Впотьмах

Глеб никак не мог понять, какое сейчас время суток. Сна не было, аппетита тоже. Бекрев, обещавший заехать с продуктами и сигаретами, до сих пор не появился. Самойлов тенью скользил по квартире, периодически натыкаясь то на углы, то на стены, приобретая все новые и новые синяки. Кое-как добравшись до ванной, он смог почистить зубы и умыться. На мертвые глаза наворачивались слезы, которые он безуспешно пытался сморгнуть, дрожащие руки касались абсолютной темноты. Плечи ныли от усталости, в висках снова запульсировала мучительная боль. Глеб на ощупь добрался до кровати и повалился на нее с прорезавшим невыносимую тишину всхлипом отчаяния. Сил не было. Лишь полное опустошение. Граница непроницаемой пропасти надвигалась все ближе. «Вадик». Память рисовала образ брата, и младший звал его - шепотом, слезами, вздохами. Поднимался к облакам и летел по звездному небу - одинокий, брошенный, больше ненужный. Блуждая во мраке, путаясь в застившей глаза, густой пыли. И срывался в бездну, разлетаясь вдребезги, превращаясь в пепел, покрывая землю беспросветным страданием. Вадим меньше чем через полчаса припарковался возле дома младшего. Спешно поднявшись на третий этаж, подошел к нужной квартире и нажал на кнопку звонка. Прошло долгих пять минут, прежде чем дверь приоткрылась и первое, что увидел старший, были глаза брата. Безжизненные, потускневшие. В них больше не плескалось безграничное голубое небо, в них больше не было света ясного солнечного дня, лишь дождь – серый и тягостный. - Кость, я уже думал ты не придешь. Пожалуйста, отнеси продукты на кухню. Вадим оторопел, окинув взглядом исхудалое тело брата, спрятанное под футболку, надетую наизнанку, с засохшими пятнами какой-то еды. Впалые щеки с трехдневной щетиной, мелкие морщинки в уголках глаз, спутанные немытые волосы, почти прозрачная кожа. Ни много, ни мало – узник концлагеря. Глеб, держась рукой за стену, медленно направился вглубь квартиры, спрашивая на ходу: - Скажи мне, который сейчас час? Глеб, сломленный душевно и физически, маленьким беспомощным мальчишкой предстал перед братом. Вадим, скинув ботинки, последовал за ним. Реальность нахлынула на него всей серьезностью. Сердце щемило от одного вида брата, жалость к нему раздирала сознание. Он неслышно подошел к младшему и обхватил его со спины, обволакивая своим запахом, словно хмельным туманом. - Десять вечера. Глеб замер в теплых руках, его ладони легли поверх пальцев Вадима. Неповторимый, вишневый, сладко-терпкий запах сигарет, которые никто кроме брата не курил, окутал его. Знакомый древесный парфюм и заботливая нежность, свойственная только одному человеку на свете проникли в сердце Глеба, заставляя поверить в невозможное. - Вадик, - едва слышно выдохнул он, пытаясь сглотнуть, вставший в горле влажный ком. Вадим, не в силах проговорить ни слова, уткнулся губами в затылок брата, а затем сполз ласковыми прикосновениями на его шею. - Вадик, это ты? Скажи что-нибудь, – сердце Глеба совершило кульбит и отозвалось сбивчивым ритмом. Тихий горестный всхлип младшего вынудил Вадима заговорить. - Я, малыш. - Боже, Вадик, - Глеб повернулся в объятиях брата, прильнул к его груди, утопая в родном запахе, судорожно вдыхая его. Он осторожно провел пальцами по лицу Вадима и, убедившись, что старший не иллюзия, обмяк в его руках, заходясь в каком-то нечеловеческом, воюще-зверином рыдании. - Я здесь, мальчик мой, здесь, - убаюкивал Вадим младшего, прижимая его пальцы к своим губам, целуя, согревая его измученную душу своим дыханием. Старался казаться сильным и надежным, не давая ни единой слезинки пробиться наружу. Единственное, о чем сейчас мечтал Глеб, это открыть глаза и раствориться в черной глубине спасительного взгляда. - Вадь… Вадик… - младший плачем выдыхал имя брата, и никак не мог совладать с собой, чтобы произнести что-либо еще. Ноги внезапно ослабли и подогнулись и только крепкие руки старшего не давали ему упасть. - Я с тобой, мой хороший, с тобой. Я больше никуда не уйду, - старший усадил брата на кровать и сам сел рядом, не выпуская его из своих объятий. - Я тебя не вижу, Вадь. Я вообще ничего больше не вижу, - шептал Глеб, отдавая брату часть своего горя. - Я ни разу не видел эту квартиру, в которой сейчас нахожусь. Она очень уродливая? Вадим мимолетно скользнул неодобрительным взглядом по неприбранной комнате. - Не очень, но я заберу тебя завтра отсюда. - Куда? – растерянно спросил младший. - К себе. Я больше не оставлю тебя. - Вадик, но у тебя же Юля. Я не смогу жить с вами, - запричитал Глеб, снова начиная всхлипывать. - Просто ты не понимаешь, Вадь… Меня стыдно за стол сажать, и в туалете после меня проверять надо… все ли чисто. Я не могу сам ни одеться, ни помыться, - хрипло, пытаясь пробиться сквозь накрывшую его истерику, говорил Глеб. - Я хуже старика, Вадик. Хуже младенца. Я не смогу при ней, нет… Я лучше один. – Младший попытался выбраться из объятий брата. - Тише-тише… - Вадик не выпустил Глеба из своих рук. - Я развелся с Юлей, мы больше не живем вместе. - Развелся? – удивился младший, не понимая пока хорошо это или плохо. - Как? Почему? – Допытывался он. - Потому что в моем сердце есть место только для одного человека, - Вадим перебирал пальцами непокорные завитки волос брата. - Для меня? – неуверенно поинтересовался Глеб. - Для тебя, родной. Младший перевел дыхание и неловко приблизившись к уху брата, прошептал: - Ты простил меня, Вадь? - Давно. И это простое слово столкнуло неподъемный груз с плеч Глеба. Столкнуло и раздробило его, позволяя младшему выпрямить спину. - А теперь скажи, почему ты не сообщил мне о том, что случилось? - Я боялся, - рана на сердце младшего снова открылась и закровоточила. - После всего… - Глеб осекся и вновь замер на несколько секунд, захваченный шквалом вины. - Я не имел права рассчитывать на твою помощь. – Глеб попытался сделать вдох, но получилось лишь судорожно втянуть воздух. Голос дрогнул и сорвался, горло сжали постыдные слезы, и последнее слово он практически простонал. - Глеб… Глебка… - Вадим гладил брата по спине, пытаясь успокоить. – Не мучай себя больше, не надо. – Старший вытирал подушечками больших пальцев горячие слезы с его щек, разрывая своей любовью душу младшего. Глеб пытался успокоиться под уверенными касаниями Вадима. - Видишь, Вадь, Бог все-таки есть, он наказал меня за всё. В темных глазах старшего блеснули слезы вперемешку с яростью. - Если это делает Бог, то пусть он идет к черту со своей справедливостью. Вадим готов был защищать брата от любого, в том числе и от Бога, и от дьявола, от каждого, кто мог бы обидеть младшего. Вадик прижал его к себе с такой силой, что дыхание Глеба сбилось. - Не надо, Вадь, - попытался отстраниться младший. – Я уже три дня не принимал душ, от меня воняет не пойми чем. - Малыш, ты не должен меня стесняться, я видел тебя в разных состояниях, ты забыл? - Нет. Не забыл. – голос Глеба надломился. - Я все помню. - Хочешь, я помогу тебе помыться? – предложил старший, продолжая поглаживать спину брата, его выступающие лопатки, похожие на крылышки ангела. Падшего, но ангела. - Помоги, Вадь, - Глеб с готовностью ухватился за предложение брата. - Я принимал душ, когда Бекрев приходил… Ну… я просил его постоять за дверью, на всякий случай, а мылся сам, мне неловко было при нем. - Я вымою тебя. - Спасибо, - бездонную пустоту в душе младшего заполнил мягкий вкрадчивый голос брата. Вадим помог Глебу подняться и не спеша дошел с ним до ванной. Включив воду, он стал наполнять ванную. Младший в это время избавлялся от одежды. Сердце старшего сжалось, когда он увидел брата обнаженным. Очередная острая волна сочувствия к младшему захлестнула его. - Глеб, ты хоть что-нибудь ешь? - Иногда ем, но до пожара я слишком долго питался почти одним только виски и антидепрессантами, - младший состроил горестную гримасу и невольно поежился. - Можно мне уже в воду, а то холодно? Вадик поднял брата, невероятно легкого, и посадил его в пенящуюся теплую воду, которая ласково обняла его худое тело. - Глебка, скажи, а тебе больно? – старший поливал Глеба из душа, и намыливал его ароматным гелем. - Ну, глаза… они болят? - Нет, нисколько. Я вообще ничего не чувствую… ничего, кроме страха. Вадим не мог отвести взгляд от глаз брата. Они пугали его своей безжизненностью. Он опустился на корточки, складывая руки на бортике ванной. - Я найду тебе хорошего врача. - Поздно уже, Вадик, - жалко усмехнулся Глеб. - Мне сказали, что сразу надо было делать операцию. Так что я такой теперь буду всегда, до конца жизни. Глеб осторожно сполз ниже, неуклюже вытягиваясь в воде, но Вадим тут же подстраховал его, придерживая руками, беспокоясь, как бы младший не наглотался мыльной пены. - Я найду врача, который возьмется тебя оперировать, и пусть мне для этого весь мир надо будет перетряхнуть. - Это дорого, - подал голос Глеб, но почувствовал, как уверенность брата начала мизерными капельками передаваться ему. - Для тебя ничего не дорого, - старший не сдержался и нежно приник ртом к губам брата. - Глеб, я бы тебе свои глаза отдал, если бы мог, стал бы твоим светом. Губы младшего инстинктивно раскрылись, а низ живота отозвался уже позабытым покалыванием. - За что ты меня так любишь? – не позволив себе сорваться в омут наслаждения, спросил Глеб. - А нужна причина? – Вадик медленным взглядом окинул тело младшего, облизывая губы, но не решаясь касаться смелее. Глеб пожал плечами. А Вадим вспомнил, как влюбился в кудрявого красавца с голубыми бархатными глазами, которые меняли диапазон яркости в зависимости от настроения и цвета одежды, от бледно-серых до ясно-голубых. Как они запирались в своей комнате и предавались бесконечно долгим ласкам, как парили в облаках, захлебываясь такими новыми, еще не до конца понятными, чувствами. Как Глеб ластился к нему - беззвучно и робко, умоляя о продолжении. И Вадик любил его, впервые наполнял собой, медленно, осторожно, боясь причинить излишнюю боль. Придавал своими касаниями младшему смелости, раскрывая его душу, проникая в нее, обмениваясь с братом не сказанными вслух обещаниями. - Тебя когда только принесли из роддома и я впервые взял тебя на руки, то уже тогда понял, что ты мой… Ни мамин, ни папин, а мой. Глеб улыбнулся в ответ дрожащими губами, искренне, но немного устало. - Если бы я не ушел от тебя, то ничего бы этого не случилось. - Расскажешь мне, что произошло? Младший кивнул. - Да, сейчас. И, тяжело вздохнув, Глеб начал рассказывать. Про пожар, про красно-рыжие языки пламени, лизавшие стены, и впечатавшиеся в его сознание на всю жизнь. Про невозможно въедливый запах гари, про страх умереть, не попрощавшись с братом и не получив его прощение. Про то, как жизнь стремительной рекой промелькнула перед глазами, раскидав по разным берегам все плохое и хорошее, поделив на ошибки и на мгновения безграничного счастья. Про то, как женщина, обещавшая любить, исчезла с чуть более сильным порывом ветра, исчезла так же неожиданно, как и появилась. Про друзей, которые всеми способами пытались сбагрить его с рук на руки. Про бесконечную тишину последних двух дней, которую не смел нарушить ни один звонок. Про кошмарные сны, в которых снилось, что он ослеп, а проснувшись, понимал, что это вовсе не сон, что этот кошмар отныне и есть его жизнь, и от осознания этого все обрывалось внутри, и непонятно какая сила удерживала его на самой грани нервного срыва. Вадик прислонился горячим лбом к холодному кафелю, понимая весь ужас произошедшего с братом. Младший всхлипнул и поник, будто поврежденная марионетка. Склонил голову к груди, замирая в позе неподдельного раскаяния. Вадим обнял его, желая утешить, поддержать. Но слезы все же пробились из его глаз и он, зачерпнув ладонью воду, провел ею по своему лицу, пытаясь смыть боль, которая волной пронзающей жалости ударила прямо в сердце. Вода остыла и старший немного отвернул горячий кран. - Вот так, - лицо Глеба исказила мученическая гримаса. И снова глаза Вадима невольно задержались на стеклянном взгляде брата. Разум вопил, что есть мочи: «Этого не может быть…» Он нервно сглотнул и, взяв себя в руки, продолжил мыть младшего. - Я урод, Вадь? Вопрос брата заставил Вадима вздрогнуть. Как и раньше они чувствовали настроение друг друга, так и сейчас Глеб ощутил, что старший рассматривал его. - Глебка, мой, Глебка, - Вадик порывисто прижал брата к себе. Ему захотелось найти какую-то определенную кнопку на теле младшего, нажав которую он смог бы вернуть жизнь его глазам, включить в них свет. Младший кожей почувствовал слезы Вадима. - Не плачь, Вадик. Я могу и дома ходить в темных очках, чтобы не пугать тебя. - Я тебя умоляю, не говори так, Глеб, и… ты прости меня. Я ведь узнал об этом всего пару часов назад, мне нужно время, чтобы… - Чтобы привыкнуть ко мне такому? – продолжил Глеб фразу брата, когда тот замешкался. - Чтобы осознать, - поправил младшего Вадим. - Жаль, что жизнь нельзя перемотать назад и что-то исправить, изменить. - К сожалению, нельзя, - сдавленно проговорил старший, соглашаясь. - Жизнь не дает вторых шансов. - Не злись на меня, ладно? – Глеб провел ладонями по мокрым волосам и через секунду спрятал в них лицо. - Я не злюсь, с чего ты взял? – в голосе Вадима не было ни злорадства, ни осуждения, только желание успокоить, помочь, спасти, уберечь. Он отвел руки брата от лица и невесомо поцеловал его губы. - Не знаю, - Глеб пожал плечами и коснулся пальцами своей щеки. – Сбреешь мне щетину? - Конечно, - отозвался Вадим, прерывая мимолетную ласку. - И будем выходить, тебя еще накормить надо чем-нибудь. - Не надо, - покачал головой младший. - Может просто сваришь мне кофе, так, как ты умеешь? Там кажется был молотый. - Сварю, мое счастье, - Вадик взял с полки гель для бритья и бритвенный станок. - Скорее несчастье, - возразил Глеб. - Будешь так говорить, оставлю без кофе, - старший наклонился к брату и, приблизившись к его уху, мягко задел губами мочку. – Меня бы здесь не было, если бы я не любил тебя. Через пятнадцать минут, Глеб, гладко выбритый, и благоухающий свежим ароматом лосьона после бритья, сидел на аккуратно перестеленной постели, закутанный в одеяло. - Ммм… вкусно пахнет, - повел он носом в сторону кухни и тут же к нему на кровать опустился Вадим с двумя кружками свеже сваренного кофе, от которых поднимался легкий парок. Младший высвободился из одеяла и тут же зябко поежился, но затем протянул руки в сторону брата. - Горячий… подожди немного, - старший поставил свою кружку на тумбочку, а напиток брата помешивал ложечкой, чтобы быстрее остудить его. Глеб кивнул. - До сих пор не могу поверить, что ты приехал ко мне, Вадь. - Глеб, если бы не твое упрямство, то я бы уже давно приехал и забрал тебя, - мягко упрекнул брата Вадим. - Вадик, да пойми ты, мне было стыдно, - воскликнул младший, тяжело опираясь на спинку кровати. - Стыдно за то, что я так поступил с тобой. - Глеб, каждому человеку есть чего стыдиться, и я далеко не идеален, - старший отставил в сторону кружку брата и, поддавшись вперед, взял его холодные ладони в свои руки. - Вспомни девяностые, да из нас двоих ты был паинькой, зато меня куда только не заносили черти. А ведь я знал, что ты волновался, обижался, ревновал. - Но ты же вернулся ко мне. - После твоего передоза, - констатировал Вадим. – Только тогда я понял, что ты значишь для меня, что наш секс не был самоцелью, а был следствием любви. Слишком высокую цену я мог заплатить за все свои глупости, – пальцы старшего коснулись гладкой щеки брата. - Твоя жизнь, это самое дорогое, что у меня было и есть по сей день. - И я тебе нужен вот таким? - срывающимся шепотом проговорил Глеб. - Любым, малыш. Ты мне нужен любым, больным или здоровым, главное живым. - Мне страшно, Вадь, - горестно вздохнул младший. - Я боюсь темноты, боюсь еще больше, чем в детстве. И мне страшно жить дальше. Я как будто умер, но не до конца. Сердце Вадима сжалось от невозможности унять жестокую тревогу брата, изнурявшую его душу, и он припал губами к пальцам младшего. - Я буду рядом. Я теперь всегда буду рядом. Глеб обвел языком вмиг пересохшие губы. - Держи кофе, - Вадик осторожно протянул брату кружку, помогая ему удобнее обхватить ее двумя руками.