Полюбить игрушку

      Стоял холодный ноябрьский вечер, и небо над нами было таким же хрупким и прозрачным, как первый лёд на улицах Берлина. Злой ветер развевал наши белые чёлки, а умирающие жёлто-красные листья пели свой реквием гаснущей жизни и норовили запутаться в наших волосах - тщетная попытка спастись, прежде чем убийца-ветер разорвёт их в клочья, а останки развеет в неизвестном направлении.       Мы сидели на берегу озера и разговаривали. Хотя точнее будет сказать, что разговаривал я, а Карстен молчал. В последнее время мы с ним очень сблизились, и меня с каждым днём тянуло к нему всё сильнее. Не знаю, что это: симпатия или всего лишь осеннее обострение, но парень занимал все мои мысли с утра до ночи.       Я видел, что тоже небезразличен ему, но он не спешит откровенничать, и это сводит меня с ума. Мне неудержимо хочется узнать о его чувствах ко мне, но он молчит, а вытягивать из него правду, словно щипцами, для меня просто невыносимо. Но и находиться в неведении я не хочу.       Последние несколько дней с ним просто нет никакого сладу. Его явно что-то беспокоит, возможно, его пугает то, что он чувствует ко мне, но на разговоры по душам его вывести невозможно. Он всё переживает в себе, и меня это бесит. Если бы он мне всё рассказал, то мы бы нашли выход, но он не желает принять руку помощи.       Я взглянул на него, но тот смотрел прямо перед собой на волнующееся полотно озера и ничего не замечал. Над нами пролетел птичий грай, выделяющийся чёрной живой полосой на сером небе. Его кожа сейчас казалась мертвенно-бледной, как у готических кукол с умным, но в то же время отрешённым взглядом. Коралловые губы были плотно сжаты.       Прошёл целый месяц, в течение которого мы ни разу не обмолвились о том, что произошло на вечеринке, но каждый день, а особенно ночью, когда я лежал в постели один и страдал бессонницей, мне не давали покоя эти красиво очерченные губы. До умопомрачения хотелось снова прикоснуться к ним, почувствовать их особенный вкус, такой сладкий и пьянящий.       Я что-то чувствовал к этому красивому блондину, но не мог понять, что именно. Наваждение, влюблённость ли, а может обычное вожделение, непривычно растянувшееся на целый месяц? Я взял его за руку, переплетая наши пальцы, холодные и тёплые, словно лёд и пламя, инь и янь, нашедшие друг друга среди множества других людей. Он медленно повернулся в мою сторону, и в глазах его читалась уже нескрываемая боль, от которой сжималось сердце.       - Я знаю, к чему ты клонишь, но я не могу, - прошептал он. - Ты ведь знаешь, что это неправильно. Нам нельзя быть вместе.       Я подавил на корню своё раздражение и как можно спокойнее возразил: - Не нам решать, что правильно, а что нет. Наша жизнь уже не будет прежней, но перемены ведь бывают и к лучшему, не так ли? Скажи мне, что тебя гложет и, быть может, я смогу тебе как-нибудь помочь.       Парень покачал головой: - Ты предашь меня, Андреас. Я это чувствую. Зная твой непостоянный характер, я не задержусь в твоей жизни надолго: ты просто попользуешься мной и выбросишь, как ненужную вещь. Уж лучше и вовсе не начинать серьёзные отношения.       Карстен тоскливо глядел в даль на уходящие тусклые лучи солнца, которые уже никого не согреют. На душе было одиноко: вроде бы вот он, сидит совсем рядом, но в то же время так далеко, что не достучаться. Он не доверяет мне, боится. Обидно.       - С чего ты это взял? Пойми, Карстен, ты мне действительно нравишься. Я никогда тебя не предам. Обещаю.       - Как я могу верить тебе, когда наедине со мной ты один, а среди друзей - другой? - его грустная улыбка задела меня до глубины души. В ней была какая-то предопределённость. Так, наверное, улыбаются больные раком, когда врачи и близкие твердят им, что они непременно поправятся. Потрясённый, я не мог вымолвить ни слова. Мы оба молчали, и минуты текли словно медленная река, грозя тем не менее поглотить нас, если мы и дальше будем бездействовать.       - Я понимаю, что пожалею об этом, - тихо сказал Карстен, глядя в землю, - но я слишком привязался к тебе, чтобы отказаться. Но порою годы страданий - достойная плата за несколько дней счастья. Я буду винить себя за нерешительность и представлять, что могло бы произойти, если бы я согласился, а это ещё хуже, ибо людская фантазия коварна: она уводит в самые потаённые края сознания.       Он обнял меня, капитулируя, и положил голову мне на плечо, а я гладил его хрупкое тело и не мог понять, отчего на душе у меня скребут кошки. Я должен радоваться одержанной победе, ведь Карстен сдался, теперь он мой, но не мог. Его слова и эта убийственно-покорная улыбка пугали меня сильнее, чем возможность навсегда потерять родителей. Мне было страшно подумать, что Карстен, может быть, прав, и мои чувства к нему однажды растают, словно снежинка на ладони.       - Становится холоднее, - заметил я, и убрал выбившуюся прядь ему за ухо. - Пойдём, не хочу, чтобы ты заболел.       Мы сели в мою машину, оставленную неподалёку от озера. Мотор властно зарычал, и через пару секунд мы уже ехали по улицам вечернего Берлина, оставляя за собой неоновые огни кричащих вывесок. Безумно хотелось курить, на красном сигнале светофора я достал пачку, но она оказалась пуста. Я выругался сквозь зубы и повернулся к Карстену:       - Не возражаешь, если мы заедим за сигаретами? - парень отрицательно покачал головой и улыбнулся: он привык к тому, что я и дня не могу прожить без сигареты, поэтому не отговаривает. Сам он так и не начал курить, да и правильно. Мы остановились возле небольшого магазина и вышли из машины. Карстен изъявил желание подышать свежим воздухом, и я оставил его, пообещав вернуться как можно скорее.       Как можно скорее не получилось: создавалось ощущение, будто в этом захудалом магазинчике собралось всё население Берлина. Повсюду сновали женщины и мужчины с тележками, толкались и пропускали вперёд стариков и родителей с малышами, непрерывно орущими и брызжущими слюной.       Очередь к кассе показалась мне длиной в километр. Всё происходило очень медленно, словно все люди находились под кайфом и едва могли пошевелиться. Я простоял в очереди добрых полчаса, за это время поклявшись себе никогда больше не ходить сюда, и когда вышел на улицу, там уже вовсю господствовала ночь.       На стоянке одиноко стояла моя машина, а Карстена нигде не было видно. Внезапно меня поразила жуткая догадка: он сбежал от меня, воспользовавшись удобным случаем, но почему? На это не было особых причин.       Я прошёл вперёд и увидел прильнувшую к стене какого-то дома парочку влюбленных. Никогда не понимал такого экстрима. Если хочешь потрахаться, то иди домой, хули собирать грязь по вонючим подъездам и стенам обоссанного каким-то бомжом дома? Это отвратительно.       Я собирался пройти мимо, но тут моё внимание привлекло какое-то несоответствие действий, что-то было не так с этой парочкой. Создавалось ощущение, что это вовсе не парочка влюблённых, решивших уединиться от посторонних глаз, а скорее насильник и его жертва. Я присмотрелся и заметил, что так оно и есть. У стены кто-то отчаянно сопротивлялся, и мне показалось, что я увидел светлые волосы.       Не помня себя от ярости, я рванул к насильнику. Одно короткое прикосновение и эта тварь повалилась на землю, задёргавшись в конвульсиях. Я довольно улыбнулся: не зря всё-таки потратил лишние деньги на электрошокер. Это был толстый лысеющий мужик лет пятидесяти с брюхом, разросшимся от пива. Не совладав с собой, я пнул его ногой по лицу, затем перешагнул через эту тушу и подошёл к Карстену, лихорадочно размышляя, что это было: случайность или интуиция? А если бы я прошёл мимо как и собирался?       Карстен был до смерти испуган и дрожал, как осенний лист на ветру. Его глаза метались из стороны в сторону и нигде не останавливались надолго. Когда я осторожно подошёл к нему, он прижался спиной к стене, видимо не узнавая меня.       - Карстен, это я, Андреас, - сказал я, поднимая ладони вверх. Он то ли кивнул, то ли вздрогнул и кинулся ко мне в объятия. Я гладил его по голове, успокаивая, и чувствовал его дрожь всем телом, слышал его учащённое дыхание над ухом и в свою очередь сжимал ещё крепче. Мне была невыносима сама мысль о том, что какой-то боров хотел изнасиловать моего мальчика.       Я довёз его до дома и уже собирался уезжать, но он попросил меня остаться. В этот день я впервые пришёл к нему в гости, но я бы предпочёл более безобидную причину для этого, нежели страх остаться одному в пустой квартире. Она была однокомнатной и очень маленькой, а туалет с ванной вообще были совмещёнными. Я с грустью подумал о том, что у меня одна ванная комната больше, чем вся его квартира.       Пока Карстен принимал какие-то успокоительные, я разложил диван, который занял всё свободное место от стены до стены. Теперь перейти в другой конец комнаты можно было только перелезая через него. Да уж, живёт парень неважно: как-никак типичный бедный студент.       Мы погасили свет и легли на тесном диване: Карстен у стены, а я на краю. Не спалось, и когда я решил перевернуться на другой бок, то свалился на пол, матерясь. Парень засмеялся и, подав мне руку, предложил подвинуться поближе, что я и сделал.       Карстен заснул быстро, а вот я не привык ложиться в одиннадцать и ворочался, пытаясь сосчитать всех овец, которые бродили по потолку и жевали обои. Я потерял счёт на трёхсот четвёртой овце, которая то и дело норовила спрятаться за других своих подруг, ничем не отличавшихся от неё. Когда ей это удалось, и я окончательно запутался, Карстен вздрогнул, да так, что я чуть не подпрыгнул. Напряжённый вечер выдался у него, тут и говорить нечего. Нисколько не удивлюсь, если таблетки ему не помогли, и сейчас ему снится этот мерзкий боров, прижавший его к стене. Радует только одно: он не успел его тронуть, лишь губа какое-то время кровоточила. Как потом признался Карстен, этот мужик пытался его поцеловать, но, видя, что он сопротивляется, укусил его. Сука поганая...       Я придвинулся к нему поближе, и мою шею тут же обожгло его неровное дыхание. Это дыхание сводило меня с ума, и вскоре фантазия увела меня в такие дали, о существовании которых я и не подозревал. Я гладил его лопатки, такие мягкие и тёплые, и всё сильнее осознавал, как я хочу этого блондина, безмятежно сопящего так близко от меня. Но Карстен не хотел, и это меня очень сильно задевало. Наши отношения напоминали платоническую любовь, но мне хотелось большего, и с каждым разом всё сильнее и сильнее. Не могу сказать точно, сколько времени я лежал, размышляя о личном, но вскоре и я присоединился к Карстену, уже давно спящего в объятиях Морфея.