упавшим, то есть полетевшим по весне стал Магаданский. С наволочкой на руках он рыбкой сиганул с яблони и весело врезался в землю. Тверской обиделся и прыгнул бомбочкой, понадеявшись кому-нибудь таким прыжком отомстить. Но ему всего лишь прилетело в лицо водой с краской, намекая о возникающих у художника проблемах. Ярославский обрадовался количеству интервьюеров, буквально свалившихся с небес, и стал стаскивать их в кучу, чтобы опросить массово. По медвежьей шкуре застучали седьмой рукой с зажатой в ней детской лопаточкой. Сахалин довольно болтал ногами и радовался, ведь его высунул в окно старший брат и разрешил поучаствовать в общей уборке таким важным элементом, как выбивалкой пыли. Якутия такому не радовался, но был слишком сосредоточен на том, чтобы не уронить ребенка и не наступить на половозрелых членов комнаты. С кухни донеслось дружное "Ух!" и с лязгом в жерло духового шкафа встал противень. Защелкала газовая кнопка, кто-то чиркнул спичкой. Тыва почувствовала, как манная каша в животе уже достаточно переварилась и сейчас требовала к себе новых друзей. На восторженное интервью прибежала Липецкая, как врач, и Марий Эл, как сочувствующая. Первая начала думать, кому помощь нужнее, вторая - жалеть всех сразу. В итоге было решено, что на лицо последствия отсутствия мозга, а это значило, что нужны помощники. Ярославского отправили искать физически сильную помощь, а на картину все-таки решили добавить облачко в углу, для красивого контраста с цветами яблони. Помощь пришла с кухни. Ласково отодвинув фиалку, прямо через открытое окно вылезли Карелия и Архангельский, испачканные в муке и тесте. Живо оценив ситуацию, каждый схватил по поврежденному и пошел в дом уже через дверь. Налетавшиеся радостно махали наволочками. Капитана полета пришлось тащить девушкам, ухватив за еще целые подмышки и относительно целые бока. Наверху наконец-то вытрясли медвежью шкуру и стали втягивать ее обратно в дом. Сад у яблони постепенно опустел, если не считать тащущегося к дверям Новосибирского и его грузчиков. Тыва, вздохнув, отошла от картины и критически окинула ее взглядом. Голубое небо сияло, лес чернел своей загадочностью, особо хорошо вышел забор и изящно заполняла треть полотна своим цветом яблоня. Цветущее дерево, окутанное шапкой розовых и беловатых цветов было спокойно, безмятежно и никем не тревожимо. - "Какая нереалистичная картина",- подумала художница и начала складывать краски. Пора было вернуться в комнату и решить, чем еще заполнить этот день - спасением переломанных, поеданием пирожков или уборкой у соседей.