This Is What

Ничего нет для тебя, Ничего и не было для тебя, Ничего тебе не останется. ...и так будет всегда. Rammstein - «Adios»

Скандалы участились. Вернее, внешне их почти не было. Рихард с Милкой практически не общались друг с другом и старались даже не пересекаться. А вот внутренне их на части рвали противоречия и ненависть. Ненависть в основном шла от Детиш. Она буквально на каждом шагу и при каждой встрече молча обливала Рихарда презрением и отвращением, будто он тут был свиньей неблагодарной, как он про себя называл девушку. Это раздражало и злило. Зато перспектива через несколько месяцев стать отцом, напротив, радовала его: дети - это хорошо, и хотя он порядочно отдалился от Мерлина и Киры, Максим за всю свою пока ещё коротенькую жизнь успела принести ему столько радости, сколько он не получал много лет, а то и в несколько раз больше. Максим-Аляска - его солнышко, любимая девочка. А тут на пороге ещё один детёныш - что плохого? Напротив, это просто здорово. Рихард честно пытался выразить всё своё счастье перед Детиш, но вскоре бросил это занятие - Милка каждый раз, когда он заикался о её беременности, резко поднимала глаза и сверлила его прямым холодным взглядом, пока у того напрочь не отбивало желание говорить. Он решительно не понимал, почему она так бесится. Да, неожиданно, да, немного рано. Но что сделано - то сделано, нет смысла прятать голову в песок. Лучше бы немного расслабилась, чем ходить живым клубком зла - и привыкла бы скорей, и ссор было бы куда меньше. Что же касается Милки, она в первый раз была в подобной ситуации и не знала, что правильно, а что нет; её регулярно рвало, живот крутило, то от голода, то от противоположного чувства. Организм пытался избавиться от инородного тела... И это была не единственная причина его странного поведения, которое заметил даже Цвен. По крайней мере, раз они с Круспе так отдалились друг от друга, она могла чаще выходить за ворота одна и без свидетелей каждую среду в десять утра забирать у доверенного человека кое-что более интересное и с некоторых пор очень важное... Она понимала, что делать это не должна, и вообще, это плохо, но не могла себя пересилить. Рихард не был в курсе. А если узнает - п*зда тебе, Милка. Как она могла запретить себе это - слишком лично, слишком интимно, и в то же время слишком затягивающе. Будто диалог - между тобой и высшими силами. Тебя заполняют эмоции, которые никогда ранее не ощущал все вместе, одновременно, они выплескиваются из тебя и крутят в своём ярком водовороте ощущений, никогда не касавшихся тебя, впиваются в разум и рвут его на части, оставляя свободу, свет, жизнь... Ты в эйфории, твоя душа (о да, ты начинаешь её чувствовать, ты знаешь, что она есть) взлетает ввысь, трепеща от погружения в неизведанные глубины сознания и от внезапных бросков в неровный полёт фантазии. Внутри тебя сгорает плоть, обнажая некую новую ткань, которой не страшна боль, твоя кровь испаряется вместе с огнём, бушующим в лёгких, но это не больно... Вместо неё в твоих жилах текут эмоции, новые желания, неясные ощущения. Все это похоже на старую запись нежной мелодии, точно с потрескавшейся пластинки, такая родная, сотни раз прослушанная и оттого не потерявшая свою прелесть... Ты не можешь сопротивляться и просто падаешь вниз, молясь, чтобы не достигнуть дна... Но у всего есть конец. Милка понимала, что за удовольствие следует платить, и иногда не только деньгами, но и здоровьем, однако не могла остановиться, хотя и пыталась. Боль всегда приходила внезапно, вместе с головокружением и тошнотой, когда любой звук, даже биение собственного сердца, в прямом смысле убивает. Единственный способ избавиться от этого - снова впустить в себя сладость тупой эйфории. И она это делала. Её не мучала совесть. Но в один день хриплая нежная музыка заставила её руки дрожать и родила в ней мысль, которой та беспрекословно подчинилась, приняв обычную глупость за выход из ситуации. Рихарда не было дома, и она не знала, где он. Тем лучше. Спотыкаясь на ватных ногах и безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд на предметах, она спустилась на первый этаж и заглянула на кухню. Прежде чем подняться обратно, в ванную, она взяла с собой одну-единственную вещь - большой нож, которым Рихард разделывал мясо. Круспе идеально заточил его вчера, она сама видела. До блеска отполированное широкое лезвие задерживало взгляд. Острый край, без единого скола или потертости. Идеально... Она заперлась в ванной и медленно сползла на пол, устроившись на коврике. Так и сидела минуты три, сжимая в руке обтекаемую удобную рукоятку и задумчиво царапая острие ногтем. Узкое зеркальце нержавеющей стали отражало её испуганные глаза. Это будет не больно, - убеждала она себя. Музыка притупит боль. Она знает. Знает. Милка вытянула вперёд левую руку и поднесла лезвие к натянувшейся бледной коже, сквозь которую просвечивали голубоватые венки. Сладость теплоты в жилах подстегнула её, странное неземное счастье все ещё лежало в груди, свернувшись клубком, и не позволяло ей сорваться с крючка. Хриплая мелодия зажурчала в ушах на слишком низких частотах, чтобы девушка могла её слышать, но она знала, что слышит её. Галлюцинация? Нет, вера. Она откинулась назад, прислонившись затылком к прохладной поверхности стены, и закрыла глаза. Затем медленно, постепенно вдавила острый край в кожу и неспешно провела вниз, прямо-таки металлом ощущая, как расходится надрезанная кожа по обе стороны от лезвия. Вот так. И совсем не больно. Музыка ликовала, и одарила её ещё одной порцией дрожащего наслаждения. И не страшно. Наоборот, даже радостно как-то. Милка осторожно извлекла нож и вернулась к локтевому сгибу. На этот раз она действовала смелее; однако от спешки на коже появился странный зуд, забеспокоивший её. Пришлось на несколько секунд остановиться. Неприятное ощущение исчезло, и Милка вновь погрузила край лезвия в плоть, доводя дело до конца, вернее, до середины ладони. На пол закапало. Она не открывала глаз - знала, что, едва увидит плоды своих трудов, тут же отступит и сдастся. Но нельзя. Музыка знает лучше. Четыре ровных, аккуратных пореза от локтя до запястья, все как задумано, но она не стала проверять - по ощущениям же, рука просто онемела и будто замерзла. Ну все, хватит. Хватит... Девушка прилегла на пол, отложив нож в сторону. Её щека касалась чего-то липкого и омерзительно тёплого, пахло металлом и солью - запах крови. Но ей было все равно. На веки навалился непосильный груз. Сознание накрыла плотная пелена тумана. Музыка тихонько сходила на нет, но вместо обычной боли оставляла покой и умиротворение. Нужно лишь поскорее уснуть, и все закончится. Кап-кап-кап. Самая гуманная смерть - в тумане и тихом покое. - Риш, я люблю тебя, сукин ты сын, - то ли подумала, то ли прошептала она, прежде чем силы и сознание покинули её. *** Рихард как раз поднимался по лестнице из подвала, где оборудовал репетиционный зал, насвистывая и раздумывая над грядущим альбомом Emigrate, как вдруг почуял что-то неладное. Действительно, как пинок по мозгам - что-то случилось. И все. Никаких пояснений. Ну и куда кидаться? Где пожар? Круспе отложил гитару, висевшую на плече, в сторону и тихонько, на цыпочках, подошёл к лестнице, прислушиваясь. Ни звука не доносилось с верхнего этажа. Спит? Читает? Или опять заперлась и бзикует? Ох уж эти женщины, цены вам нет. Но всё-таки надо проверить. Он поднялся по ступенькам, нарочито громко топая, чтобы потом не обвинили в подслушивании и невежливости. С неё станется. Он же не знал, что Милка уже не слышит его шагов. Он заглянул во все спальни и даже порылся в подушках дивана в гостиной. Нету её. Ушла куда-то? Вот психованная. Сама же боится даже на шаг от дома уйти - не хочет потеряться. А тут - сама ушла. Хотя стоп. Минуточку... Ну конечно, ванная. Она же как будто в зависимости от душа, чуть что - бежит голову мыть. Вот тебе и способ борьбы со стрессом. Хотя... Он не слышал звуков льющейся воды, когда поднимался наверх. Свет в ванной был включен; однако дверь заперта изнутри и в комнате было очень тихо. Подозрительно тихо. Ни тебе рыданий истеричных, ни единого шороха. Но она там точно была. Он знал. Рихард решительно постучал кулаком в дверь: - Детиш, ты чего там? В ответ - тишина. - Я понимаю, ты злишься, но ответь, ты там в порядке? Милка? Нет ответа. - Милка, - настойчиво повторил он, - Это не смешно. Ты утопилась там, что ли? У неё проблемы? Уж не решила ли она собственноручно аборт себе сделать?! - Милка, - взволнованно произнёс он, - Или отвечай, или я выломаю дверь, слышишь? И вся ответственность на тебя. И тут потрахушками ты не отделаешься. Нет ответа. - Я ломаю дверь, - заявил Рихард, едва сдерживая волнение. Тонкая перегородка из гипсокартона слетела после второго удара. Рихард увидел бездыханную девушку, лежащую на полу в луже крови, отшатнулся и душа его едва не покинула тело. И... и... И что дальше... *** Детиш с трудом открыла глаза. Боль слепила ее, хотя она почти не чувствовала тела. Под кожей словно ворочались и перебирали своими мерзкими лапками тысячи мух, больно продираясь сквозь жилы и плоть, впрыскивая в её организм какую-то гадость, от отвращения к которой она чуть не теряла сознание. Сердце колотилось как бешеное, и ей казалось, что с каждым ударом оно все набухает и набухает, увеличивается в размерах, мешая дышать. Противный привкус во рту, на сухом языке, ничуть не разбавлял общую картину ощущений. Вокруг было много света, куда больше, чем в том беспокойном сне, откуда она выбралась несколько минут назад. Она с трудом видела очертания предметов, но ощущала, что рядом кто-то сидит. Ушей касались посторонние звуки, но они доносились словно сквозь вату и она не различила ни единого слова. В нос зато бил сильный запах, который ни с чем не перепутать - больничный запах. Она в клинике. Но почему она не видит рядом ни одного человека? Что происходит? Где все? - Проснулась? Ох не-е-ет, только не Рихард. Только не он. Выходит, она выжила. А раз так, Круспе - последний человек, которого она хотела бы видеть сейчас. Она шевельнула пальцами. Ух, неподъемно. Как будто пытаешься слабыми руками поднять штангу. Может, у неё какой-то паралич? Она издала тихий стон и дернула рукой, неосознанно пытаясь стряхнуть с себя несуществующих мух. Что-то рядом дрогнуло и у неё перед глазами запрыгала тонкая прозрачная трубка. - Ну и как ты себя чувствуешь? Да он едва сдерживает злобу. Кажется, весь прямо кипит от ярости. Впрочем, не будь вокруг столько свидетелей и если бы они находились сейчас дома, он бы не сдерживался и орал на чем свет стоит. И то... Так было бы лучше. Пожалуй, да. Она заслужила. - Не отвечаешь? Хорошо. Тогда я буду говорить, а ты лежи и слушай. Почему он говорит по-немецки? Наверное, чтобы врачи-американцы не смогли узнать, о чем он. Тем не менее, вспоминать слова чужого языка было трудновато в нынешней ситуации даже при её знании немецкого. Она лежала и старалась вслушиваться в его хриплый тяжёлый холодный голос, дрожащий от бешенства. - Ты вообще в своём уме? Резала-то ты со знанием дела, вдоль вен. Чтобы кровь было труднее остановить. Поперёк режут только мелкие психи, которым захотелось внимания. Чтобы их успели спасти. А ты задалась целью убить себя по-настоящему. Себя и нашего ребёнка. Тупая сука. «Ты охренел?!» - хотела возмутиться Милка, но ей не удалось даже звука из себя выдавить. Ну ничего, подожди пока я встану на ноги, вот тогда тебе задам! - Какого хрена ты это сделала? - угрожающий шёпот закрался куда-то в душащее её сердце и заставил её залиться краской от стыда, - Решила, раз я против аборта, так ты сама скорее сдохнешь, чем рожать будешь? Хорошо, что я успел вовремя. Врачи сказали, ещё пара минут, и тебя было бы не спасти. Кстати, если тебя это разозлит, ребёнок жив и все ещё в тебе. А я теперь-то тебя до самого декабря из-под своего надзора не выпущу. Хер тебе, а не Берлин. Останешься здесь, пока не родишь, и все время, слышишь, все время я с тебя глаз не спущу. Сука. Милка немного приподняла голову и с трудом сфокусировалась на лице Рихарда. Он сидел справа, у самой её кровати, пристально глядя на неё пустым взглядом. Вот теперь ей стало по-настоящему страшно. - Рихард... - слабым голосом проскулила она. - Я не закончил, - оборвал её тот, - Думаешь, это единственное, что меня взбесило? Радуйся, что одна медсестра любезно дала мне слабенький транквилизатор и я ещё не разнес палату к чертям. Какого хрена? - Что?.. У Круспе дернулось плечо, будто он с трудом удержал руку от удара. Ненависть и тупая чёрная злоба обезобразили его лицо, разорвав маску приличного человека на части и поглядывая сквозь куски рваной кожи. Детиш отвела взгляд, опасаясь, что потеряет сознание, если будет смотреть на него дальше. Ей стало ясно. Он знает. - Врачи проверили твою кровь, и они нашли там героин, - каждое слово, как удар молотка, которым вбивают гвозди в крышку гроба, - Небольшую дозу, но достаточную, чтобы вызвать галлюцинации и эйфорию. Ты попыталась порезать себе вены, так как на тебя действовал наркотик. Да и мне плевать, что ты принимаешь. Но ты, сука, носишь моего ребёнка! - тут он едва не сорвался на крик. Милка вздрогнула, зажмуриваясь, ожидая удар, - Мне удалось замять это дело и врачи никому не скажут, - уже спокойней продолжил он, понижая голос чуть не до шипения, - И я буду лечить тебя сам. Самыми жесткими методами, на пощаду не надейся. Молчание. Она слышала его тяжёлое дыхание, но боялась повернуть голову. - Я не понимаю, ты что, так вдохновилась дебютным альбомом Lindemann, что решила себе и Praise Abort, и Skills In Pills устроить? Для полноты картины осталось только сменить пол, разжиреть, обоссаться и переспать с кем-то, воняющим рыбой! Милка хмуро покосилась на него. Ну по крайней мере, произошедшее не отбило у него его странноватое чувство юмора. Тихий печальный вздох. - Ты же знаешь, я и сам наркоман, - негромко сказал он, - И ты знаешь, как я отношусь к этому. Потому ты выбрала дурь? В знак протеста? - Я... Я... - Что - ты? Не беси меня, тварь. - Рихард, ты же понимаешь... Я принимала наркотики, потому что я не... - хотела сказать «я не люблю тебя», но к чему это? Эти слова могут оправдать её попытку покончить жизнь самоубийством, но не объяснят, почему она села на иглу. Тем более... Это же неправда. А сейчас ложь вообще не имеет смысла. Рихарду снова будет больно, а он и так чуть не в истерике бьётся. Конечно, он ведь мог в одночасье потерять любимую девушку и будущего сына (или дочь). Ни к чему снова врать. Это, разумеется, вовсе не значит, что она кинется ему на шею и скажет, что тоже его любит. Нет. Не в этой жизни. Рихард пытливо смотрел на неё, дожидаясь ответа. Детиш сдалась и медленно проговорила, тщательно подбирая слова: - Я была в отчаянии. Не знала, что делать. Тебе знакомо это чувство, я знаю. Ты... Ты можешь понять меня. - Не могу, - отрезал Цвен. Повисла неловкая пауза. Рихард бездумно ломал пальцами спички, глядя в пол, пока Милка мучалась от резких уколов боли в животе и груди. Наконец, когда она затихла, уставившись в потолок, он спросил, не поднимая глаз: - А где ты брала дозу? И чем платила? У тебя ведь нет ни копейки. - Каждую среду приходил человек, - выдавила из себя девушка, покрываясь испариной, - Я отдала ему украшения со свадьбы - они остались на мне, когда мы бежали из Берлина. Цепочка с кулоном, серьги и кольцо. В обмен на дозу. - И давно ты сидишь? - Что? - Как давно ты принимаешь наркотики? - Три недели. - Три недели? - Да. Снова молчание. Милка дрожала, закрыв глаза, и молча терпела резкие прикосновения ожесточённой музыки к нутру. В живот словно забрались чьи-то длинные кривые пальцы и принялись рыться в органах, грубо вырывая их и сплетая между собой. Сердце подскочило и едва не задушило Милку, отчего та резко выпрямилась, задыхаясь, но, к счастью, судорожный вздох вновь наполнил лёгкие кислородом и она бессильно свалилась обратно на подушку, хрипя и надрывно кашляя. - То есть ты начала колоться примерно в то время, когда узнала, что залетела... - произнёс Рихард, роняя осколки спичек на пол, - И выбрала такой способ избавиться от нежелательного предмета, который напугал бы и разъярил меня больше всего. Поздравляю, - он резко встал и, выпрямившись, холодно посмотрел на страдающую девушку: - Теперь, по твоей милости, наш будущий детёныш обречён на ужасное существование. Синдром Дауна, аутизм, ДЦП, может, даже мутация какая-нибудь - на выбор. Интересно, на что ты рассчитывала, если предполагала, что могла выжить? - Я не думала, что выживу, - прошептала она, терзая пальцами край простыни, - Я... Прости меня. - Такое не прощается, - отступая назад, покачал головой тот, - Через несколько дней тебя выпишут, и уж тогда-то я за тебя возьмусь. Никакой реабилитационной клиники, шиш тебе. Сразу домой. И да, тут, - он кивнул в сторону дальней стены, - Тебе не удастся без ведому даже кашлянуть. Поверь... Уж я-то знаю. Одарив её холодным равнодушным взглядом, он развернулся и ушёл, оставив молодую глупую наркоманку мучаться дальше одной. В коридоре было достаточно шумно, но Рихард заскочил в один из тихих тупичков, ведущих в операционные, сел там на подоконник и вытащил телефон. Воровато огляделся, набирая номер. Ну а что? Больше особо выбора нет. Тем более они же волнуются. - Да? - через несколько гудков раздался в трубке знакомый голос. - Олли, привет. - Рихард?! - искренне удивился тот, - Привет... Погоди. Ты в Нью-Йорке, да? А Милка с тобой? Она пропала сразу после свадьбы, не с тобой уехала, случайно? - Погоди, не болтай. Милка в поря... - в каком, нахрен, порядке?! - Милка со мной. Нужно поговорить. Это важно. Секунд десять Олли молчал, переваривая информацию. - Я слушаю, - наконец сказал он, понимая по тону Круспе, что ничего хорошего Рихард ему не расскажет.