Мои любимые детки.

- Уверен, что все взяли? - На месте все есть, обойдемся,- весьма легкомысленно мотнул головой Псковщина, поправляя на одном плече большой походный рюкзак. Ленинградский вздохнул и нервно сжал пальцы. Он спрашивал одно и то же уже несколько раз, но ответы все никак не успокаивали. Проводить отъезжающих высыпала из нор и комнат вся семья, но слово было за главным их комнаты. Отчасти потому что не было Московской, а отчасти из-за солидарности и понимания. Все же ситуация была не из легких. - Ну, попрощался со всеми?- Псков обернулся на виновника всеобщего сбора, снова поправляя сползающий рюкзак. Новгородский неловко потупил глаза. На самом деле, провожали их обоих, но дело было именно в старшем. Его левая рука, отрезанная в бесчеловечных и якобы научных испытаниях, так и не смогла прирасти обратно. А начавшаяся было бурная регенерация пошла куда-то не туда, из-за чего снова пришлось срезать лишнее мясо. И уже всерьез думать о том, как вернуть брату столь необходимую в быту конечность. Ответ нашелся довольно быстро - просто отправить Новгородского домой, с надеждой, что на родной земле, и вдали от всяких там ученых, он будет чувствовать себя гораздо спокойнее и увереннее. И все пойдет как надо. Теория была сырая, конечно, но ничего другого у них просто не было. А Псковщина вызвался добровольцем-сопроводителем. Потому что кому как не ему. Хоть Новгород и говорил, что справится сам. - Ладно, все будет хорошо...- как будто подбадривая больше себя, нежели уезжающих, покачал Ленинградский головой и обнял братьев напоследок. Толпа родственников, получившая молчаливый сигнал о прощании, тут же смяла всех в один плотный ком сочувствующих обнимашек. Выбираться пришлось изрядно помятыми. До дома, конечно, можно было добраться куда более быстрыми путями, нежели поезда, самолеты и машины. Камчатка щедро предлагал помочь с телепортацией, а в доме всегда можно было открыть дверь - но старички предпочитали действовать по старинке. Да, медленнее, но зато безопаснее. И можно полюбоваться красотами природы и человеческих достижений. Псковский водил не то чтобы хорошо, но особого выбора у них не было. Подождав, пока брат с гордым видом сядет на переднее сидение, с трудом уместившись туда, водитель захлопнул за ним дверь и обернулся на дом. Высыпавшее во двор семейство активно замахало руками на прощание, кто-то даже засвистел. У всех были хорошие предчувствия, и каждый надеялся, что все у двух братьев пройдет нормально. А остальным следовало самим разгребать последствия тех нескольких недель под землей в стерильной чистоте. Машина недовольно заворчала, точно чувствуя за рулем не хозяина, но исправно завелась и даже приветливо моргнула фарами. Это была вишневая ласточка-девятка Тюменского, которую он одолжил - буквально от сердца оторвал и то только с привлечением сторонней силы - для путешествия туда и обратно. Машина старая, конечно, но столько раз ремонтируемая, что уже стала терминатором и могла посоперничать с ним в выносливости и смертоносности. И красоте, конечно. - Пристегнись,- бросил Новгородский, как раз борющийся с ремнем безопасности, который застревал из-за слишком резких рывков и не желал вытягиваться на необходимую для справления с ним одной рукой длину. Псковщина страдальчески закатил глаза. - Точно, я ж забыл, что ты зануда...- проворчал он, глядя на бесполезные попытки, совершаемые с самым серьезным лицом на свете. И перегнулся через сидения, без слов ловя из чужих пальцев непослушный ремень. И застегивая, одним быстрым и плавным движением загоняя в уже давно раздолбавшийся разъем. Новгородский фыркнул и отвернулся, уставившись в окно. Но уши предательски покраснели, выдавая старшего брата с потрохами. Путешествие проходило молчаливо. Новгородский достал какую-то книгу из рюкзака, кинутого на заднее сидение, потратив на это всего лишь полчаса, и теперь сосредоточенно читал, не обращая внимания ни на иногда потряхивающуюся машину, ни на сдавленно матерящегося брата, никак не желающего хоть кому-то в потоке машин уступать перед собой. Всем было спокойно и даже как будто уютно, но что-то невысказанное еще витало в воздухе. Ехать нужно было около девяти часов, так что остановились они всего лишь раз. Абсолютно без предупреждения или каких-то выяснений заранее, проезжая сквозь один из многочисленных небольших городков на их пути - просто съехали на парковку и остановились. Новгород оторвался от книги, поворачиваясь на водителя и вопросительно поднимая брови. - Жрать хочется,- пожал Псковский плечами, нажимая на кнопку крепления ремня безопасности брата и выходя из машины. Хоть они оба и знали, что могут обойтись без еды и день, и два. Но также знали, что для восстановления такого большого количества тканей регенерацией нужно хорошо и сытно питаться. Уши опять начали краснеть, но в этот раз Новгородский только помотал головой и немного неуклюже и сковано вылез из машины. Солнце нежно пригладило встрепанные волосы, ветер прошелся по непривычной футболке, смешливо играясь болтающимся пустым рукавом. Но старший только поморщился, стараясь не смотреть лишний раз туда, где еще недавно была целая и здоровая рука. И дело было вовсе не в физической боли. Городок жил своей жизнью, не обращая внимания на двух заезжих гостей. Май продолжал цвести всеми своими красками буйной зелени, первой сирени и последними тюльпанами. Весна дышала юностью, перерождением и радостью, и оттого только сильнее ощущалось, насколько они, уж если быть честными, старые. Насколько не подходят этой юной весне. Впрочем, как всегда, тяжелыми думами обременен был только старший из двух братьев. Младший уже давно отошел в сторону какого-то придорожного кафе, никак не выделяющегося из точно таких же остальных, и скрылся в темноте дверного проема. Можно было пойти следом и проконтролировать, чтобы их, судя по времени, обед состоял не только из сладостей и снеков, но Новгородский только вздохнул. И остался на улице, сев на один из шатких пластиковых стульев, что стоял у такого же ненадежного и давно уже потертого стола. Покосившийся зонт из линялой красной ткани создавал видимость уюта. Но и так было хорошо. Усталость накатывала волнами, и парень решил на секунду прикрыть глаза, подпирая единственной рукой щеку. Солнце, теплый ветер и легкий гул тишины, нарушаемый лишь шелестом проезжающих мимо машин, убаюкивали не хуже занудных методичек по материаловедению или лекций о строительстве киля корабля. А они все, кто бы как ни храбрился, действительно устали за те ужасные две недели. И не только физически. Сон быстро окутал пеленой, постепенно приглушая звуки вокруг и заставляя голову клониться все ниже и ниже, медленно сползая по ладони. Мысли тихли вместе с шорохом старого асфальта, наконец оставляя в бездне тишины и пустоты. Без тревог, без переживаний и дум - без ничего. - А я думал, я у нас соня,- хриплый голос, теплом коснувшийся кожи, заставил встрепенуться быстрее, чем ведро холодной воды на голову. Псковский тихо и смешливо хмыкнул, глядя на заспанное и удивленное лицо брата, бесполезно пытающееся казаться бодрым и свежим. - Я... Кхм, просто ты долго возился,- не нашел Новгород ничего лучше, как свалить все на других. И не потому, что ему не хотелось признаваться в столь невинной вещи, как легкая дрема теплым майским днем. Конечно нет. Просто дело было в том, кто это сказал. - Добывал тебе пожрать, безрукий,- на стол легла тарелка, доверху заполненная большими кусками не очень аккуратно порезанного шашлыка, сочившегося всеми мясными соками. Две банки с пивом встали рядом. Желудок так некстати напомнил о себе голодной резью, и тянуть с едой не хотелось. Да и все еще была сильна память о пресной больничной еде, и потому на сочное вкусное мясо Новгород практически накинулся. А брат не отставал. Какое-то время тишину разрушали только проносящиеся по трассе машины, шумящие вдалеке люди и едва слышный треск разрываемого зубами мяса. Но вот первичный голод стих, позволяя немного отвлечься от самого факта наличия еды на что-то еще. Например, на того, кто ее принес. - Хорошо, что ты сам ешь,- Псковщина, правда, успел первым. Одним движением пальца открыв зашипевшую банку, он отхлебнул алкоголя - по ощущениям, как раз половину небольшой тары.- Кормить с ложечки я б тебя не стал. - Вот уж и не надо,- ехидно хмыкнул Новгородский.- У меня только руки нет. Невелика потеря!.. Царственно взмахнул он ладонью, как бы предполагая, что подобное случалось с ним чуть ли не несколько раз за год, и решил не отставать от младшего в вопросах алкоголя. И хоть, конечно, пить водителю было нельзя, но никто из них не был глуп - банка пива это вода, по сравнению с тем, сколько им действительно нужно выпить, чтобы опьянеть. Рука машинально потянулась к скудным запасам салфеток, прихваченных из кафе, и даже подхватила одну из них, прежде чем Новгород понял. Чтобы вытереть руки ему нужно было две руки. Брат совершенно не сочувственно давился смехом, глядя на слабые попытки вытереть жирные пальцы, не искромсав салфетку в клочья. Не обращая внимания на уже побагровевшие уши, Новгород старался и старался - а терпение падало с просто катастрофической скоростью. И буквально за секунду до того, как окончательно разочарованный во всем и вся Новгород врезал кулаком по столу, и без того уже дребезжащему и поскрипывающему, за руку его поймали. - Ахаххх... Ну все, харэ, харэ, я ща задохнусь,- помотал Псковщина головой, смаргивая крошечные выступившие от смеха слезинки. Брат еще больше покраснел, поджимая губы и намереваясь выдернуть ладонь из плена, но не преуспевая. - Вот, держи,- младший скомкал буквально последнюю оставшуюся салфетку, немного грубо вытирая чужие пальцы от все еще оставшегося на них жира. И легким щелчком отшвыривая бумажный комок в сторону. Новгород окончательно запунцовел, напоминая теперь скорее помидор, нежели человека, и отвернулся. - ... я бы сам справился...- пробормотал он тихо себе под нос, пряча лицо и глаза. Вернувшийся к трапезе младший только хмыкнул сквозь набитый мясом рот. Аппетит как будто пропал. Точнее, пропало желание снова смотреть в глаза Пскову - ведь эта история теперь явно будет припоминаться ему еще лет пятьдесят, если не сто. И, если начать оправдываться, запомнят еще на дольше. Но как тут промолчать. - Зачем ты поехал со мной?- спросил он вместо этого. Слова сами слетели с языка, почти бездумно, но вернуть их назад было нельзя. Да и не было намерения. Ведь это было то, о чем Новгород думал уже несколько часов подряд. - Мм?- Псковщина ел и на философские разговоры настроен не был. Правда, его моральная часть шашлыка уже закончилась и подъедал он братскую, но совесть его за это не грызла. Но Новгород ждал ответа. Не допытывающе, конечно, но все же доверчиво ожидал, что услышит ответ на терзающий его вопрос. Младший вздохнул, одним глотком допивая вторую, не свою банку пива. - Ну... А как бы я не поехал,- на самом деле, у него самого тоже не было четкого ответа. Он просто сделал это, как и всегда, ни о чем не задумываясь ни на секунду. Также, как искал его по ночным пустынным коридорам центра, как подставлял спину под удары, предназначающиеся для него, и как вытаскивал из-под завалов разбомбленных домов. Это просто то, что он делал всегда. - Да...- вздохнул Новгородский, но скорее машинально, нежели осознанно. Не ему было возмущаться подобным поведением брата. - Ну и...- внезапно нашлось у Пскова продолжение.- Тип... Я тебя там тогда кинул. Не искал пару дней... Хотя надо было... Выходило, как всегда, скомкано и нелепо, и кончики слегка оттопыренных ушей тоже начали краснеть. Псковщина поджал губы и уставился взглядом в исчерченный ветрами и песком пластиковый стол. - Ты не должен был...- не особо уверенно протянул старший. Он и сам не знал, что сказать. По правилам того, как жили люди и как они говорили, конечно, следовало убедить собеседника в том, что он ничего не должен. Все эти отношения это что-то добровольное и не является в прямом смысле ответственностью. Но они и не люди, впрочем. И про себя Новгородский знал, что его все устраивает. И он ничего не хотел бы менять. - Должен,- у Пскова таких сомнений не было. Он поднял взгляд, ненадолго задерживая его на растерянном и неуверенном брате. Новгород поджал губы. - Я имею в виду... - Ты же знаешь, что должен,- Псковщина фыркнул, зачем-то глядя куда-то в сторону.- Я обещал. Новгородский только выдохнул. Тысячу лет назад данное обещание, всего лишь слова, не подкрепленные ничем. Такое можно было и вовсе забыть, сколько слов было сказано за всю жизнь, но не забывалось. Псков обещал. И помнил, несмотря на их взаимные предательства во времена горячей и бурной юности, несмотря на бесконечные осады, стычки и войны, окружавшие их с рождения и до недавних пор, несмотря на время разлуки самостоятельности или тесного соседства. И это многого стоило, уже само по себе. Улыбка невольно расцвела на лице, спокойная и счастливая. Странное чувство беспокойства и невысказанности наконец исчезло, оставляя вместо себя только семейное и почти осязаемое тепло, от которого хотелось улыбаться дальше. - Так вот кто у нас преданный пес,- но не съязвить было нельзя. Псков покраснел, буквально за мгновение заливаясь краской по самые уши, вспыльчиво хватая первое, что попалось под руку. И Новгород рассмеялся, уворачиваясь от пущенной в голову пустой банки из-под пива, пытаясь вдохнуть поглубже и не особо преуспевая из-за рвущегося наружу смеха. Несмотря на всю боль и страх, что пришлось пережить, сейчас парень все равно чувствовал себя счастливым.