Мои любимые детки.

- Женщина! Ты мне объясни, что это за, прости меня Лермонтов, фигня тут творится?! Кто разрешил продавать мои сочинения?! Они мои! - Ну, считай, что так ты возвращаешь тот долг, который никак не можешь выплатить. - Но это же мое творчество! Зачем оно кому-то? - Детям тоже надо писать сочинения по литературе. А опыт прошлых поколений показал, что ты пишешь на пятерки,- с непробиваемым спокойствием сообщила Московская, внимательно одним глазом наблюдая, чтобы подручные продавали, а не ели. Пензенский сделал очень страдальческое лицо, натянул на уши шапку с помпоном и пошел страдать куда-нибудь на природу или поближе к еде. Ярмарка была в самом разгаре. Снег, утоптанный сотнями людей, хрустел под ногами, в воздухе пахло выпечкой, еле уловимым ароматом чая и зимнего русского счастья. Деревья, одетые в строго белое, кружевное и легкое, охраняли голубое, как на картинах, небо. Люди в теплой одежде, пряча щеки и носы за шарфами и воротниками курток, ходили по большой городской площади, где и устроили ярмарку. Дети, укутанные, как колобки, дружно снявшие шапки и варежки, пока родители не видят, бегали между ног, с горящими глазами дегустируя все, что можно съесть. Родители глядели за ними сквозь пальцы, усевшись на лавочках и попивая продаваемый чай. Пластиковые белые стаканчики ровным рядком стояли в ближайших сугробах - сообразительные детки остужали горячий напиток, над которым вился узорами пар. - Так, Магаданский, сколько у тебя уже денег?- поинтересовался главный дипломат и умелица продать все и всем в семье, поправляя выбившиеся из-за ушей пряди волос. Босяк внимательно посмотрел на бумажки. - Много,- решил он, потому что по количеству бумажек вроде бы было много, а считать во время торговли было некогда. Сейчас, когда пыл немного схлынул, появилось время хотя бы просто переговорить друг с другом. - Сколько конкретно?- решила вести более точный бухгалтерский отчет Московская, привставая на цыпочки. Конечно, деньги потом отдавались в общую коробочку, но делились они между детьми по коммунистическому принципу "кто больше работает, тот больше ест". - Много,- надул щеки, как деловитый хомяк, Магаданский, сворачивая купюры и пряча их в карман куртки. Девушка удивленно хлопнула ресницами. - Ты что, боишься, что я отберу?- на возмущенных тонах поинтересовалась она, упирая руки в боки. - Да!- хором ответили все, кто находился поблизости. Московская показала всем язык и отвернулась, решив обидится до глубины души и, как всякая порядочная девушка, ждать извинений, объятий или хотя бы конфет. Но прошла минута, прошла две, а ничего в ее состоянии не изменилось. - Так, а где Тула?- поинтересовалась она еще минуты через три молчания. Новгородский, который следил за тем, чтобы товар всегда лежал на столе и чтобы его не ели, не заплатив, махнул рукой куда-то вправо, где для людей были устроены развлечения в виде снежных горок, сугробов, столба с подарками наверху, а так же площадки под кулачные бои. - Его Псковский туда утащил, драться,- пояснил он свой творческий взмах рукой, не отвлекаясь от подсчета своих денег. У него с экономикой все было хорошо. - Его же там задавят насмерть! Он и драться-то не умеет!- забеспокоилась девушка, которой поручили оставить всех в живых и здоровых. Сам отец где-то гулял и веселился в свое удовольствие. - Значит, придется отложить деньги на гроб,- подумав, разделил Новгородский свою кучку на денег на маленькую и большую. Московская фыркнула. - Да ладно тебе, никто еще от хорошей драки не умирал! Ну... Почти... Были, конечно, случаи там...- задумался Магаданский, потирая подбородок и заодно разогревая его. Мороз стоял не сильный, но на одном месте было холодно. А времени отлучится и купить хотя бы горячий чай не было. - Встречайте добытчика, бабы!- Псковский, перемахнув через ограду, отделяющую зону торговли от зоны развлечений, кинул на стол три ярких мешка. Московская вопросительно выгнула бровь. - Это я один раз залез и два раза всех побил,- пояснил парень, расстегивая куртку. Под ней не было ничего, поэтому перемазанный и раскрасневшийся от драки полуголый Псковский очень заинтересовал стоявших недалеко студенток. - Сказали же, не светиться,- вздохнула Московская, убирая честную добычу со стола и снова аккуратно раскладывая все, что парень уронил. - Пусть тешится,- отмахнулся Новгородский, который привык, что если что-то кому-то запретить нельзя, то лучше разрешить, но под надзором. - Сестренка, сестренка, сестренка!- радостно и очень громко верещащий комок в ярко-синей куртке врезался в Московскую, сбив с ног и роняя на только-только подошедшего за новой бумагой Пензенского. Поэт, у которого было очень поэтическое настроение, то есть по сторонам он не смотрел вообще, упал лицом в сугроб. Музы разбежались куда подальше. - Там братик Тула нашел лошадок, настоящих лошадок! Он шел-шел, а потом лошадка толкнула его хвостом! Сестренка, пойдем покатаемся на... На тройке!- выпалил Сахалин явно заученный и заранее придуманный им текст, глядя на поверженную его радостью сестру. Та что-то невнятно простонала про отбитый копчик и перелом черепа, а из сугроба донеслись красивые проклятия, сказанные самым миролюбивым тоном. Кататься на лошадках, конечно, пошли. Во-первых, это целая тройка лошадей, а на тройке все последний раз катались очень давно. Во-вторых, так захотел ребенок, а, если ему не дать то, что хочет, он может начать орать. В-третьих, торговля все равно уже сбавила темпы. Трое лошадей стояли чуть поодаль от общего шума, идеально белые, как искрящийся снег вокруг. Недовольно фырча и крутя хвостами, они словно ждали кого-то. Запряжены лошадки были в большие сани, расписанные синими, серебристыми и белыми узорами. Бубенцы на упряжках тихо позвякивали от движения лошадей. Людей вокруг не было, а все прохожие просто шли мимо, не обращая внимание на такое чудо. - Какие красивые лошадки,- восхитилась Московская, глядя на животных. К родственникам подошел Тула, некогда потерянный, но теперь найденный, потиравший правую щеку. - Ты чего?- полюбопытствовал Магаданский, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не замерзать. Стрелок фыркнул, выдыхая облачко пара. - Меня лошадь хвостом по лицу ударила. Я теперь правой половины не чувствую, как заморозило,- поделился он, старательно растирая щеку рукой в перчатке. Сахалин, притормозивший из-за количества одежды на нем, догнал основную массу. - Вот! Правда красивые лошадки? Я назвал их Декабрь, Январь и Февраль, как по телевизору!- сообщил ребенок, посмотревший утром фильм "Чародеи". В целом, мальчику было наплевать, что лошадки ему не принадлежали. Поэтому все живое, что появлялось в доме, получало свои имена именно от Сахалина. Поэтому даже у домового было имя и звали его Дядя. Мнение домового не учитывалось. - Очень красивые,- кивнула Московская,- Но тут никого нет, поэтому мы не сможем покататься. Так что пойдем обратно,- в ее голосе слышалась странная и поддельная горесть, адресованная ребенку, и настоящая, собственная, детская, по поводу того, что покататься будет нельзя. - Мы можем одолжить лошадок...- предложил неуверенно Новгородский, почесывая шею. - Покататься и сразу вернуть!- самым честным голосом продолжил фразу брата Псковский, обходя лошадей и глядя, как их привязали к небольшому и явно чисто формальному столбику. - Так! Мы не будем конокрадами и тройкокрадами, и упряжкокрадами, а все пойдем обратно,- решила Московская, хватая слишком деятельного парня за руку и оттаскивая к себе. По пути он случайно задел плечом морду лошади. Та возмущенно взбрыкнула. Бубенцы чисто и тонко зазвонили. Вокруг стало прохладнее. - Краси-иво... Братик, я хочу себе бубенчик!- Сахалин состроил милую мордашку, глядя на Магаданского. Тот погрозил младшенькому пальцем. - Он не наш. Так что смирись. А вообще, я где-то эту тройку уже видел...- протянул он, щуря синие глаза, повнимательнее присматриваясь к лошадям, все еще топчущимся на месте, и саням. Сахалин нахмурился, но реветь на морозе умно не стал, потому что слезы могут неприятно замерзнуть на щеках. - Смотрите, какие красивые новые елочки!- мимо пробежала стайка детей, явно направляющихся к горкам, на пару минут притормозившая рядом. Старшие отвлеклись от проблемы конокрадства. Посмотрев туда, где стояла упряжка и поцокав языками, маленькие побежали дальше. - Красивые елочки,- добавила девочка с санками и вприпрыжку помчалась за остальными. - Елочки?..- выгнул бровь Тула, посмотрев на лошадей. От елок у них не был ничего, разве что белый цвет шкуры сравнить со снегом на лапах елей, но это слишком сложная и непонятная метафора для детей семи лет. - Они не видят лошадок?- спросил Сахалин, дергая Московскую за рукав куртки. Та, тоже пришедшая к выводу, что лошади это не елки, пожала плечами. - Я так и знал, что вы все разнюхаете. Неугомонные создания,- раздалось знакомое ворчание где-то за спиной. Детки обернулись с улыбками до ушей. - Дедушка!- от коллективных объятий Мороз успел увернуться, мигом исчезнув, оставив после себя сноп ярких, искрящихся на солнце снежинок, возникая около лошадей. Обнявшие пустое место дети огорчаться не стали. - Это твои лошадки? Дедушка, дай покататься!- хором попросила детвора, делая умильные глазки. Проблема была в том, что на деда этот способ не работал в силу его устойчивости и общей нелюбви ко всем живым и теплым существам. - Ух ты, лошадки! Генерал, дай покататься!- сзади раздался радостный голос отца, который тоже некими путями вышел к лошадкам, обойдя всю ярмарку. Карманы его топорщились от вкусняшек, щеки раскраснелись на морозе, куртка была распахнута, а шарф вился за спиной. - О, пришло горе на мою голову...- закатил глаза самый старый, но зато самый опасный член странной семейки,- Ладно, залезайте. Вы хоть управлять лошадьми умеете? - Конечно!- отмахнулся Россия с привычным ему легкомыслием, залезая первым и помогая Сахалину. Остальные залезли сами, едва ли не хлопая в ладоши от радости. - Тула, ты не умещаешься. Иди сядь на лошадку,- захихикал Псковский, которому досталось почетное место с краю, откуда лучше было все видно. Стрелок молча показал ему фигу и усадил на его колени Сахалина. - Я их не люблю. А ты толще, чем я, так что иди сам сядь,- вежливо послал он брата. Московская вздохнула и усадила обоих спорщиков на разные концы скамьи. - Давайте еще выяснять, кто тут толще. Толще всех все равно папа, а без него мы не поедем,- решила старшая в детской части семьи. Брагинский подумал, решил, что это будет комплимент, и не стал обижаться. Только хлестнул поводьями, дождавшись, пока лошадей отвяжут. Те заржали и, выдохнув горячий пар из ноздрей, быстро и резко понеслись вперед. Стук копыт и звон бубенчиков раздался вокруг, мороз усилился, и поднялся ветерок, поднимающий в воздух снег, который стал складываться в разнообразные узоры.