Баронство на двоих

После недолгих сборов из ворот замка Рауф выехала карета в сопровождении трёх всадников. Мы с аббатисой провели полдороги за очень содержательной беседой. Сперва сдержанная и молчаливая, после некоторых наводящих вопросов она разговорилась. Всё началось с простого вопроса о Козьем плато: — Матушка, откуда вам известно о таком странном месте? Козье плато… Это такая глушь! — Это давняя история. Вы же не думаете, что я родилась в этом монашеском облачении? И я была юна, безрассудна, влюблена… Я внимательно окинула её взглядом, недоверчиво подумав: «Юна? Быть может! Но влюблена? Как-то сомнительно. Безрассудна? Невероятно!» Сегодня, смотря на эту строгую даму, никто бы не поверил, что она может испытывать подобные страсти и эмоции. Она выглядела как гранитная статуя, сильная, надёжная и непоколебимая в своей вере и благочестии. Даже вынужденная поддержка в этом небольшом обмане с переодеванием в Ореста была для неё нетипичной, словно это не она оказывала покровительство родственникам. Да и какие родственники могли быть у этой мрачной статуи с ледяными глазами… Все сомнения и недоверие я выразила в одном восклицании: — Вы? Безрассудны? Не верю! — Ах, милое дитя, вы так наивны и чисты… — взор аббатисы затуманился ностальгией. — А мир так жесток и безжалостен. Это ваш батюшка де Фарри по великой своей доброте душевной позволял вам все, но не у всех такие родители. Мой отец долгое время враждовал с соседом, не мог поделить заливной луг, поле и мельницу, приносящие неплохой доход. В конце концов два барона помирились и заключили династический договор. Они решили судьбу спорных территорий — те отойдут в виде приданого. Приложением к договору была помолвка детей: меня с сыном соседей. Отца интересовала судьба земель, но никак не моя судьба. Он не прислушался к моим мольбам и стенаниям, его не обеспокоило даже то, что жених был на пять лет моложе, но не это самое страшное. Беда в том, что тринадцатилетний жених плохо разговаривал, часто впадал в буйство или беспамятство — очевидно, был скорбен умом. Но моего отца это не останавливало. Наоборот, он радовался: «Твой долг — родить быстрее ребёнка, а то, что он болен — благо, он долго не проживёт. Учитывая, что он единственный наследник, твоя свадьба принесёт нашей семье неплохой доход». То, что он отдавал единственную дочь слюнявому идиоту, его нисколько не трогало, — аббатиса печально вздохнула. — Пусть Бог простит его. — Какой ужас! — не сдержалась я. — Да, ужас, — печально кивнула аббатиса. — Но ещё больший ужас был оттого, что я давно любила другого. Как раз прошёл год с того момента, как я вернулась из пансиона, маменька вывозила меня на балы и в гости в поисках богатого жениха, а я никого не хотела завлекать в брачные сети. С первой минуты, как только я увидела его… Как только я вошла в наш дом, первым, кто мне встретился, был он. Простой оруженосец моего отца, сирота без денег и земель, сын погибшего рыцаря. У него было только имя — Клермон де Мелло, старый отцовский меч и ярко-синие глаза, располагающее открытое лицо и буйные пшеничные кудри, а ещё весёлый нрав, неунывающий характер и привычки истинного рыцаря: драться — так драться, любить — так любить. Он позже признался, что тоже с первой минуты обратил на меня внимание, но прекрасно понимал, что, не имея ни су за душой, не может претендовать на руку такой девушки, как я. Только эти рассуждения нас не остановили. Он начал ухаживать за мной, планировал дождаться посвящения в рыцари, завербоваться на войну, привезти оттуда богатство и деньги, достаточные для содержания семьи, и только после этого просить моей руки у отца. Нам было по семнадцать, мы были юны и полны надежд. Сейчас я понимаю, что в семнадцать посвящение в рыцари самое подходящее время, но и девице — самый подходящий возраст для вступления в брак. Только один Бог знает, сколько лет молодой рыцарь должен был воевать на полях сражений, осаждать и захватывать города неприятеля, получать контрибуцию, захватывать трофеи и пленников, ждать по полгода за них выкуп. Я была готова ждать его сколько надо — хоть год, хоть два, хоть пять; но мой отец растолковал, что незамужних баронских дочек много, если в семнадцать у меня есть шанс удачно выйти замуж, то через пару лет я стану никому не нужной старой девой. На мои слова, что я всегда буду нужна моему Клермону, он расхохотался и посоветовал проверить, я ли нужна, или моё приданое, и добавил, что нищего зятя не потерпит и не даст за мной и щербатой монеты. Приказал готовиться к помолвке. Я долго плакала и молилась, прося Деву Марию вразумить и защитить. Там, в часовне, меня и нашёл Клермон. Я всё ему рассказала. К его чести, он не отрёкся от меня, не пожалел о приданом, а заверил, что любит меня безмерно и возьмёт замуж хоть босую и нагую. Он пообещал найти место учителя фехтования для малолетних дворян или ещё какую службу, приличествующую знатному рыцарю, но меня в нужде не оставить. Он призвал меня бежать и тайно обвенчаться — только после этого воля отца перестанет надо мной довлеть. Я его так любила, что, ни минуты не колеблясь, собрала немудрёные пожитки в узелок и покинула отчий замок. Мы благополучно добрались до церкви, обвенчались и планировали снять маленький домик в селе, чтобы провести медовый месяц. Я была совершенно счастлива, порхала и пела, поминутно целовала супруга и не могла дождаться ночи. Мы послали покаянное письмо отцу, надеясь, что он примет мой выбор и, пусть даже не выделит приданого, признает брак и нового родственника, тем более Клермон был боец отменный, достойный рыцарских шпор, — аббатиса ненадолго умолкла, собираясь с силами, а затем продолжила: — Где-то через неделю ко мне прибежал мальчишка, которого посылали с письмом в замок, и рассказал, что по округе рыскает отряд злющих латников, всех расспрашивающих и ищущих нас. По описанию гербов на котах* я узнала, что это люди моего отца. Мальчик также сообщил, что предводитель настроен очень воинственно, прилюдно грозился изловить и казнить совратителя. Клермон рвался встретиться и поговорить, но я, зная нрав своего отца, настояла на том, чтобы спрятаться в укромном месте. Вот тогда-то я и узнала от местных крестьян легенду о убежище для влюблённых на Козьем плато. По их поверьям, там обитают феи любви, защищающие тех, кто истинно любит. Стоит беглецам добежать и спрятаться на плато — они будут спасены. Говорили даже больше: те влюблённые, кто побывали на плато, получали благословение духов и фей, жили после этого всю жизнь в любви и согласии. Мы бросились бежать, только было уже поздно, отряд отца почти окружил деревню, но храбрый мальчишка сумел вывести нас потайными тропами сквозь кустарники. Мы быстро пробирались чащобой, у меня почти не было сил, и Клермон нёс меня на руках. Я сопротивлялась и просила его бежать и спасаться, ведь опасность грозила только ему, а мне, любимой дочери, могли только пальчиком пригрозить да обругать, но выйти замуж за нелюбимого уже не могли принудить — я была замужняя дама. Но Клермон не сдавался и не желал меня бросать, всё твердил: «Ты моё сокровище! Никогда тебя не оставлю! Вместе навсегда!», а я вторила: «Вместе навсегда!..» Я верила, что мы успеем добежать до убежища, что мы спасёмся… — аббатиса надолго замолкла, погруженная в свои воспоминания, а я ошеломлённо осмысливала услышанное и только растерянно пробормотала: — Так вот, откуда вы знаете, где Козье плато… — Да, девочка, — ответила родственница, для которой моя принадлежность к женскому полу в моменты наивысшей искренности сыграла положительную роль. — Мы бежали к этому плато, расположенному в двух лье от деревни и монастыря. В то время я совсем не рассматривала лесные тропинки, даже под пытками не смогла бы найти туда дорогу, но у нас был пастушонок-проводник, у нас была наша любовь и вера в чудо. Мы бежали из последних сил, уже видели сквозь ветви первый утёс и подвесной мост… Мы уже поверили, что спаслись… — печально вздохнула аббатиса. — А дальше… — нетерпеливо заёрзала я на жёстких сидениях кареты. — А дальше что? — А дальше всё печально, — аббатиса погрустнела. — Чуда не произошло. Нас догнали почти у самого моста, мы бросились перебегать по шатающимся доскам над пропастью. Я потеряла много сил и не могла идти быстро, да ещё и страх сковал мои члены… Ах, как я себя виню за эту слабость! Если бы я была чуть сильнее и расторопнее, этого бы не случилось… Я пробралась на подгибающихся ногах по ненадёжному мостику, опираясь на руку супруга, а он оберегал меня и прикрывал от всех опасностей. Меня спас, а себя не сберёг. Преследователи, опасаясь, что мы скроемся, выстрелили нам вслед из арбалетов, две стрелы попали Клермону в спину, одна только оцарапала, а вторая пробила сердце. Вот так закончилась моя семейная жизнь, я была замужем ровно неделю и овдовела на мосту у Козьего плато. Как думаешь, смогу я забыть туда дорогу? — А как вы в монастырь попали? Отец сослал? — Нет, сама ушла. Поняла, что не могу жить с убийцей моего любимого под одной крышей, да и другого мужа я не желала. Отец было возмутился и потребовал вернуться к идее с помолвкой с идиотом-соседом, но тут уже я не отступила, пообещав отравить всех причастных к этому сватовству и убийству моего мужа, и вдобавок пригрозила, что объявляю виновником этих смертей его, так как имею право мстить по-своему, по-женски. Такие перспективы ему не очень-то понравились, да и разговоры эти слышали многие, слухи пошли нехорошие. Вот соседи и передумали родниться с нами. Пришлось отцу смириться и позволить мне принять постриг. Тридцать лет я живу в этом монастыре, оплакиваю своего супруга и молюсь за его душу. Двадцать два года прошло с тех пор, как я приняла сан настоятельницы. С тех пор я всегда готова поддержать гонимых и беглых влюблённых, дать убежище в монастыре, усовестить жестоких родителей, организовать венчание, найти новый дом для юных новобрачных; поэтому я очень расстроилась, что Катарина де Моллей не пришла со своей бедой ко мне — я бы ей помогла. — Это так необычно, что вы готовы поддержать беглецов. Но как вы нас с Орестом решились укрывать, ведь церковь это осуждает? — Это мой грех и моё покаяние. В великой злобе я кляла своего отца и весь род его, чтобы его семя пресеклось. С тех пор у нас в семье большие проблемы с наследниками. Мой старший брат в то время был уже женат и имел трёх дочерей, но после этих событий все его дочки болели и умирали бездетными. Только ваша мать смогла каким-то чудом родить вас, но и сама не прожила долго. Мой отец в свои восемьдесят лет умирал и просил у меня прощения, я его простила и отпустила грехи, но вы, его правнуки, ещё несёте печать моего проклятия. Орест вырос изнеженным и не желающим иметь никаких дел с женским полом, да и ты готова переодеться в его одежду и изображать из себя рыцаря и владетельного феодала. Боюсь, что эти проблемы поставят на грань гибели роды баронов де Фарри и де Трай. Я давно раскаялась в тех злых словах, много лет молю Бога простить меня и снять проклятье, но мольбы, видимо, напрасны. Пока ты училась в моём пансионе, я наблюдала и верила, что вы переборете проклятье, заключите удачные браки и нарожаете детей! Это был бы знак, что я отмолила свои прегрешения, и Бог простил меня. Только с Орестом я просчиталась: он любит людей своего пола, мне не дождаться правнуков. Осталась одна надежда на тебя. Помни, девочка, от тебя теперь зависит будущее двух баронских родов, да и с Анной де Рауф надо что-то делать, раз тебе пришлось заключить этот брак. Надеюсь, у тебя хватит силы разрубить этот запутанный узел! — аббатиса закончила свою речь, когда мы уже въезжали в узкие монастырские ворота. Меня так и подмывало сказать, что я тоже люблю свой пол, но, взглянув в полные печали глаза родственницы, я прикусила язык и только кивнула, заверив: — Я приложу все силы! Всё будет хорошо! — а в душе бушевала буря чувств и эмоций, смесь гордости за сильную родственницу, жалость ко всем пострадавшим в этой старой истории и огромная надежда. Надежда, что род де Фарри не прервётся. Я в своём мире была бисексуальна, значит, вполне смогу родить детей, да и и Анна с радостью подарит наследников. Правда, рыцари тут какие-то косматые и дремучие, не тянет что-то назвать такого отцом своих отпрысков. Вот как встречу настоящего принца на белом единороге, так сразу и подумаю о продолжении рода! А пока мне нужно найти Ореста, спасти его, выправить немного мозги и решить эту проблему. За всё то, что натворил мой непутевый братец, он мне будет должен минимум одну услугу — несколько ночей в спальне Анны, если она пожелает родить детей. Вот исполнят свой долг, обеспечат наследниками два баронства и одно графство, а только после этого пусть лелеют свою возвышенную любовь к маркизу или ещё кому. Я буду радоваться свободе, Средневековью и огромному замку Рауф.