Баронство на двоих

Клер де Фарри Утро начиналось жуткой головной болью, такой, что было больно повести глазами в сторону, даже открывать их не было никаких сил. Где и, главное, с кем я вчера так напилась? Знакомых в этой части Франции у меня вроде бы не было. В незнакомых компаниях я себе не позволяла таких вольностей, да и пить без повода… Подобное я сотворила в день получения диплома исторического факультета Сорбонны, ну еще пару-тройку раз на фестивалях исторической реконструкции в компании себе подобных исторических маньяков. Попытка вспомнить принесла новую волну головной боли, надо всё-таки найти в себе силы и дотащиться до машины, там, в аптечке, найдется что-то от головы. «Секиру палача тебе», — буркнул мой внутренний ехидный комментатор; странно, обычно он меня гильотиной подкалывает… Чуть приоткрыв глаза, осмотрелась сквозь ресницы: затемненная комната с голыми кирпичными стенами, узкое окно-бойница, закрытое деревянным щитом с небрежными щелями, пронизанными солнечными нитями, в углу очаг-камин, в другом — сундук, прикрытый волчьей шкурой. По всему полу такие же шкуры изображают коврики. Даже на стене, возле кровати, на которой я лежу, висит несколько шкур, одна из них — медвежья… Интересно, где они в Европе раздобыли такую редкость? И самая замечательная вещь в комнате — это кровать из натурального, плохо обработанного дерева, под пологом, нависающим сверху на четырех опорных столбцах, выточенных вручную, не менее странное и покрывало, и белье — всё было явно ручной работы, будто бы ткач его только недавно снял со станка. Окинув всё беглым взглядом, я подумала, что вчера доехала до какого-то музея, и, видать, нашла здесь единомышленников, раз смогла так расслабиться, что напилась и уснула прямо в исторической экспозиции. Попытки вспомнить, кого я там встретила и где это «там» находится, привели только к усилению головной боли. Помню только, как доехала до Луары, видела издалека мост, к которому дорога спускалась с холма, — и больше ничего, как отрезало. Надо добраться до таблеток… Так, переворачиваемся, ползком к краю кровати… Переведя взгляд на свою руку, заметила что-то странное, что-то меня смущает, но немного отвлеклась на одежду: на мне рубаха тонкого домотканого полотна, коричневый жилет и брюки из плохо выделанной замши, подвязанные странным поясом. Это же в какие ролевки я опять вляпалась? Подползая к краю кровати, заметила колченогий табурет у изголовья с глиняным кувшином и такой же кружкой. Кто-то любезно позаботился, чтобы я не умерла от жажды. Налив напиток, выпила одним духом, вторую кружку уже смаковала не спеша: в кувшине какой-то травяной отвар, снимающий головную боль и проясняющий сознание. Допивая вторую порцию, рассмотрела ладонь, прикидывая, не пора ли посетить маникюршу, на предмет бесцветным лаком пройтись по ногтям и ясно увидела, что не так - моя, ранее ухоженная рука, совсем не моя. Эта рука никогда не видела ухода: ногти просто бесформенны, кожа сухая. От удивления я с грохотом уронила кружку и, содрогаясь от новой волны головной боли, руками вцепилась за свои волосы… И опять шок — моя стильная короткая прическа только из салона превратилась в длинные, ниже плеч неровно остриженные кудри темно-русого оттенка! Что за шутки?! Ну, нарастить мне волосы в бессознательном состоянии — это я еще могу представить, но изменить форму ногтей и рук? Сомневаюсь… Может, не так и неправа была моя мать, говоря, что копание в исторических архивах, воссоздание одежды и оружия тех эпох, а главное — вживание в роль на исторических фестивалях не доведет меня до добра, а скорее — сведет меня с ума. Может, тело мое лечат добрые доктора, а подсознание выдает исторически выверенную картинку, проецируя в голове, как жили мои предки. На грохот в дверь заглянул парень, в серой засаленной одежде и с не менее засаленными волосами, связанными в низкий хвост. Оглянув учиненное мной побоище, он позвал себе помощника: — Пьер! Господин проснулся! Подавай умываться! Господи, да зачем так кричать? Я с удивлением наблюдала, как в комнату прошмыгнул худощавый подросток с медным тазом и кувшином с водой. Первый явно был по рангу старше, он шикнул на вновь прибывшего, взялся сливать мне на руки воду при умывании, предоставив Пьеру держать на весу таз. Через несколько минут, когда я уже вытиралась, а посетившие меня парни ушли, унеся с собой таз и собрав осколки, ко мне в комнату вошла странная пожилая женщина, одетая в простое крестьянское платье шестнадцатого-семнадцатого века. Достоверность этой реконструкции меня уже начинала пугать, еще на моей памяти не удавалось никогда так дотошно отобразить старину, всегда кто-то на чем-то прокалывался, а тут всё соответствует эпохе… Женщина внимательно осмотрела и ощупала мой затылок, натолкнувшись пальцами на большую шишку, обвела по контуру, затем, высматривая что-то в глубине зрачков, произнесла: — Ничего страшного или непоправимого не произошло, в отличие от господина барона. Ваш батюшка сильно расшибся, сломал несколько костей и теперь ему лежать, не двигаясь, очень долго. Он просил вас зайти срочно, как только проснетесь! «Барон? Батюшка? О чем она говорит?» — Ты кто? Где я нахожусь? Какой барон? — от испуга вопросы из меня сыпались горохом. Женщина успокаивающе положила свою мягкую теплую руку поверх моей, большим пальцем нащупывая пульсирующую жилку на запястье, также успокаивающе погладила, отвечая: — Барон де Фарри, ваш батюшка. Вчера вы с ним перевернулись в карете, барон сильно пострадал, а у вас всего лишь шишка, но, видать, удар по голове не минул даром — ваши воспоминания путаются. Но это пройдет со временем. А сейчас пойдемте к отцу. Он хотел поговорить о делах в замке. Какой отец? Какой замок? Хотя имя барона де Фарри насторожило: ехала я на развалины родового замка баронов Фарри полюбоваться, натолкнувшись в архивах на старые документы, подтверждающие происхождение семьи моего отца Альфреда Фарри от старого анжуйского рода баронов де Фарри. Предок во времена революции счастливо избавился от приставки «де», тем самым спасая жизни своей семье от угрозы гильотины. И теперь мысль, что я нахожусь в замке своего предка, барона де Фарри, меня не столько пугала, сколько позабавила. Подумала: «Видать, была авария, и я, приложившись головой, лежу в бреду. Надо использовать все возможности, насладиться моментом, понаблюдать, пока не пришла в чувство». Успокоившись, я обратилась к женщине: — Ничего не помню! Как вас зовут? И кто я? — Я лекарка Лотта, живу милостью господина барона в лесном домике, лечу травами жителей округи и замка, еще у вашей матушки роды принимала. А вы, мой господин, шевалье Орест де Фарри, наследник этого баронства. — Баронство?.. Орест?.. — от удивления глаза у меня округлились, но вспомнив, что всё это лишь порождение бредящего мозга, успокоившись, я попросила: — Проведи меня к барону. Лекарка вышла в темный, пронизываемый сквозняками коридор, прошла десяток шагов, открыла дверь из грубо обтесанных досок с бронзовыми накладками и ручкой, пропустила меня в полутемную комнату, освещенную одинокой свечой у изголовья. Помещение обстановкой сильно напоминало мою комнату: те же шкуры, притворявшиеся ковриками, такой же очаг и пара сундуков, только кровать побольше, да полог над ней побогаче кое-где проблескивал серебряными парчовыми нитями из-под слоя вековой пыли. Лежащий на кровати человек, перебинтованный и укутанный в покрывало, так, что виднелось только лицо с бородкой клинышком, и длинные, до плеч темные с проседью волосы, сейчас мокрые от пота. Такая же болезненная испарина покрывала и лоб барона. Лотта метнулась, намочила лоскут в холодном отваре трав, обтерла лоб и лицо мужчины, затем эту же тряпицу в виде компресса возложила на чело. Мужчина открыл мутные от боли карие глаза, перевел взгляд с лекарки на меня, и отголосок страдания промелькнул в глубине глаз, пробежал по морщинистому смуглому лицу, но, увидев меня, он удовлетворенно выдохнул: — Пилар, дочь моя, подвинься ближе, а ты, Лотта, закрой поплотнее дверь и тоже слушай сюда. Пока Лотта запирала дверь, у меня мелькнула мысль: «То Орест, то Пилар, сначала сын-наследник, теперь дочь… Всё боле и боле странно», — но, чтобы совсем уж удостовериться, я провела рукой по низу живота, и спокойно выдохнула — ничего не изменилось — женщина… Затем, проведя ладонью по груди, я опешила — где мой роскошный третий размер груди, что до двадцати семи лет служил мне украшением, привлекая ко мне любовников и любовниц?.. Под рукой едва ощущались небольшие бугорки, не дотягивающие и до первого номера. Вот теперь я уверилась, что это — другое тело, осталось разобраться во всём этом, собрать информацию и тогда уж решать, что делать дальше. В это время вернулась Лотта и барон продолжил слабым голосом: — Лотта, ты — мудрая женщина, и только тебе я могу доверить свою жизнь и честь семьи. Нам нужна будет твоя помощь, Орест в отъезде, это его ищут все ищейки герцогства, и если узнают, то нас всех казнят, замок сровняют с землей, землю отпишут в казну. Я вчера привез Пилар, она сможет некоторое время изображать наследника, однако ей нужна помощница, а нашим слугам я не могу довериться. Лотта, я могу надеяться на твою помощь? — барон, казалось, пронзал требовательным взглядом женщину, та энергично закивала: — Вы же знаете, я всегда готова помочь! — Теперь ты, дочь моя! — он повернулся ко мне. — Только от твоего благоразумия сейчас зависит судьба нашего рода. Если у тебя достанет сил и ума изображать Ореста месяц-другой, пока эта история забудется, или пока я смогу встать на ноги, чтобы управлять замком, мы будем спасены… А Орест сможет потом уехать путешествовать, и вернется из монастыря Пилар. Ты как, сможешь? Я с осторожностью, пытаясь понять, во что ввязываюсь в этот раз, переспросила: — Что мне надо будет делать? Я сильно ушиблась головой, у меня шишка и провалы в памяти… — растерянное выражение моего лица всегда действовало правильно — лучше всяких слов влияло на собеседника, барон не стал исключением, тут же начав давать объяснения и инструкции, что дальше делать. Из его сумбурного повествования я уяснила, что должна жить как обычный баронский отпрыск: носиться по лесам и лугам на охоту, упиваться вином, приставать к служанкам, присматривать, чтобы слуги работали и не ленились, чтобы арендаторы выплачивали налог вовремя, чтобы доход с парома не утекал мимо баронских сундуков, и еще кучу мелких поручений. Я только с умным видом кивала, Лотта, присмотревшись к побелевшему от боли лицу барона, прекратила утомительный разговор, протянув чашу с отваром, со словами: — Выпейте, это снимет боль и даст возможность поспать, а я пока расскажу наследнику последние новости. — Раз вы теперь мужчина, то и называть вас все должны господин барон или господин де Фарри. Что вы хотите знать? — Всё! Я почти ничего не помню: кто я, какая у меня семья, как слуг зовут, есть ли у меня друзья… — Обычная история, у рыцарей бывали после падения с лошади моменты забвения, однако через неделю-другую всё приходило в норму. Как кстати случилось это падение в реку, теперь все несоответствия в вашем поведении можно списать на удар головой и потерю памяти. А теперь слушайте внимательно: за те полтора года, что вас не было, господин Орест сначала скучал, потом ездил на охоту, затем познакомился с дворянином, проживавшем в герцогском охотничьем доме, и с тех пор он охотился только в той стороне, гостил у своего друга, а недавно и сбежал с ним за пределы герцогства. Он каждый день ездил потайной лесной тропкой мимо моего дома, но, благодаря тому, что лес пользуется дурной славой, безлюдный и пустой, его никто, кроме меня, не видел. Вам остается только жить, не меняя его привычек, выезжать иногда на охоту. Но теперь еще и придется взять на себя обязанности барона по управлению замком. Слуг вы и не обязаны всех помнить, только личных — Пьера и Жана, что прислуживали при умывании. Мы проходили опять грязным холодным коридором, когда из-за поворота послышался тревожный женский возглас и возбужденный мужской голос, настойчиво убеждающий в чем-то. Непонятные обстоятельства, изменения тела, неуверенность в здравом рассудке — это всё вместе выбивало из равновесия, а тут еще эти вопли и споры: их господин пострадал, лежит почти при смерти, в доме везде грязь — я скосила глаз на висящие под потолком гирлянды паутины, развеваемые в такт сквознякам, и кучки пыли по углам, что сильно приближали баронский замок к званию грязного сарая, а слуги и не чешутся. Кажись, я знаю, с чего надо начать управление моим будущим наследством… Резво завернув за угол, возле лестницы наткнулась на молоденькую служанку, тонкую, как тростиночка, что со смехом отгораживалась веником от объятий моего камердинера Жана, засаленного и неопрятного. Фу-у, и это называется камердинером… Увидев меня, он хотел сбежать, однако мой грозный рык: — Стоять! Это что такое? У вас работы нет? Сейчас найду всем занятие! Немедленно собрать всех слуг, а я сейчас проверю: и кто чем занимается, и где нет порядка! Мой небольшой опыт по преподаванию истории в колледже подсказывал, что если я хочу руководить здесь всем, то мямлить и сомневаться нельзя, надо брать всё в свои руки. И, выходя к толпе слуг, собравшихся во дворе, я уже не сомневалась, что попала в прошлое, в замок своего предка, которого и должна теперь спасать. И поверила я в средневековье, только лишь вдохнув один глоток воздуха, приправленного различными запахами и ароматами, вроде запаха немытых тел или разлившейся канализации… На их фоне даже запах преющего конского навоза показался милым. Вот это — настоящее средневековье!