Когда одержимость сходит на нет

Шелковый полог чернильной ночи навсегда заклеймил позорное осознание собственной отвратительной слабости в непоколебимом разуме короля. Он мог поклясться, что до скончания времен сладостные видения тонкого льда запястий и морозной одержимости ярких глаз будут неотступно следовать за ним, лишая возможности стереть из памяти сводивший с ума образ. Это неконтролируемое желание быть рядом с ней, превратиться в неотъемлемую часть ее удивительного мира, владеть эфемерностью бестелесной мечты веками заставляли до хруста сжимать изящное светлое тело в эгоистичных объятиях. Всем его существом завладела извращенная потребность чувствовать свою беспомощность перед кем-то более совершенным. Вот так. Просто до абсурда. До болезненного хрипа, что рождается где-то в левой части измученной грудной клетки. Она с недопустимой легкостью порабощала бессмертное сердце, лишь касаясь бледного лица мужчины кончиками светлых пальцев, даруя возможность почувствовать удивительное тепло от скромности нежного жеста. Февральская лазурь прекрасных глаз Трандуила с жадностью вбирала в себя прелесть сияющего в темноте лика девушки, запечатлевая в закромах безупречной памяти драгоценность бесценного мига. Красивый изгиб женских губ горек на вкус, как если бы уста опрометчиво сохранили внутри печать непростой судьбы эльфийки. Пусть. Он терпеливо пьет немую печаль, лелея роскошь противоречия с благоговением истинного ценителя. Ее тело отличалось от худощавой изящности фигур чистокровных эльфиек дерзкой округлостью бедер и до боли резким изгибом талии, заставляя с незнакомым доселе нетерпением прикасаться к мягкости фарфоровой кожи в страстном желании напоить уставшее тело истомой. Она уверенно вытесняла мучительную пустоту вечности из застывшего сердца, неотвратимо засеивая благодатную почву тайной силою женской власти. Эта сила влекла подобно пламени, на которое так опрометчиво слетаются наивные мотыльки. Быть рядом с ней. До самого последнего издыхающего крика вечности. Бледный румянец рассвета едва слышно улыбается сонной земле, когда Владыка обнаруживает бесценное исчезновение светлой спутницы. Непоколебимое спокойствие закрывает маской осознание цвета безудержной ярости - темно-бордового, практически черного. От нее задыхаешься, опаляя ядовитым гневом каждую клетку тела. Последнее слово всегда остается за ним. У девчонки еще будет время, чтобы осознать горечь этой правды на собственном опыте. Трандуил рядится в роскошь сияющих доспехов, едва веря в смертельный ужас собственных угроз. Он не сумеет причинить совершенному созданию даже крохотной толики боли. Ангельская улыбка приподнимает уголки точеных губ в пугающем обещании. Вечность уже принадлежит ему. Ведь для него вечность - это она.

***

Я их не помню... Я не помню жуткой пляски стрел, что так легко, смеясь над раздирающим сердце криком, уносила тысячи невинных душ. Не помню, к счастью, как рушилась каменная твердыня крепостных стен на голову ищущих спасения и убежища. Намеренно стираю из памяти последний взгляд детских глаз, что мазнул насквозь, прорывая дерзкое желание отрешиться от окровавленной действительности, когда рядом с бывшим приютом разверзлась алая пасть преисподней. Кто не был среди живой давильни, не в силах представить выедающий жалкие крохи былого спокойствия запах смерти и огня. И еще - аромат разложения, идущий от отвратительных тел жестоких захватчиков, с садистскими ухмылками крушащих хрупкий образ надежды, так некстати расправившей крылья в сердцах переживших недавнюю демонстрацию божественной силы дракона. Я не помню, как резко прервались переговоры между непоколебимым Королем-под-Горой и гордым до безрассудства эльфийским Владыкой. Безупречные геометрические ряды лесных воинов, готовые осыпать гномье убежище дождем из поющих стрел, отвлеклись на подоспевшую аккурат вовремя армию Даина Железностопа, кузена Торина. Казалось, где-то там, на самом краю сознания, я уловила краткий вздох перемены, когда войско Трандуила танцующими движениями перестраивалось в издевательском ожидании схватки. Но мне не довелось запомнить ничего из вышеперечисленного. В безупречной памяти отложилась лишь разъяренная дрожь изголодавшейся по крови земли и взмах алых пол ненавистного плаща на Вороньей Высоте. А после - пустота, сдобренная раскаленной слепотой неконтролируемого гнева. Она давила на глаза и слух, превращая вселенную в сплошной океан зудящей злобы. Я помню лишь, что сражалась с каким-то пьяным рвением, и даже плохенькие клинки, коими мне выпало сомнительное счастье добивать порождений тьмы, вдруг превратились в сияющий смертельным блеском ужас. Мне казалось, что та, дорогу к коей скрывал жуткий легион, все это время с мрачным удовлетворением взирала на бесплодные попытки пробиться сквозь полчище кошмарных тварей. Я не помню пения уставшей стали, как не помню мучительных хрипов умирающих защитников города. Однако память податливо подсовывает воспоминание об алых губах, гораздо более насыщенных кровавым оттенком, чем яркая ткань ее одеяний. Мутная жижа, вытекающая из ран павших орков не сравнится в черноте с густыми волосами названной сестры, и эти миражи, искусно призванные коварной ведьмой, заставляют клинки взлетать еще быстрее и неистовее. Зато я помню, как в пылу сражения на крепостной стене, в рядах тех, что отчаянно бились на земле, я уловила мерцание платины и роскошь серебра, а после, одержимая лишь безмолвием надежды, принялась глазами искать по-прежнему живого Владыку. Цена за эту отвратительную глупость не приказала ждать долго - вражеский меч вонзился в бедро с мучительным всхлипом, моментально разрывая хрупкость светлой кожи и тканей, досыта напиваясь теплотой густой жидкости, плевками пробивающей путь к бледному сиянию солнца. С губ рвался прочь нечеловеческий вопль, пока руки отчаянно цеплялись за единственную защиту от чудовища. Я знала, что даже за всей исковерканной какофонией битвы мой король услышит иступленную мольбу о защите и, даже если будет уже невозможно поздно, придет на помощь. Наивная. Единственный, кто мог оказать посильную помощь нерасторопной девице - я сама. На грани собственных возможностей, сжав зубы до хруста, я кинулась на ухмыляющегося орка в последнем рывке. И боль отступила, покоренная неописуемой смелостью и желанием выжить во что бы то ни стало. Сталь слилась со сталью, и пусть противник во многом превосходил белокурую девочку в размерах и силе, обреченная вера в невозможную победу даровала незнакомую чернильному сердцу страсть. Он пал наземь с выражением абсолютного непонимания на уродливом лице, и вместе с этой ликующей победой пожаловала чуть было забытая боль. Она въедалась в рваный узор раны подобно соли, вырывая из горла шипящий калейдоскоп звуков. Спустя сотни крошечных смертей, ко мне приблизилось неземное существо, полностью сотканное из чистейшего света. Небесное создание опустилось подле обессиленной обильной кровопотерей воительницы, поднося к моим запекшимся губам сияющий хрустальный флакон. - Выпей, - шептала небожительница медовым голосом, - это снимет боль и придаст сил. Сил сопротивляться нечеловеческому соблазну не осталось, и вот лавандовый дурман зазмеился по леденеющим венам умиротворяющими потоками. Взор прояснился спустя миг - и я сумела различить средь пыли и слепящих солнечных лучей прекрасное лицо Мирфеи, эльфийской целительницы, что, должно быть, прибыла с королем вчерашним утром. Ее белые, нежные пальцы сноровисто перевязывали отфыркивающуюся рану, а нежная улыбка живительным бальзамом проливалась прямиком на осколки разбитого сердца. Я даже не успела вымолвить усталого "спасибо", потому как все жалкие крохи теплящихся сил тлели в окровавленном желании добраться до Вороньей Высоты. Она по-прежнему стояла там, окруженная ореолом поразительного довольства и алой ярости, властная и недоступная, точно древняя владычица из нарочито позабытого пантеона. Раз так - то ко мне сегодня перекочует звание той, что сумела убить богиню. Или погибла в нелепой попытке защитить тех, что дороги.