Баронство на двоих

После волнений и мытарств все новоприбывшие — аббатиса, Анна и я, — отправились отдыхать. Прево усиленно взялся за расследование и поместил в подвал и раненого виконта, и его самозваную сестру. Раны де Моллея были несерьёзные, никак не мешали ни заковать в цепи, ни отвечать на вопросы, ни каяться в преступлениях, однако тот не спешил облегчать душу, упорствуя, что эта дама — его благородная сестра, что никаких преступлений за ними нет, что всё это — клевета недоброжелателей, желающих опорочить благородных господ и отобрать их имущество. — Требую герцогского суда! — разорялся он. — Вы в своём праве, герцог решит судьбу этого спора; но я должен сперва разобраться, почему вы осаждали монастырь. Это серьёзное преступление! — прево начал сомневаться, однако внешне оставался таким же уверенным и непоколебимым. — Кто может подтвердить ваше происхождение? — Госпожа герцогиня Анжуйская, моя молочная сестра. — Мы пошлём запрос, если она подтвердит ваши личности… Ваша матушка была кормилицей? Тогда вы точно из благородного рода — только в герцогских семьях принято приглашать кормилиц-дворянок, а не простых крестьянок… — Вот тут вы немного неправы, — вмешался в допрос новый персонаж — аббатиса, до этого тихо стоявшая под дверью подвала и бесцеремонно подслушивающая, опираясь на мою руку; пока Анна проведывала отца, деятельная настоятельница позвала меня вниз, используя как опору и поддержку, и провела к самой допросной. — Господин прево, вы совершенно забыли о том факте, что добродетельная супруга герцога де Анж родилась в семье графа дю Мэн. Там нравы попроще: кормилицу искали среди крестьянок. Разве не так, господин де Моллей? — усмехнулась змеиной улыбкой аббатиса. — Вы и виконт безземельный, ибо граф Мэнский смог пристроить замуж свою любовницу-кормилицу наследника, которая родила ему дочку Катарину, только за нищего рыцаря, дав небольшое приданое. Всё это я знаю от вашей настоящей сестры. Она сильно кичилась своим происхождением, тем, что она — непризнанный бастард графа Мэн. Про вас она отзывалась: «Мать и сама не знала, от кого из сельских кавалеров родился сын». — Но как? Откуда вы всё это знаете, матушка настоятельница? — изумился прево. — У меня было много воспитанниц, и все они болтали без умолку. Я всё для памяти записывала в книгу, иногда перечитывала. На страничке о Катарине де Моллей есть все сведения: с кем дружила, о чём говорила, её мнение и о матери, и о брате, и о приёмном отце, промотавшем приданое, и о родном, обещавшем устроить ей удачный брак и выделить приличную сумму в приданое. — Это всё только слова, ложь и поклёп! — прохрипел виконт. — Да нет, это легко проверить! — жёстко возразила настоятельница. — У меня тут список пансионерок, с которыми дружила ваша сестра, кому поверяла свои тайны и чаяния. И пусть прошло двадцать лет, они смогут и подтвердить мои слова, и опознать Катарину де Моллей! Вы и теперь будете настаивать, что под именем графини Арвед скрывается благородная дама, а не подлая служанка Мартина? — Вот как! — удовлетворённо произнёс прево. — Судя по всему, герцогского правосудия вам не миновать. И вам ещё предстоит ответить, куда девалась ваша сестра... — Это всё поклёп и гнусные инсинуации! — ещё пытался держать лицо де Моллей, но забегавший взгляд, поникшие плечи и скрипнувшие в бессильной злобе зубы ясно выдавали его отчаяние. — Я не желаю с вами разговаривать! — он отвернулся в сторону, закрыл глаза и откинулся на стену, демонстративно застыв в позе «оскорблённая невинность». — Не скажете вы — расскажет ваша соучастница. Ей на плаху идти не захочется. Если она раскается, её ждёт Сен-Лазар или монастырь; а вы, если будете упорствовать, познакомитесь с палачом. Если подтвердится ваше душегубство, — покушение на графа и вашу сестру, — вас ждёт виселица или колесование. — Врёте! Мне могут только отрубить голову. Дворян у нас не вешают и не колесуют! — ощерился де Моллей. — Так то дворян… — усмехнулся прево. — У нас есть показания уважаемой матушки, которые подтвердят полдюжины девиц: вы самозванец, не имеющий к дворянству никакого отношения. Об этом постоянно говорила ваша сестра, вот за это вы её и убили, заменив служанкой. — Мотив налицо, да плюс ещё деньги графа дю Мэн, выделяемые в приданое, — добавила аббатиса. — Вам-то никто ни ливра не дал! Когда вы промотали приданое сестры, осталось только выгодно пристраивать замуж вашу сообщницу и устранять очередного мужа. Сколько раз вы выдавали замуж Мартину? — Да будьте вы прокляты! — взвился обвиняемый, тем самым признавая, что ему нечего возразить. — Да простит вас Господь! Да вразумит и наставит на путь истинный! — ответила на это аббатиса, осеняя крестным знамением беснующегося узника. — Раскайтесь, пустите свет в душу! Перестаньте всех ненавидеть и думать, что все вам должны. Вы и так получили много больше, чем заслуживали. Ваша мать могла всю жизнь прожить в деревне, страдая от позора и терпя поношения из-за рождения ублюдка, а вас судьба баловала: у нее была репутация бедной, но честной вдовы, она стала кормилицей графини, фавориткой графа, родила ему дочь, он выдал её замуж за де Моллея. Тот дал имя обоим детям, а вы, вместо того, чтобы благодарить Господа, принялись злодействовать. — Да что вы понимаете!.. — окончательно сник виконт, и, сколько его ни спрашивали, он не произнёс больше ни слова. — Ну и ладно, — подвёл итоги прево. — Завтра перевезём его в Анжу, там палач живо развяжет рот. А теперь навестим графиню. — Какая она вам графиня… — буркнула настоятельница, выходя из камеры. Она демонстративно опиралась на мою руку, словно совсем без сил, но иногда забывалась и шагала легко и грациозно. Фигура и волосы её были спрятаны под бесформенным монашеским одеянием, однако руки и лицо с тонкими породистыми чертами выдавали, что ей не так уж много лет — сорок пять или сорок восемь на вид, хотя для той эпохи это был солидный возраст. Жаль, что я не имею доступа к памяти Пилар — она точно знала, сколько лет родственнице. Пилар провела в пансионе три года и успела изучить и нрав, и привычки аббатисы, но даже я за эти сутки, проведённые рядом, заметила, что это волевая дама, держащая всё и вся в своих руках. Истинная дочь десятков поколений рыцарей — её даже окрестные вольнолюбивые бароны боялись и почитали. Шествуя вслед за прево с парой солдат, несущих факелы, мы продвигались вглубь замка тёмными коридорами. В неверном свете факелов, разгоняющих мутные тени по углам, я всё ещё любовалась родственницей-аббатисой, но, войдя в камеру к узнице, ярко освещённую восковыми свечами, я впервые заметила: грозная мать-настоятельница на самом деле моложе. Странно, зачем ей это? Почему она стремилась выглядеть старше своего возраста? Зачем она прячет лицо в тени огромного белого убора, зачем хмуро сдвигает брови, морщит лоб и горестно улыбается? Сколько лет она в этом монастыре? Она говорила: помнит то, что было двадцать лет назад. Вот как, значит — попала она туда юной девчонкой, вынужденной уйти в эту обитель, а если ей пост настоятельницы достался столь рано, то ничего не оставалось, кроме как быть грозной и волевой. Помню, была у меня одна знакомая преподавательница истории искусств, носившая очки с простыми стёклами для солидности. Без них она смотрелась сущей девчонкой, студенты не воспринимали её всерьез. Может, и тут так: внешне — грозная старуха, а внутри — утончённая дама?.. Узница, подавленная и испуганная, жалась в углу тесной каморки без окон, оснащённой крепкими дверями и охраняемой парой усатых солдат из отряда прево. Так как формально она считалась графиней, повенчанной в церкви женой графа Арвед, её не стали помещать в подземелье. Её узилищем стала одна из кладовых, спешно освобождённая от ларей и коробов. Кто-то из тюремщиков озаботился принести пару стульев и даже распятие, на которое и молилась в данный момент узница. Молилась истово, фанатично, демонстративно не глядя на вошедших. Скрипа двери и заплясавших бликов от огней факелов нельзя было не заметить, но графиня, стоя вполоборота на коленях перед католическим крестом, страстно шептала слова молитвы и крестилась. Прево минуту полюбовался этим зрелищем, затем вошел в комнату и произнес: — Вы молитесь, молитесь. Не отвлекайтесь на нас, — сарказм так и сквозил в его словах. — Вы такая важная особа, госпожа графиня. Что для вас мы, скромный прево и монахиня? Узница слегка опешила, повернулась к посетителям, попыталась что-то ответить, но под ироничными взглядами смутилась, замялась и опустила голову, словно бы покоряясь судьбе и полагаясь на их волю. Только мне показалось, она скорее изображала слабую и испуганную жертву обстоятельств. Такие дамочки своей мнимой слабостью легко добивались сочувствия и помощи от всех встречных мужчин. Вот и эта, просчитав все возможности, уже изображала раскаявшуюся грешницу. Я не верила ей ни на йоту; аббатиса, судя по улыбке, тоже. Один прево, умудрённый опытом многих расследований, сочувственно взирал на эту обманщицу: — Итак, мы точно установили, что вы Мартина, служанка виконтессы Катарины де Моллей. Вы совершили преступное деяние, выдавая себя за дворянку, пользуясь её именем, соблазнили графа де Арвед, вышли за него замуж. Вы понимаете, что за одно это вас могут отдать палачу? Если очень повезет, вас примет монастырь кающихся грешниц. — Но… — робко попыталась что-то произнести Мартина, но голос её подвел, она откашлялась и продолжила. — Но я ни в чём не виновата. Я с детства прислуживала виконтессе Катарине — вернее, я была её компаньонкой, училась вместе с ней в пансионе, готовила её к замужеству с первым супругом. Да-да, её покровительница, герцогиня Анжуйская, подобрала для неё отличную партию, графа Суваяр. Когда господин виконт забирал нас из монастыря, сообщил эту новость сестре. Катарина не обрадовалась, ей было только шестнадцать, а жениху — сорок шесть, она хотела свободы, счастья, любви. Но господин виконт и герцогиня уже приняли решение: свадьбе — быть. Виконтесса пригрозила брату, что скорее сбросится с башни, чем выйдет замуж за старика, но виконт только засмеялся и посоветовал побыстрее это проделать, так как тогда её деньги перейдут ему. Моя госпожа была столь решительно настроена, что подговорила меня помочь ей бежать. Когда мы остановились на ночь в таверне возле реки, она тихонько удалилась в заросли, переходящие в лес, а я закричала, что она бросилась в воду и утонула. Виконт и работники с таверны пытались нырять в поисках тела, но тщетно — её там не было и не могло быть. Виконт обвинил во всём меня, избил. Сперва он вообще хотел и меня утопить в той же реке, но, подумав, велел переодеться в одежды Катарины и со словами: «Одна девица стоит другой!» отвёз в Анжу и склонил к браку с графом Суваяр. Я же ни в чём не виновата, он угрозами и побоями принуждал меня. Я только спасала свою госпожу. — Это только слова! — выгнул недоверчиво бровь прево. — Чем вы можете доказать, что так и было? Куда подевалась Катарина де Моллей? Пока она не появится и не подтвердит, что жива, мы можем думать, что вы убили её, чтобы завладеть именем и приданым. А это предполагает наказание — эшафот. — Нет-нет! Катарина жива! И она добровольно покинула виконта, не желая выходить замуж за богатых стариков. Виконт просветил, что она недолго будет замужем, быстро овдовеет, а через некоторое время ей подберут еще одного мужа — постарше, чтобы смерть не так бросалась в глаза. Она ужаснулась таким планам, прихватила все свои драгоценности, что были ей подарены отцом, и сбежала. — Как я могу вам верить, если эти слова не подкреплены фактами. Кто видел её живой? Где она жила эти годы? Вы понимаете, что знатная дама долго не может скрывать своё происхождение и имя? Дворянство — это такое общество, где все про всех знают, многие состоят в родстве, связаны между собой. У всех всегда найдутся общие знакомые, друзья друзей. Это вас представил виконт, а ей куда деваться, если в этом герцогстве у неё из знакомых только герцогиня и виконт? Под своим именем её бы быстро нашли, а под чужим без посторонней помощи не спрятаться. У неё не было ни дворянских грамот, ни друзей, способных поддержать. Признайтесь, что она погибла в пути. Может, имел место несчастный случай? — Да нет же, я точно знаю, что она жива! Я её видела лет десять назад в Анжу на ярмарке. Она была в простом крестьянском платье, смуглая и загорелая, как какая-то пастушка, но счастливая и улыбающаяся. Так что живёт она где-то недалеко, в нашем герцогстве. Прево удивлённо покачал головой: — Это всё так зыбко и ненадёжно! Ещё эти ваши замужества... Сколько их было? — Граф Арвед — четвёртый… — тихо произнесла Мартина. — Я не хотела, но кто меня спрашивал? Если бы вы знали, как я раскаиваюсь в своём слабоволии, в том, что не смогла возразить виконту! — Но вы не сильно сопротивлялись, — едко заметила аббатиса. — На вас куча грехов, вам предстоит каяться и молить Господа простить вас. Иначе вас ждёт кара. И на этом свете, и на том. Раскайтесь, дочь моя, поведайте нам всё. Бог милостив, Он видит в каждом сердце, если вы искренне сожалеете, Он поможет и подскажет. Выберите правильный путь! От этих слов Мартина зарыдала и упала на колени перед аббатисой, моля её: — Простите меня, матушка, простите и помолитесь за меня. А я со своей стороны готова искупить прегрешения молитвой и раскаянием. — Погодите молитвой искупать! — возмутился прево. — Прежде, чем вымаливать прощение у Бога, с герцогским правосудием разберемся. Или вы станете запираться? Выгораживать своего подельника де Моллей? Отрицать, что вступили в преступный сговор, заведомо совершая подлог, клятвопреступление и присвоение имени благородной госпожи, вступая в четыре ложных брака, которые завершились тремя смертями ваших супругов? Выбирайте: полное раскаяние и свидетельские показания перед герцогским судом, и тогда вас, возможно, пожалеют, помилуют, сошлют в монастырь. Иначе… Вы будете отвечать вместе с виконтом по всей строгости! А это — позорная смерть на эшафоте. — Я готова! — воскликнула Мартина. — Пишите, я всё скажу! Я буду свидетельствовать! — Даже перед судьями герцога? Обо всём? Даже об убийствах ваших супругов и присвоении наследства? — Даже об убийствах… — окончательно сдалась Мартина, очевидно, решив спасать свою жизнь путём утопления виконта. — Пишите, я всё скажу… Я знаю, под каким именем скрывается Катарина!