Полюбить игрушку

      Что такое жизнь в вашем понимании? Бессмертная душа или всего лишь длинная стадия от рождения до умирания? Можно ли назвать живого человека мёртвым изнутри, имея в виду полную отрешённость от окружающего мира и навязчивое желание закрыть глаза навек?       С уходом Карстена внутри меня оборвалась какая-то жизненно важная нить, превращая в пустого манекена без каких-либо стремлений и надежд на лучшее. Пожалуй, во мне всегда жил унылый пессимист, не видящий смысла бороться за что-либо, и письмо Карстена послужило толчком к его полному пробуждению, полностью завладевая моей волей.       Я раньше никогда не придавал особого значения сказанным словам, мог нагрубить без малейшего зазрения совести и спокойно пойти дальше. Если же кто-то, почувствовав обиду, в сердцах говорил мне, чтобы я следил за языком, то этому человеку доставалось по полной программе, - меня не стоит выводить из себя. Я могу грубить многим, но позволять это делать другим не позволю.       Так было на протяжении двадцати одного года, до того момента, как в моих руках оказалось то письмо. Теперь, читая эти строки, объятые спокойной вежливостью, я понял всю важность правильно подобранных слов. Карстен не бросался ими направо и налево в отличии от меня, он писал лаконично и по возможности кратко, не вдаваясь в ненужные подробности. В то же время он ни разу не позволил себе негативно высказаться в мой адрес, ведь я наломал немало дров, несмотря на то, что ему в принципе было уже нечего терять. Он не поливал меня грязью и не сыпал уничижительными фразами, которые разъедали бы меня изнутри как кислота. Если бы мы поменялись ролями, поступил бы я также? Думаю, что нет.       В моём доме теперь слишком пусто без Карстена. У него была замечательная черта: находиться везде и всюду одновременно и заполнять пространство своим присутствием. Теперь мне этого так не хватает. Стены давят на меня многотонной тяжестью, и я чувствую себя Титаном, которого постепенно покидают силы, - ещё чуть-чуть и меня попросту раздавит этот пресс, который я воздвигнул своими руками.       Эта большая комната стала моей темницей, а кровать - жертвенным алтарём. Пожалуй, я сейчас действительно похож на жертву, лежащую на груде тряпок и лоскутов. Перья прилипли к коже, вызывая зуд, но мне не хотелось шевелиться. Мне вообще ничего не хотелось. Всё, чего я хотел - это повернуть время вспять, но так не бывает. Каждый из нас понесёт наказание за свои грехи в зависимости от тяжести содеянного, я же попаду по полной программе.       Знаете, только человек, не знающий потери, скажет, что пустота бывает лишь снаружи. Я же возражу, что она бывает ещё и внутри. Липкая, удушливая пустота, заставляющая стонать от боли, подтянув колени к груди. Она не покидает меня уже несколько дней, что я нахожусь здесь в полном одиночестве. Тишина настойчиво проникает в уши, оглушая. За окном не доносится ни звука, даже птицы, казалось, избегали этой обители уныния и пели свои жизнерадостные песни другим людям. Я слышу мирное тиканье напольных часов в холле, временами отбивающих очередной наступивший час, но я уже давно перестал следить за этим: для меня уже не имело значение, день сейчас или ночь. Тот, кто смотрит в одну точку, не замечая ничего вокруг - слеп.       К тиканью часов примешивается какой-то странный, посторонний звук, словно кто-то заколачивает крышку гроба, но мне нет дела до того, кто или что его воспроизводит. Краем сознания вспоминаю о малыше Ларсе и по коже пробегает неприятный холодок, - наверное, я никогда не забуду этот монотонный звук полнейшей безнадёжности. В голове играет какая-то знакомая мелодия какой-то песни, но мозг категорично отказывается распознавать её, я даже не разбираю слов, хотя она на немецком языке. Стук становится громче, он отдаётся ноющей болью в висках, и я закрываю глаза.       Где-то поблизости раздаётся крик, эхом отлетающий от стен. Моё имя. Нет, этого просто не может быть: кто меня будет искать? Пожалуй, у меня начинаются слуховые галлюцинации, но это даже забавно: создаётся иллюзия, что я кому-то нужен.       Дверь за моей спиной распахивается настежь и с грохотом ударяется об стену, - я чувствую лёгкую вибрацию, прошедшую по телу. Нехотя открываю глаза и переворачиваюсь на другой бок, желая взглянуть в глаза гостю, посмевшему нарушить мой покой. На пороге стоял Михаэль и тяжело дышал, слегка подавшись вперёд и уперев руки в колени. Его лицо было слишком бледным даже в сгущающихся сумерках, а глаза - широко распахнутыми и удивлёнными. Иссиня-чёрные волосы лежали ровными прядями, что абсолютно нехарактерно для него.       - Андреас, какого чёрта ты тут лежишь? - недоумённо воскликнул он, когда пришёл в себя. - Я весь телефон тебе оборвал, порог пообивал, уже думал, что с тобой случилось что-то, а ты, оказывается, отгородиться от мира решил, - упрекнул меня он, и его глаза недовольно блеснули.       - Да что ты в этом понимаешь, - вяло осадил его я и перевернулся на другой бок, спиной к нему. Видимо, этот пренебрежительный жест шокировал парня, так как с минуту не было слышно ни звука, за исключением напольных часов в холле.       - Так, рассказывай, Худек, что стряслось на этот раз? - потребовал Михаэль, присаживаясь на край моей кровати и вопросительно глядя на меня. - Если это опять твой щенок, то я его собственными руками утоплю, понял? Какого чёрта, объясни мне, ты лежишь сейчас здесь один с видом побитой собаки?       Я грустно усмехнулся и покачал головой. Только разговоров по душам мне сейчас не хватало! Какого хрена он ко мне прикопался, своих проблем нет что ли?       - Мы расстались.       - То есть ты бросил его? - переспросил парень. - Ну и правильно сделал! Нахуй он тебе сдался, провинциал этот.       - На самом деле всё было наоборот, - избегая его взгляда, пробормотал я, но он услышал. На несколько минут снова воцарилось молчание, и я не поднимал глаза, зная, что он сейчас внимательно меня изучает.       - Ты ведь шутишь, да? - смеясь, спросил он, хотя по голосу я понял, что ему вовсе не до шуток. Я молчал и надеялся на то, что он свалит отсюда побыстрее, оставив меня одного: мне очень не хотелось развивать эту тему. - Андреас, ты вообще сейчас в своём уме? - так и не дождавшись ответа, воскликнул Михаэль. - Как такое вообще могло произойти?       - Мы поссорились, и он ушёл, - просто объяснил я, но Михаэлю явно требовалось намного больше объяснений. Он смерил меня испытующим взглядом серых глаз, холодных и жёстких, никогда не искрящихся весельем. Да что он возомнил о себе? В конце концов, я не обязан перед ним отчитываться.       - Что, Худек, решил сменить надоевшую роль и стать сопляком, с которым можно делать, что хочешь, и добросовестно вытирать ноги? Тебе самому не стыдно, что ты, парень, которого я знал с детства как непобедимого лидера, позволил так опустить себя какому-то залётному щенку? Ты жалок, Андреас! Посмотри на себя: в кого ты превратился? Уверен, что ты несколько дней подряд не выходил из дома и валялся на этой чёртовой постели, проливая слёзы и стеная о безответной любви и предательстве. Разве я неправ?       Насупившись, я буравил его ненавидящим взглядом. Михаэль никогда не умел сочувствовать и вместо этого сейчас втаптывал меня в грязь, заставляя захлебнуться в своей бесхарактерности, словно в грязи. Ненавижу!       - Мой тебе дружеский совет: заставь его вернуться к тебе, чего бы это ни стоило. Ты должен встать с колен и заставить этого сосунка снова зауважать тебя. Любым, пусть даже самым аморальным способом, - многозначительно ухмыльнулся он, глядя на меня глазами акулы. - Если, конечно, в тебе ещё осталась хоть капля былой гордости и чувства собственного достоинства.       - Я тебя понял, - кивнул я и протянул руку парню, которую тот незамедлительно пожал. - Спасибо тебе, Михаэль. Ты жутко бесцеремонный, но объясняешь доходчиво. Я верну Карстена обратно любой ценой, - пробормотал я скорее себе, нежели ему, и губы мои растянулись в недоброй улыбке. Я снова обрёл силу духа, которой мне так не хватало, а с ней и непоколебимую решимость идти напролом.

***

      Ули­цы Мюн­хе­на встре­тили ме­ня уны­лым и ка­ким-то не­ес­тес­твен­ным гу­дени­ем ав­то­моби­лей, гром­ким ла­ем со­бак и хму­рыми ли­цами про­хожих, гля­дящих ис­подлобья на но­вень­кий ав­то­мобиль, в ко­тором я мед­ленно ехал по се­рому го­роду се­рых лю­дей. Всё здесь по срав­не­нию с Бер­ли­ном ка­залось убо­гим и по­терян­ным: кра­сивые ар­хи­тек­турные стро­ения че­рез нес­коль­ко квар­та­лов вдруг рез­ко об­ры­вались обыч­ны­ми пя­ти-де­вяти­этаж­ка­ми, а иног­да и вов­се гро­тес­кно су­щес­тво­вали ря­дом друг с дру­гом, про­хожие бы­ли в боль­шинс­тве сво­ём без­вкус­но оде­ты и смот­ре­ли на мою ди­зай­нер­скую кур­тку кто с не­одоб­ре­ни­ем, кто с неп­рикры­той за­вистью.       Ос­та­новив­шись на све­тофо­ре, я в оче­ред­ной раз све­рил­ся с на­вига­тором и от­ме­тил, что на­хожусь на пра­виль­ном пу­ти. К мо­ему об­легче­нию этот го­род был не та­ким боль­шим и за­муд­рённым как Бер­лин, и я очень быс­тро ра­зоб­рался в кар­те. Си­ноп­ти­ки по ра­дио бод­ро про­веща­ли о том, что днём се­год­ня ми­нус пять гра­дусов, а ве­тер до­воль­но силь­ный, хо­тя в этом я и не сом­не­вал­ся, гля­дя в ок­но на дро­жащих и упор­но сра­жа­ющих­ся с по­рыва­ми вет­ра про­хожи­ми. Не хо­тел бы я ока­зать­ся на их мес­те, но мне это и не све­тит. Вклю­чив обог­рев, я с пре­вос­ходс­твом смот­рел на не­ис­товс­тво при­роды, нас­лажда­ясь при­ят­ной теп­ло­той в са­лоне.       На на­вига­торе сквозь сеть без­ли­ких уло­чек пробивалась боль­шая пульсирующая крас­ная точ­ка. Я улыб­нулся в пус­том са­лоне и за­мур­лы­кал од­ну из лю­бимых пе­сен Кар­сте­на. Све­тофор за­жёг­ся зе­лёным, и моя ма­шина рас­тво­рилась в хит­рос­пле­тени­ях улиц не­боль­шо­го го­род­ка под наз­ва­ни­ем Мюн­хен.