Когда одержимость сходит на нет

Смерть всегда виделась мне ласковой заступницей, что смирно приходит в отведенный ей миг за обреченной душой. В эту поразительно теплую для умирающей осени ночь она явила себя во всем уродливом величии, унося под темным крылом сотни невинных душ. Мара растворилась в замершем от сковывающего ужаса воздухе сияющими всполохами золотого песка. Ее прощальный взгляд красноречивее баллад и песен говорил - это еще не конец нашего знакомства. Едва ли безупречная эльфийская память сможет воспроизвести всю боль и страх, что терзали сердце на протяжении краткого алого мига. Перед глазами то и дело встают лица тех, кого не пощадило адское пекло, выедая жизненные силы и оставляя на некогда здоровых телах жалкие куски обглоданных тканей. Я позволила практически забытой зиме вновь возобладать над неподвластным моей воле телом, чтобы спасти нас обеих - лишь в момент, когда костлявая старуха стоит у порога, начинаешь по-настоящему понимать, как отчаянно жаждешь вкусить жизнь во всем ее многообразии. Изабель взлетела вихрем равнодушной вьюги на крышу полуразвалившейся лачуги безо всяких усилий, как если бы за спиной у девушки трепетали жаждущие знакомства с чернильным небесным шатром крылья. "Одни говорят: мир умрёт в огне..." И он погибал при мне, пожираемый слепяще-яркими языками пламени прямо посреди предательски близкой воды. Огромное чудовище в неистовстве кружило над обреченным городом, раз за разом изрыгая раскаленные потоки неутоленной ненависти, словно желая причинить еще большие страдания. Гигантское крыло создания тьмы попало точно в цель - покатая крыша обещала стать последним, что я сумею узреть перед смертельным падением в окровавленную пасть огня. Нежелание погибать слишком сильно, чтобы вот так просто смириться с участью марионетки, податливо двигающей неловкими руками и ногами вслед за незыблемой волей кукловода. Сколько веков мне уже приходится примерять на себя роль несчастной жертвы обстоятельств? Сколько веков продолжать дожидаться благословения извне? С меня довольно! Белые пальцы хватаются за карниз в отчаянной попытке предотвратить неумолимое падение, пока ноги безустанно скользят по ужасающей своей гладкостью стене. Ни единого выступа, чтобы продлить свое пребывание в таком положении! Руки не в силах удержать вес собственного тела - слабость, вызывающая лишь брезгливость и отвращение, но жалости - ни капли. - Держись! - Сквозь яростный рокот умирающего поселения до меня слабым миражом доносится мужской голос. Одним уверенным движением незнакомец втягивает мое одеревеневшее тело на крышу, откашливаясь от назойливой густоты сизого дыма. На поверку, спаситель оказался тем самым злостным нарушителем закона, что согласился на предложение отряда Торина проникнуть внутрь Озерного города. В его черных глазах - отголоски смертельного пожара, ядовитой порчей стирающего с лица земли пусть не идеальный, но все же дом. - Спасибо, - роняю я, едва придя в себя от созерцания слепой решимости во взоре мужчины. - Всегда рад помочь, - спокойно отвечает он, обманчиво равнодушно скользя глазами по разлетавшимся мелким крошевом черепицы крышам. - Что вы намерены делать? - непреодолимая необходимость перекричать рев донельзя довольного своими деяниями ящера, то и дело бросавшего долгие, удовлетворенные взгляды на черневшую вдалеке Одинокую гору. Мне чудилось, будто дракон грезил себя незаменимым актером на сцене, пока привередливый зритель наблюдал за происходящим из удобного ложа вдали от всей этой тошнотворной грязи, разрухи и насытившейся смерти. - Я собираюсь убить эту тварь. В противном случае, я умру, пытаясь исправить ошибки предков. Это ли не благородная цель? - Испытывающий взор снова скользит по моему лицу, и жаркий румянец заливает щеки. Я чувствую себя недостойной общества этого безрассудно смелого человека. Надоедливой мошкарой. Жалким трусом, то и дело норовившим спасти собственную шкуру. - Вам пригодится моя помощь. - Слова уверенно слетают с горьких губ, смешиваясь с зловонным запахом сожженного тела. Где-то внизу еще одна душа отправилась в чертоги Создателя. - Я не позволю, чтобы погиб кто-то еще! Спускайтесь вниз и постарайтесь выбраться отсюда живой. - Кажется, я не спрашивала вашего совета. Я лишь отметила, что в одиночку вы не справитесь. Я намерена помочь, хотите вы этого, или нет. Бард воздевает глаза к небу, отчаянно ища красноречивого подтверждения собственным словам об эльфийском упрямстве. Однако звездные глаза ониксового шатра отвечают с тем же ледяным равнодушием, как и много веков назад. Едва ли мне удастся вспомнить подробности сложного пути к небольшой колокольне, чей звон наполнял опустевшие улицы удушающей обреченностью. Образ древней тьмы слился в запутанных мыслях с чем-то исполинским и незримым, отчего стрелы, раз за разом выпускаемые умелым лучником, казалось, улетали в бесконечность небытия. Его шкуру не пробить обычными стрелами, и эта отвратительная безысходность заставляла по-прежнему живую надежду корчиться в муках на наших глазах. Победоносный рев чудовища - и мы неумолимо теряем равновесие, ощутимо прикладываясь к деревянному полу. - Все кончено. Спасайся, пока еще есть шанс, - едва слышно шепчет лучник, глядя на бессильное против злобной твари оружие. - Пап! - Мальчишеский крик оглушительно живо разносится над будущим кладбищем. - Баин, что ты здесь делаешь?! - Взрывается отчаянным страхом отцовское сердце. - Почему ты не уехал?! Ты должен был уехать! - Я пришел помочь тебе! - Едва сдерживая рвущийся наружу испуг, прокричал юноша. - Уходи! Его уже ничто не остановит! - Словно подтверждая пропитанные горечью слова, гигант издал очередной громоподобный рокот. - Кроме этого! - Победоносно восклицает юноша, протягивая замершему от гордости отцу огромную стрелу, более всего походящую на копье. - Баин, прошу тебя! Уходи! Я не один... - Красноречивый взгляд в мою сторону. - Пообещай, пожалуйста, пообещай присмотреть за сестрами в случае чего... - Пап... - Послушай меня... Взор, полный молчаливого обожания и печали - кареглазый мальчишка исчезает в черноте люка, отчаянно мечтая о новой встрече с отцом. Если Боги будут милостивы к простому смертному ребенку... Новая брешь в памяти, полная нечеловеческого жара и липкого ужаса. Я - живой лук. На хрупком плече тяжелеет теплая, словно живая, угольно-черная стрела, чья судьба была предопределена много лет назад. Точно так же, как и моя. Сквозь толстый слой страха до моего слуха долетают обрывки шипящих угроз исполинского создания - его царственное внимание, наконец, обращается в сторону дерзнувших бросить ему вызов. Белое тело колотит от мелких иголок ужаса, впивающихся в заледеневшую, несмотря на столь явную близость страстного огня, кожу. Я взяла на себя слишком многое... Да, я самый обыкновенный, жалкий трус, недостойный даже стоять близ истинных героев... И, все же, я здесь... - Спокойнее, - мягко и уверенно говорит мужчина, безо всякого раболепия глядя куда-то за мою спину. Там исходит желчью оживший ночной кошмар. Он прекрасен в своей первобытной красе, и в неземном, уродливом великолепии. Словно падший бог, он волен подчинять незыблемой силе великие королевства и великолепнейшие из миров - неприкосновенный, обряженный в ониксовую чешую, сияющую ярче ночного неба. Столь черную, что сравниться с ней может лишь чернильная ненависть в сердце моей сестры... - Представь, что глядишь на самого дорогого на всем белом свете человека, - бархат мужских глаз гипнотизирует не хуже меда в сладком голосе, - ужас и страх отступают за нерушимую стену... Дорогой человек? Трандуил стоит прямо передо мной, непоколебимо ледяной и извечно равнодушный, окруженный алыми языками бушующей ненависти, будто ореолом. Нет, король изваян не из кристальных застывших вод, а из снежного мрамора - где это видано, чтобы даже самый стойкий айсберг оставался несокрушим перед подобными страстными ласками? Преступно длинные ресницы скрывают истинное великолепие лазоревой пустыни. Пусть безразличной, но до приступа безудержной боли, до мучительного хрипа, любимой. Мираж склоняет голову набок, отчего потревоженное внезапным движением серебро волос колышется вслед за ним. Морок длинных пальцев, увенчанный бесценными перстнями, точно змеями... Я ведь совсем позабыла, какими бывают белые длани, полные сокрытыми в глубине бессмертного сердца томлением и страстью... Свист стрелы - и мой король тает, даруя напоследок бледную тень улыбки... Неправильный мир накрывает благородная тьма, и я лечу в пропасть, так и не увидев поверженного бога смерти, с громким всхлипом врезающегося в пылающую могилу, выстроенную собственной ненавистью и самолюбием. Вокруг этого озера вечно ходит дурная слава. Облачившись в платье из рваного тумана, она подолгу сидит на стремительно остывающих берегах, опуская прозрачные пальцы в черную воду, без намека на морщинистую рябь. Сегодня оно стало алым от крови и горьким от пролитых слез.