Когда одержимость сходит на нет

Я отчаянно старалась уйти красиво, до хрустящего звона расправив плечи и высоко подняв раскалывающуюся голову. Один Создатель ведает, сколь непомерно высока оказалась плата за эту ажурную маску напускного равнодушия. Стоит только исчезнуть из поля зрения ледяного Владыки, как раненый зверь с диким, нечеловеческим воем вырывается наружу, призывая нестись прочь от разорванных в клочья несмелых чаяний и робких надежд. "Ты яростно желала стать сильнее, - травя собственные смертельные ранения, безжалостно шепчет разрывающееся сердце, - тебе был предоставлен великолепный шанс для осуществления мечтания. Дерзай!" Вопль гулким эхом отражается от хрупких стенок грудной клетки, вплетается волнами в каждую свободную от боли частицу несчастного тела, давит во сто крат сильнее непоколебимой твердыни Одинокой Горы, разом наваливаясь всей своей пепельной мощью на светлые плечи. Однако внешне, должно быть, равнодушно проплывающие мимо странные в причудливом сходстве с людьми силуэты сумели узреть лишь морозно-бледную девушку с навек застывшим выражением удивительно голубых глаз. Мой мир в неуловимую секунду сжимается до размеров собственного ограниченного разума - и одновременно расширяется до бесконечной пустыни вселенной. Все, за что рано или поздно цепляются наполовину ослепшие очи вбирает в себя глубокие оттенки чернил, непоколебимо плотные и беспросветные. Я задыхаюсь и остервенело рву с шеи удушающий ворот рубахи, грезившийся мне самым страшным грехом на свете. На глаза по-прежнему давит ониксовый мираж незрячести, и я бреду, едва перебирая ватными ногами, подмечая, словно со стороны, как часто приходится натыкаться на шершавую поверхность стен, обессиленно падать и снова подниматься, устремляя весь остаток чаяний на далекий промежуток крепости - туда, где мне наконец-то позволят взорваться фейерверком молчаливого горя. Когда, к величайшему удовлетворению, я достигаю долгожданного пункта назначения, в моем скромном мирке не остается ровным счетом ничего. В оцепенении опускаюсь на каменный пол, отмахиваясь от осиновой дрожи озябшего тела, словно от стайки надоедливых мух. От меня отринули даже ядовитые потоки слез - все попытки прорвать эту плотину безжизненности остаются тщетными. Здесь правит бал нечеловеческое оцепенение: вне времени. Больше не существует ни страшного прошлого, ни исходящего хрипами будущего, только скромность мгновения падает в ластящийся к ледяным стопам океан вечности. Совершенно, до стекольной рези, до хруста безразлично, сколько проплыло мимо оцепеневшей меня. Час? Век? Вся бесконечность разом? Вокруг лишь оглушительная тишина, грозящая вырвать заживо надрывающиеся барабанные перепонки. Мир опустел. В остатке - странная каша из проплывавших тут и там размытых силуэтов, точно вырвавшихся из-за завесы призраков. Я проклята. Только часовой бой проклятого сердца. Нестерпимо гадкое, оно все еще стучит. Назло. Небо великодушно дает насладиться лавандовыми оттенками умирающего дня, когда раскаленное оцепенение решает освободить очередную наивную жертву из приторной сладости равнодушных объятий. Цепляясь за предательскую гладкость беспомощных стен, я поднимаюсь с нагретого пылающим телом пола, дабы в очередной раз узреть бесценный дар Создателя. Ошеломленная, все еще в полузабытье от пережитого несколькими часами ранее, я наблюдаю за мучительной агонией погибающего светила, столь прекрасного в прощальной ласке нежных лучей, что видится живым эфемерным созданием, даже на последнем издыхании пытающимся утешить опечаленную зрительницу бархатом золотистых пальцев. Ладан. Мне не нужно знать, что за существо притаилось в мраморе мнимого величия в нескольких шагах от скупой вменяемости. Чуть слышный шорох его одежд - шаг навстречу ко мне. - Еще одно движение в мою сторону, Владыка, и, клянусь Создателем, спустя миг мое тело будет покоиться на острых скалах, что так дивно украшают равнодушную безжизненность каменной пустоши. Невозможность лицезреть бледность алебастрового лица и мутный лазурит пылающих раздражением глаз по капле вливала позабытые силы в скупую дрожь ослабшего тела. - Мне лишь хотелось, - вкрадчиво начал он, бесшумно делая еще один роковой шаг, уверенный в быстроте безупречной реакции - едва ли эльфу составит больших усилий оборвать на корню любую тщетную попытку позорного побега, - сказать, что прелестная песнь твоего сердца с головой выдает даже самый бережно хранимый секрет. Этот голос - ласкающий разум смелее самых раскрепощенных фантазий и обжигающий больнее ненависти пламени дракона, скрывал в бархатной пустоте жестокую издевку и неподдельное сочувствие. Когда ледяная длань короля осторожно ложится мне на локоть, настойчиво лишая возможности оборвать никчемность отвратительного существования, мучительная агония заявляет свои права на искалеченный и исковерканный разум. Холодность его прикосновения становится последней каплей грозящего разорвать на куски безумия. Вкладывая в хлесткий удар все богатство горького букета душащих эмоций, я резко разворачиваюсь к ожившему изваянию, запечатлевая раскаленный поцелуй пощечины прямиком на мраморной поверхности нечеловеческого лица. - Как театрально, - бесстрастное спокойствие в обволакивающем меде не дрогнувшего голоса пугает во сто крат сильнее. - Ты закончила? - Я думаю, в удивительном умении блистательно играть на зрителя вы сумеете с легкостью меня обойти, Владыка. Только ваше бахвальство выглядит крайне жалко. Не стоит забывать, что в этом мире блистательного короля от шута отделяет лишь шаг. - Тот же шаг отделяет меня от тебя. - Вы говорите шаг? Прошу простить мою незрячесть, но мои глаза цепляются лишь за непреодолимую пропасть. - Достойно похвалы, прекрасная Изабель, - в полузабытье наблюдая за медленным приближением ангельской длани, я готова взвыть от безысходности. - Никогда не стоит забывать своего места. Эти длинные пальцы так заботливо скользят в белокуром водопаде чужих волос, безуспешно пытаясь согреться недоступным огнем чужого сердца. Проклиная вызывающую безумное отвращение слабость, я клещом цепляюсь за бесценную роскошь серебряных одежд, словно боясь рассыпаться горсткой сизого пепла от драгоценной ласки любимых рук. Интуиция покорным домашним псом затихла, стоило только синеокому мужчине приблизиться на расстояние чужого дыхания. Я знала, что в очередной раз выступаю для него в набившей оскомину роли живой игрушки - ах, этот удивительный блеск стеклянных глаз и смущенный румянец на нежных щеках! До боли хорошенькая марионетка, забавляющая придирчивого кукловода слепым в странной непокорности желанием оборвать шелк полупрозрачных нитей. Я подарю желанный огонь этой ночи себе, чтобы наутро раствориться туманной дымкой задолго до мучительного восхождения светила. Трандуил не успеет выказать даже малой толики презрения - одна из сотни страстных обожательниц исчезнет задолго до того, как томительную страсть заменит оголодавшая скука. Когда его уста мягко, почти по-отечески, касаются спекшихся от судорожного волнения губ, я вдруг до остервенелого страха осознаю, что готова пройти все круги вверенного мне личного ада по новой, лишь бы Трандуил вновь соизволил даровать жалкие крохи тепла моему изголодавшемуся по взаимности сердцу. Едва ли я понимаю, что за ужасы осмеливаюсь творить, бессовестно вкушая податливую мякоть запретного плода, когда бесстрашно позволяю тонким пальцам скользить по бесценным нитям серебристых волос короля. На краю сознания представляю лишь смутный отголосок завтрашней боли, но дерзко содрогаюсь всем телом не от ее раскаленных пальцев, а от целомудренных, почти бесстрастных прикосновений Владыки. Завтра для меня не существовало - лишь до рези в животе осколочное сегодня. Сейчас. Я доверчиво прижималась к нему, в слепой надежде забыть о былой боли, желая до остатка вобрать этот недолговечный жар обоюдного желания. Он аккуратно ведет меня сквозь голодную сирень сумерек прямиком к янтарному великолепию роскошного шатра. Музыкальные пальцы на миг позабыли о напускном льде равнодушия, но лишь на крохотную секунду, по счастливой случайности вырванную у вечности, оставаясь по-прежнему прохладными, как согретое близким огнем мраморное великолепие неживой статуи. Впервые я слышу в его размеренном дыхании толику нетерпения, когда сладость царственных губ сводит с ума, касаясь снежной кожи бесстрастно и чисто, словно лепестки опадающих цветов. Он никуда не торопит, с ангельским терпением глядя на медленный танец ползущей с плеча простой ткани девичьей рубашки, любуясь на нежданный подарок со стороны. Должно быть, январский король, прочтет в бирюзе моих глаз доступность, но эти мелочи растворяются в пьяной жажде, с коей я глотаю пряный аромат ночного воздуха, перемежающийся с приторностью ладана. Похоти нет, как не существует более ничего связывающего хрупкое бледное тело с несовершенной поверхностью земли. Создатель, когда я ошибочно пропустила момент стыдливого исчезновения с его тела бесценной тяжести одежд? Он остается лишь в дымчатых брюках, ощупывая потемневшим взором откровенную белизну ныне моего тела. Сегодня я могла позволить себе доселе незнакомую развязность, заранее зная о скором расставанием с самым волшебным существом моей жизни. Едва ощутимо прикасаюсь к скульптурной скуле, расчерчивая нежностью рук дорогу к гладкому виску. И тогда наступает сладостный момент осознания совершенного несовершенства безупречного Владыки. Это первородная мужская сила сметает всю оставшуюся хрупкость самообладания, превращая меня в упивающегося нарушением собственных уставов грешника. Я ощущаю мягкость импровизированного ложа, когда эльф, забыв про возможность роскоши дыхания, укладывает меня наземь, отчаянно ища избавления от бремени бессмертного существования. Горячий крик, медленно превращающийся в откровенный до распутства стон, когда после томительного ожидания плоть сливается с плотью, всецело превращаясь в неотъемлемую часть вечности. Этот пожар заставляет до боли сцеплять зубы и неосознанно прикрывать растопленную бирюзу во взоре, настолько нестерпимо прекрасным кажется то, что смеет происходить наяву под янтарными сводами походного шатра. Он был совершенен настолько, насколько может быть совершенным живое существо. Рядом с королем терялась всякая возможность дышать и думать, пока остервенелое сердце в беспамятстве пытается пробить себе выход наружу. Эльф двигается медленно, пристально наблюдая за каждым малейшим изменением в нежной прелести девичьего лица, вбирая мученическую чувственность с садистским наслаждением. Шелк платиновых волос светлой рекою стекает на беззащитную наготу груди, а сапфировые озера неотрывно следят за распутными языками страстного пламени в моем взоре. Когда возможность сдерживаться кажется лишь безумной мечтой, мир ощеривается слепяще яркими пятнами раскаленного наслаждения, кое накатывает соленой прелестью морских волн на расслабленное негой тело. Этот грех на двоих превратил реальность в сюрреалистический холст, сотканный из безрассудного счастья и алых языков бессмертного огня. Я буду бродить в междумирье, заранее веря в крохотную возможность будущей встречи. Я готова сгореть заживо сотни раз, лишь бы сметь хоть на секунду впустить крыло светлой радости в изнеженное сердце. Тем больнее выскальзывать утром в туманную дымку осеннего утра, стараясь не запечатлевать в памяти безмятежное спокойствие любимого лица. Я ухожу, с дрожью представляя стеклянное равнодушие лазоревых очей, которые взирают на бывшую любовницу с плохо скрываемым презрением. Создатель, только не это... Прощальный взор касается навеки застывшего в мраморе светлого божества, чей лик никогда не сможет быть вытесненным никаким другим. Я смогу даровать свою любовь вечности. Потому что вечность для меня - это он.