Полюбить игрушку

      Весь следующий день я не мог встать с постели, я катался по ней, сминая простыни, и стонал в голос. Мне было плохо, и я поклялся себе больше никогда не пить. То и дело проваливаясь в сон, мне казалось, что я умру в этой самой двуспальной постели, слишком большой для меня одного, и меня никто не хватится.       Солнечный свет сменился наступившей тьмой, а я всё лежал, сдавливая пальцами виски, тщетно пытаясь унять отвратительную пульсацию, от которой начинало тошнить. В какой-то момент я подумал, что это некое возмездие за события вчерашнего вечера, но так не бывает, правда же? На фоне моих страданий это было единственным объяснением, хоть и не очень разумным. Наверное, идея Михаэля была не такой уж и хорошей. Карстену должно быть тоже плохо, но сейчас я не могу об этом думать. Точнее, думать вообще не могу - голова раскалывается.       Еле дополз до кухни, впервые злясь на то, что комнаты слишком большие. Достал стакан и налил ледяной воды из крана, но руки тряслись так, что я едва не разлил её. Выпил, и стало немного лучше. Таким же методом добрался обратно до спальни и закутался в одеяло: меня морозило да так, что зубы стучали, и я всё боялся, что скоро откушу себе язык.       Проснулся от того, что мне безумно жарко. Раскрылся, но и это не помогло. Вышел во двор, и до моего слуха донёсся слабый шум проезжающих машин - мой дом довольно далеко от дороги, а ближайшие соседи в паре километров от меня, так что я никого не мог смутить своей прогулкой в трусах. Я вдохнул свежий морозный воздух, такой отрезвляющий и желанный. Термометр показывал минус восемнадцать градусов, но я весь горел. Сейчас меня мало волновала возможность получить воспаление лёгких. Обошёл вокруг дома и вернулся, осознавая что мне стало намного лучше.       Я решил позвонить Карстену и узнать, как у него дела. Его голос был спокоен, но тих, и мне так и не удалось понять, как он себя чувствует после вчерашнего, поэтому как бы между прочим спросил, не хочет ли он, чтобы я приехал, и он согласился. Я кое-как оделся и перед тем, как выйти из дома, глянул в зеркало: что мне в себе всегда нравилось, так это то, что следы моих пьянок никогда не отражаются на лице. Из поверхности зеркала на меня всё так же смотрела пара холодных, но теперь казавшихся усталыми, глаз.       Карстен открыл дверь очень быстро, словно стоял и ждал моего прихода. Да уж, выглядел он неважно: бледное лицо практически одного цвета с чёлкой, красные глаза и тёмные круги под ними давали знать о том, что ночь у него выдалась бессонная, как я и ожидал. Ну, что я могу сказать? Извини за беспокойство, малыш.       - Выглядишь хреново, - заметил я и провёл указательным пальцем по его скуле. Карстен улыбнулся и ответил:       - Знаю. Этой ночью меня мучила бессонница. Такое иногда со мной бывает.       Серьёзно? На тебя часто нападают в тёмных подворотнях или ты мне нагло лжёшь? Ох, не хорошо это, Карстен. Он улыбается и приглашает выпить чаю, разговаривает на отвлечённые темы, даже пытается шутить. Я бы подумал, что у него всё отлично, если бы не видел, как хуёво ему было вчера. Признаться, не так я представлял себе нашу встречу. Я думал, что едва приду, он бросится ко мне на грудь и, рыдая, расскажет обо всём, что случилось с ним, а я буду его жалеть и успокаивать, но он снова не оправдал моих ожиданий. Гордый! Теперь я понимаю, как ошибся. Он всё держит в себе и ни за что не признается, разве что под пытками.       - С тобой точно всё в порядке? - снова спрашиваю я. - Ты выглядишь расстроенным.       - Нет, всё хорошо, - улыбается. - Просто устал, вот и всё.       Пытаешься обмануть меня, да? А я то думал, что заслуживаю твоего доверия. Обидно. Неужели ты думаешь, что я не вижу боль в твоих глазах?       Пьём чай, разговариваем. Оказывается, он почти отличник: я искренне рад за него. Карстен смотрит в тёмное окно, в котором отражаемся мы и круг света от люстры.       - Сегодня тепло. Не хочешь проводить меня до дома? - предложил я, вспомнив, что он делал так раньше. Парень вздрогнул и на лице его сейчас отражалась мысленная борьба. Он покачал головой, хмурясь.       - Не могу, Андреас. Извини, но я не хочу возвращаться домой по темноте, это небезопасно.       Подхожу ближе, беру за плечи и спрашиваю, пристально глядя в глаза: - Скажи мне правду, Карстен. Что случилось? Ты раньше не боялся темноты.       Парень закрывает глаза и мотает головой, и я едва улавливаю его слова: - Не могу.       - Карстен...       - Пожалуйста, не надо, - шепчет он, с мольбой глядя мне в глаза.       - Тебя кто-то обидел? Ну же, не молчи, я же вижу, что что-то не так.       Парень молчит и тяжело дышит. Так и не дождавшись ответа, я притягиваю его к себе и обнимаю, глажу по спине. Не знаю, как долго мы сидели, может быть, десять минут, а может час - я перестал следить за временем.       - Лучше оставайся у меня. Уже поздно, - просит он, и я соглашаюсь.       Мы лежим на диване и смотрим мультики про Микки Мауса. Карстен, вроде бы, успокоился, поэтому, немного поразмыслив, выключаю телевизор и провожу ладонью по его груди. Он напрягается и смотрит на меня.       - Я хочу тебя, - выдыхаю возле его уха, и он отскакивает от меня. В его глазах нескрываемый страх, хотя нет, я бы, наверное, назвал этого паникой. Что за фигня?       - Я не могу. Не надо. Только не сейчас, - кричит он, а глаза бегают из стороны в сторону, как взбесившийся маятник.       Сейчас я наконец осознал, что натворил. Неужели мои действия нанесли ему какую-то душевную травму? Если так, то я готов возненавидеть себя, ибо я совсем об этом не подумал. Скорее всего, теперь он долгое время и близко не подпустит меня к себе, потрясённый до глубины души тем, чему его подвергли.       - Скажи мне, что случилось, - ласково требую я, беря его за плечи. Он дрожит, и я буквально угадываю его шепот:       - Меня унизили. Только прошу, не расспрашивай об этом. Я просто не выдержу.       От его слов у меня сжимается сердце: унизили, - что ж, в этом есть доля правды. Обнимаю его, и он всхлипывает. Наверное, это тяжело, когда с тобой так поступают. Приставать к нему я больше не стал: он сейчас морально не готов, поэтому мы просто лежали, обнявшись, в темноте и разговаривали.       - Какие планы на Рождество? - спросил я, поглаживая его по спине. Парень задумался:       - Даже не знаю. Скорее всего поеду домой в Мюнхен: кажется, я не видел родителей уже сто лет, - я слышу, как он улыбается. - Соскучился по ним безумно, да и они тоже. А у тебя какие планы?       Я пожал плечами, но сообразил, что Карстен этого не видит: - Не знаю даже. Наверное, проведу этот день с родителями, а потом поеду домой.       - Ты не очень близок с ними, не так ли?       - Да, они заняты своими делами, а я своими. Мы не так уж часто видимся: по выходным или праздникам, но я не жалуюсь. Я всегда ценил свободу, а они с готовностью мне её давали.       - А я, наоборот, очень близок с ними, - ответил парень. - Поэтому они очень не хотели отпускать меня на учёбу сюда, в Берлин, и до последнего отговаривали. Но, как видишь, я здесь, хотя и чувствую себя одиноким.       - Почему?       - У меня здесь никого нет, кроме тебя. Ну, ещё Отто звонит иногда. Хороший у тебя друг, чудной, правда.       - Точнее ебанутый, - смеюсь я.       - Почти как ты, - парирует он, и я обрушиваю подушку на его голову, а он хохочет, да так заразительно, что я тоже не могу удержаться. Мы катаемся по постели, сминая постеленные простыни и смеёмся так, что соседи начинают стучать в стену. Кое-как успокаиваемся и лежим, обнимаясь. Я осторожно целую его, и он не сопротивляется, но и не просит продолжения. Привлекаю его к себе и желаю спокойной ночи, а он соблазнительно утыкается мне в шею, и дыхание прерывается. Через пару минут он уже сладко сопит, оставляя меня целую ночь думать о своём поведении.