Когда одержимость сходит на нет

Вокруг этого озера вечно ходит дурная слава. Облачившись в платье из рваного тумана, она подолгу сидит на стремительно остывающих берегах, опуская прозрачные пальцы в черную воду, без намека на морщинистую рябь. Острая грудь лодки опрометчиво врезается в темную гладь, заставляя идеальную мертвенность зеркала покрыться сетью шелковой паутины. Казалось, сама жизнь здесь податливо угасает: не ходит под тяжестью размеренного течения серебристая рыба, не цветут, пронзительно блистая рассветными оттенками, извечные жительницы местных вод - кувшинки, не вьется крохотными семействами мошкара. У Озера нет прошлого. Нет настоящего. Мрачные пучины навек застыли, мучимые единственно верным чувством, лениво впитывая его по крохотной капле из чернильной синевы заснувшего неба. Голод. Ни один смертный не сможет познать всей красоты и всей болезненной прелести этого великолепного ощущения. Оно потеряло способность быть утоленным много веков назад, и темное наслаждение подобного рода застывает в драгоценных каплях бессмертной воды. Отрываюсь от ленивого созерцания бархатной глади, натыкаясь сонным взором на того самого человека, что рискнул провести отряд гномов прямиком в сердце Озерного города. Очи столь темные, что могут вступить в равную схватку с чернотой пучины. В них тлеет целый карнавал нескрываемых эмоций: столь естественное недоверие перемежается с несвойственным этому сердцу смятением и привычной задумчивостью. Он отстранен и максимально сконцентрирован на тяжелой дороге - каменные гиганты, облепленные зеленой шерстью мха, выступают из туманной слепоты, подобно призракам. Должно быть, много лет назад эти колонны по праву считались прекраснейшими, однако безжалостный поток седого времени не ведает остановок. И вот - некогда великие поверженно лежат посреди омертвевшей воды, зияя отвратительными кусками былого великолепия. - Осторожно! - восклицает один из гномов, заметив вероятность неминуемого столкновения. Опытный контрабандист пропускает этот возглас мимо ушей, все так же спокойно и непоколебимо правя тяжестью деревянной лодки, которая услужливо откликается на его уверенные движения. - Ты что ж это, задумал утопить нас? - требовательно вопрошает король-под-горой, сверля яркостью аквамариновых глаз невозмутимого человека. - Я вырос на этом озере, господин гном, - с долей непозволительного веселья отвечает мужчина, - если бы я собрался вас утопить - то не здесь. Едва сдержав преступный смешок, поворачиваю голову в сторону застывших мрачными статуями гномов. Не знай я наверняка, что угрюмость этих каменных лиц принадлежит моим новым знакомым, решила бы убраться как можно дальше от подобной компании. В ту самую секунду их присутствие вселяло лишь неконтролируемое беспокойство, оплетавшее стальными кольцами ускорившее свой бег сердце. - Ну все, хватит с меня этого дерзкого болтуна! - заключает самый сильный представитель отряда Торина. Его могучие руки напряжены до предела, несмотря на мнимое спокойствие в маскараде сурового лица. - За борт его выбросить - и дело с концом! С уст мистера Бэггинса срывается поистине мученический вздох - ему, как и мне, эта напускная мрачность гномов кажется излишней: - Это Бард. Его зовут Бард. - Откуда ты это знаешь? - Я спросил у него. - Невозмутимо отвечает хоббит, насмешливо прищуривая лукавые глаза. Это было слишком даже для легендарной холодности эльфийского народа. Закрывшись снежной кулисой освобожденных волос, я, стараясь обращать на свою скромную персону как можно меньше внимания окружающих, зашлась тихим смехом. - Плевать, как его звать. - Продолжает уязвленный Ворчун. - Он мне не нравится - вот и все. Седовласый гном, на фоне всеобщего недовольства светившейся удивительным оптимизмом, возражает: - Он не обязан нам нравиться. Он просто хочет заработать. - В этом была доля здравого смысла, однако, мудрые слова не помешали Ворчуну раздраженно закатить глаза. Спустя пару секунд мужчины, собравшиеся плотной группой, принялись ожесточенно спорить об оплате за услуги лодочника. Тихий шепот их голосов не смог достигнуть ограниченного человеческого слуха Барда, однако, от меня не смело ускользнуть ни единое слово. Гномы крайне подозрительны к чужакам - эта аксиома, проверенная веками. Весьма странно, что к представительнице вражеского народа была проявлена прямо-таки чудесная лояльность и понимание. Смею предположить, что редкость подобного этому случая уникальна. Уникальна, как хрупкий лед улыбки эльфийского короля. Его образ неотступно следовал за мною по пятам, являя себя в каждой незначительной мелочи, на крохотную вечность лишая долгожданного покоя и смирения. Я пыталась убедить саму себя, что участь, подобная гниению заживо в подземной клетке роскошного дворца, - ужасна. Однако сейчас, удаляясь от темницы все дальше и дальше, ощущала лишь давящую беспомощность вместо обещанных свободой крыльев. Полет стал былью лишь с ним. Должно быть, я выпала из узора реальности, как это обычно бывает при возвращении к единственно ценным воспоминаниям. Гномы, объятые невыразимым восхищением и тоскою, выстроились на носу лодки, направляя застекленевшие взгляды на вырисовывавшийся в густоте молочного тумана силуэт. Последовав их примеру, я поняла природу подобного чувства. Над мертвой прохладой воды змеилась смертельная белизна. Она окутывала темноту древних колонн обманчивой нежностью своих рук, одновременно с этим, пытаясь заявить права на упрямую черноту Одинокой горы. Никакому злу не хватит сил прорваться через мощь этой природной красоты. Даже низкая серость неба, пробитая золотом солнечных лучей, преклоняла колени перед несокрушимой властью древнего камня. Объятая волной неконтролируемого восхищения, я вдруг поняла, что всем сердцем желаю оказать посильную помощь гномьему королю. Разве есть на этом белом свете нечто, обладающее большей значимостью, чем дом? Желала бы я получить поддержку, отними некто величайшее из сокровищ жизни? У гномов эту драгоценность вероломно украли. Как и у меня. Ведь дом - место, куда с непозволительной силой тянет утомленное бесконечными интригами судьбы сердце. Место, где каждый закуток дорого пространства видится личным раем. Место, от которого душа наполняется живительным соком счастья. Тем проще было принять на веру столь правильную в своей незатейливости мысль. Для меня дом там, где неслышно человеческому слуху ступает нога ледяного Владыки Лихолесья.

***

Ему приятно просто созерцать ее. Едва притрагиваться к нетронутой ласками солнца коже целомудренным взглядом и вдыхать пряный аромат мороза, исходящий от белокурых волос. Острый и горьковатый, идущий вразрез со всеми ранее касавшимися безупречного обоняния эльфа. Никогда за всю вечность королю не удавалось встретить столь неживой красоты. И, все же, с непреодолимым восхищением, позорно явившем себя в глубине оттаявшего сердца, была связана не она. Разве мало на его век приходилось произведений искусства, по ошибке нерадивого мира называвших себя девушками? Ничего. Ровным счетом ничего особенного нет в предательской яркости ее прекрасных глаз. Она просто существует и этого достаточно, чтобы всем существом стремиться к обладанию несбыточной мечтой. В этом желании отсутствует вожделение. Подобное чувство губительно в своей бесконечной порочности - оно ведет лишь в алую завесу пустоты. Король находит неописуемым удовольствие даже от простого нахождения рядом с хрупким воплощением бледной зимы. Не это ли видится Трандуилу в светлом образе холодной эльфийки? Время года, когда лес отказывается подчиняться вездесущему контролю своего Владыки. У него есть власть. Абсолютная в своей неприкосновенности, меж тем, беспомощно преклоняющая гордую голову пред более сильным противником. Увы, даже безупречная длань короля не в силах пробудить нагой и беззащитный лес от вязкой магии зимнего сна. Своенравное время года, пред которым эльф остается бессилен вот уже более вечности. Словно кровавое проклятие, Трандуилу чудится собственный голос. С безупречных губ мелким крошевом льда срывается холод позорного для эльфа имени: - Изабель... Она пришла в этот мир вместе с алыми потеками осени, позволяя простому люду насладиться последними крохами тепла. Несчастная девушка не думала стать чьим-то наваждением, однако, каждое движение длинных ресниц стыдливо отпечаталось в нетленной памяти короля. Владыка был счастлив, что зима покинула летнюю сладость его чертогов. Спустя несколько часов сдержанный король ловит себя в сокровищнице. Средь слепящей яркости драгоценных сокровищ, ему мерещится лишь одно. Бирюза. Камни жадно ловят ласку безупречных алебастровых пальцев, когда король перебирает лазоревую скромность с удивительным трепетом. Он не желает видеть покорность. И не желает поддаваться слепоте безумной надежды. Не сегодня и не завтра, но Изабель вернется к нему. Ведь в этом мире за окровавленными одеждами осенней роскоши является на свет белоснежное одеяние мудрой зимы. Так было всегда. И так всегда будет. И с осознанием этого на губах ледяного короля расцветает летним жаром прекрасная улыбка.