Когда одержимость сходит на нет

Долгим терзаниям по поводу выбора дороги прихотливая судьба не приказала жить долго. Что ждало меня, отправься я с остатками отряда Торина к Одинокой Горе? Смею предположить, что внезапно воскресшая гостья бурных восторгов не вызовет, а повиснет камнем на шее у гордого гномьего короля. Меньше всего на свете мне импонировала роль ненавистной обузы, посему, на этом пути я заранее поставила жирный крест. Конечно, у подобных мне людей всегда есть завидная возможность начать жизнь с чистого листа, отринув от прошлых тягот и невзгод и приняв бесконечность одиночества, как нечто само собой разумеющееся. Конечно... Однако жить наедине с самим собой - значит смириться и отпустить все прошлые ошибки и мучительные самокопания, иначе подобная участь будет приравнена лишь к невыносимым пыткам. Рано или поздно собственный разум сведет законного владельца с ума... Пожалуй, я еще недостаточно много натворила бед, чтобы обречь себя на подобное существование. Значит, при кажущейся возможности выбирать из многого, истинное решение было принято давно - отправиться с группкой отчаявшихся людей на поиски мифического убежища, уповая на милость всемогущего Создателя. В любом случае, даже с моими ограниченными знаниями в области целительства, я сумею оказать посильную помощь тем, кто в ней нуждается. Мои глаза непроизвольно цепляются за образ белоснежного скакуна, казалось, явившегося прямиком из преданий об исчезнувших много веков назад единорогах, чья доброта и свет ослепляли пораженные тьмой сердца. На широкой спине животное несло двух всадников, составлявших в своей непримиримой противоположности удивительную гармонию - октябрь и апрель. Тауриэль - дитя света, в пылающем сердце ее плохо скрываемый жар, который, не находя себе иного места, выливается в роскошный шелк огненных волос. Ярчайшая дочь леса, одно присутствие которой растапливает толстый пласт снега... Воплощенный апрель... Леголас? Что можно добавить к одному тому знанию, что принц рожден от ледяного Января? Они - вечные враги весне...Зябкие месяцы, с отражением осенней хладности грома в прекрасных глазах. Интересно, знал ли тот, кто именовал Трандуила в честь цветущей весны о горькой иронии происходящего? Очевидно, нет... Октябрь и апрель...В этой паре явила себя давно забытая гармония. Коль смогут пронести они пламень пылких чувств, столь очевидный даже для незрячих окружающих, помимо них самих, то союз этот будет благословлен самим Эру. Отчего-то подобная уверенность поселилась где-то в дальнем уголке сердца, напоминая о себе одной из тех редких улыбок, что смешивают в себе светлую печаль и безудержную радость. Меж тем, всадники исчезли в алом мареве леса, и липкая пелена спала с запутанных мыслей, обращая рассеянное внимание на происходящее совсем рядом. Как выяснилось позже, наш многоуважаемый контрабандист, а ныне - самый настоящий герой, сумел пережить ужасающую ночь. Опьяненный неверием в целость и сохранность самой великой драгоценности на свете, он до боли сжимал в объятиях тех самых девочек, что бродили некоторое время назад рука об руку с Тауриэль. Немного погодя, к ним присоединился юноша, что несоизмеримо вовремя подоспел с роковой стрелой в руках во время схватки с древним чудовищем. Я завидовала. Нет, не черное чувство охватило вмиг отяжелевшее сердце, а светлое и смиренное, однако, несмотря ни на что, это была самая настоящая зависть. Отвратительнейшее из ощущений - жалость к себе, выедало зудящие глаза туманной пеленой слез. Неужели я не выстрадала возможность иметь семью? Неужели я вот так просто позабыла об отчаянно любимой матери, или слепо обожаемой дочери? Конечно, нет... Я нашла внутри себя огромный ящик, куда до поры до времени бережно собирала бесценные воспоминания, точно гладкий жемчуг на шелковую нить... Разве я не заслужила жалких крох счастья? Немая сцена закончилась удивительно быстро, когда к Барду, ныне именуемому не иначе, как "убийца драконов", подошел отвратительный тип с сальным блеском в черных глазах. В голосе не вкрадчивость, а рабское желание угодить, насквозь пропитанное фальшивым дружелюбием. Такие люди вызывали дрожь отвращения одним своим присутствием, и этот раз не стал исключением. Растревоженное осиное гнездо, именуемое толпой, полностью разделяло мои чувства по поводу данного человека. Со всех сторон слышались яростные выкрики самого нелестного содержания, подтверждающие мои начальные выводы, основанные исключительно на безошибочном шепоте интуиции. Когда же оскорбления приготовились перерасти в кровавую расправу, в неприятный сюжет картины вмешался Бард. Я видела эту незаметную человеческому глазу борьбу внутри сердца мужчины - извечное благородство и бесчестное раздражение вступили в схватку не на жизнь, а на смерть. Ни разу за все жизни я не встречала подобной жажды справедливости, и подобного благоговения беснующейся толпы. Стоило уверенному голосу прервать на корню жестокие обещания скорой смерти, все разом: древние старцы и малые дети, крикливое бабье и суровые мужчины застыли каменными изваяниями, пожирая голодными глазами своего предводителя. Его речи - надежда на возможное спасение. Его разумность - заветная вода для готового разгореться с новой силой пожара ярости. Он восхищал, поражал и заставлял идти за собой. В этом сила лидера. И его талант. Сизые сумерки змеятся над чернильной водой без единого всполоха ряби. Благородный малахит елей более не кажется волшебным, скорее - удушающе зловещим, точно в чаще терпеливо ждет своего часа новая опасность, куда более ужасающая, чем предыдущая. Усталые люди, по-прежнему лелеющие туманную надежду на убежище, бредут по дымчатым хрустким склонам, сбивая дрожащие ноги в кровь. Я едва дышу, чувствуя мерзость дорожной пыли, нарочито нагло вплывающую в натруженные легкие. Увы, я не гном, посему каменистая пустыня, по которой имеет несчастье пролегать наш путь, чудится мне очередным испытанием на выносливость. Одним из. Раскаленный прут боли впивается в обожженную руку, минуя импровизированную повязку из наскоро оторванного рукава эльфийской рубашки. Казалось, этой пытке нет ни начала, ни конца. Оборванные, измученные люди, гонимые, точно скот на бойню, слепой надеждой. Такое ли это добро, как любят описывать барды в своих сказаниях? Когда огромный горб Одинокой Горы оказался к нам непозволительно близко, мы с удивлением и радостью обнаружили то место, куда с таким трудом добирались в течение всего дня. Дейл. Город-призрак, как показалось мне с первого беглого взгляда, не был готов к неожиданному визиту гостей. Полуразрушенный, с ослепленными глазницами окон, он белел кремовыми останками прежних жителей, безо всякой жалости покоящимися прямо на узких улочках. Им повезло еще меньше, чем нам. Дракон унес надежду прямиком внутрь сокровищницы, спалив дотла все людские чаяния и мечты. Это удручающее зрелище душило сильнее пенькового воротника - одно дело слышать о страданиях минувших дней, совсем другое - видеть их собственными глазами. Это место - гигантская могила, слишком иссушенная костлявой смертью, чтобы когда-нибудь быть восстановленной до победного конца. Беженцы валились с ног от жажды и усталости, посему - решение просить гномов о помощи было перенесено на завтрашнее утро. О присутствии тех самых, вышеупомянутых жителей Эребора, спорить не приходилось - жарко натопленные печи внутри горы светились в наступающей мгле янтарем кошачьих очей. Выжил ли сам Король-под-Горой? Возможно... Во всяком случае ответить на эти вопросы мог лишь мудрый рассвет. До самой поздней ночи я помогала всем, чьи страдания еще было можно уменьшить - голова раскалывалась от многочисленных видений увечий, нанесенных безжалостным пламенем, а уши оглохли от непрекращающихся мучительных стонов и звуков рвущейся ткани. Бард навестил меня глубоко за полночь, сочувственно набрасывая на хрупкие плечи теплое одеяло. Темные круги залегли под его глазами, непрозрачно намекая на невеселые думы и перенесенные в недалеком прошлом злоключения. В его руках - кружка воды и кусок хлеба. Желудок призывно заныл, красноречиво напоминая о столь далекой последней трапезе. - Спасибо, - мягко молвит мужчина, не в силах выразить всю степень глубокой признательности. - Глядя на то, с какой страстью ты пытаешься помочь всем и каждому, в душе зажигается огонек надежды. - Я всего лишь делаю то, что должно, - светлая улыбка озаряет лицо. - Пусть это и капля в море. - Тебе нужно поспать, - продолжает он. - Уж что-что, а капельку отдыха ты заслужила. Пристраиваюсь в наименее пострадавшей комнате верхнего этажа, искренне надеясь, что благородный сон тотчас же смежит свинцовые веки. Как оказалось - столь глупое ожидание было очередной ошибкой. Ожившее сердце медленно ворочается в грудной клетке, гулким, почти часовым, боем предупреждая нерасторопную хозяйку о чем-то грядущем. Я слишком устала, чтобы разгадывать рваные загадки собственного тела, посему - просто лежу, разглядывая причудливые узоры деревянного потолка. Завтрашнее утро, должно быть, принесет на карамельных крыльях нечто новое. Нечто незабываемое. По крайней мере, иначе знаки проснувшейся интуиции истолковывать не хотелось.