Мои любимые детки.

- Просто сидим и не отсвечиваем. И тогда все будет хорошо, просто офигенно, если дверь выдержит... - Не выдержит. - Не будь пессимистом, она должна выдержать!..- уверенным и крайне не оптимистичным шепотом сообщила Московская, которая очень надеялась на дверь, хлипкую, но зато деревянную. А это всяко крепче, чем опилки. - Можем придвинуть к двери шкаф,- предложил Тверской, которому шкаф было не жалко, потому что все его вещи висели на стуле. В шкафу были вещи женской половины комнаты. - В нем сидят Смоленский, Ивановский и Орловский, мы его не сдвинем,- покачала головой Московская, которая была против баррикады двери шкафом с родственниками. Да и пустым тоже, все-таки там и ее вещи лежат. В коридоре раздался непонятный стук, потом удар и звон. Кто-то что-то уронил или разбил, судя по звуку, об стену. Детки тут же притихли, кто-то даже закрыл себе рот рукой. Шаги в коридоре были не столько слышны, сколько ощущались легкой вибрацией воздуха. Свет в комнате не горел, поэтому воображение дорисовывало ужасных монстров и змей по углам, горящие красные глаза и прочие ужастики. Шаги смолкли, а потом в дверь врезалось что-то тяжелое. Дерево дрогнуло вместе с детьми. - Откройте!.. Детки, я знаю... Вы тут! Идемте к папочке!- раздался сладкий и добрый голос, слегка заплетающийся, но в целом понятный. Шкаф явственно задрожал, как и те, кто сидели в самом дальнем углу. Весь дом затих, боясь лишним звуком привлечь к себе внимание. С отцом такое случалось редко, очень редко, что было к великому счастью. Но иногда все же он, сильно разочаровываясь в жизни, напивался буквально до потери памяти, и начал винить всех вокруг. Но в первую очередь он винил себя. А так как кричать на зеркало было неинтересно, он быстро нашел виноватых. А вот виноватые не быстро сообразили, как от этого спасаться. - А ну открывайте!- голос стал намного злее, а в дверь еще раз врезалось что-то очень тяжелое. Дерево треснуло в одном месте, вспучившись, но пока держалось. Правда, ему осталось еще удара два-три от силы. - Если что, у нас есть окно,- предложил Тверской одними губами, кивая на черный провал окна в стене. Ночь уже давно наступила, и все должны были, но никто не рисковал. Лампочка в комнате светила одиноким белым светом. - Высоко,- покачала головой Белогорье, выглядывая из-за спины мага-балагура и тихо сглатывая. Ей совсем не хотелось, чтобы дверь сдавалась, но против чугуна выстоит не всякое дерево. Отец, возможно, и не хотел причинять им боль. Не хотел пугать, не хотел рушить все. Но иногда потаенное зло в нем, которое царит в каждом из нас, выходило наружу. Сахалин называл его Злым Папой. И все соглашались с этим детским, наивным, но верным названием. Это не их отец, это кто-то другой в его душе. Отголоски прошлого, жестокого, кровавого, беспощадного. То, что обрушивалось выжигающей и убивающей волной на врагов, заставляя бежать их в страхе, трепетать от одного имени, теперь легкой тенью падает и на детей. Еще один удар был намного умнее - по замку, предварительно закрытому. Металл протяжно застонал, заскрипел, продавливаясь внутрь. Ручка как-то судорожно дернулась. - Ну что же вы...- осуждающий голос, будто проникающий прямо в мозг, заставляющий от паники терять рассудок,- Плохо прятаться от папочки. Папочка может рассердится! - Ох, пожалуйста...- тихо прошептала Московская, закрывая уши руками, чтобы не слышать скрипа металла и треска дерева, все же ломающегося под напором слишком сильных ударов. Дверь отлетает в сторону от удара ногой, а на пороге стоит кто-то другой. Не отец, нет. И обычно ласковые и добрые глаза холодны, как две льдинки. Может его душа правда замерзла?.. - Пожалуйста... Пусть это будет плохой сон...- Брагинский слишком быстрый для своего высокого роста. Его невозможно обогнуть, постараться убежать. Он все равно догонит, все равно поймает. И сильный удар достается первому, кто попытался как-то сбежать, спастись. Благо, прошел он по касательной, но легкое детское тельце отлетает в стену. - Пусть это будет сон...- лампочка, сухо потрескивая, гаснет, погружая все в полную темноту, лишая ориентации в пространстве, заставляя натыкаться на кровати. Но Ивану это не страшно. Это его дом, тут он знает каждый уголок, в котором можно спрятаться. - Пусть это будет...- кровь брызгает красочными каплями, пачкая пол. К "счастью" ее немного, но любой удар грозится сломать кость или выбить весь дух. К счастью, Брагинский быстро теряет интерес к старым игрушкам. У него много виноватых вокруг и внутри. Всех надо успеть пожурить, пока мозг затуманен пеленой алкоголя и обиды. - Пожалуйста... Папа...