Мир, в котором есть ты...

       *От лица Сиэля*        Дома Себастьян сразу отнёс меня в ванную и усадил на табуретку.        — Тебе надо согреться, — сказал он, помогая снять мокрый пиджак. Отложил его в сторону и принялся расстёгивать пуговицы рубашки. Но я перехватил его руки, отстраняя:        — Я сам лучше.        — Побыстрее тогда. Заварю тебе чаю, — он вышел. Так просто. Как обычно. Легко и непринуждённо. Но, мне кажется, сразу стало холоднее.        Правда, вскоре Себастьян вернулся, держа в руках чашку и разнося лимонный аромат в маленьком помещении. Я же только что погрузился в воду. Пена, словно одеяло, укрывающая гладь воды, прятала и меня, оставляя на поверхности только голову и шею. И, наверное, я был бы рад этому в другой ситуации, но сейчас воспринимал как факт.        — Как ты себя чувствуешь?        — Честно ответить?        — Желательно.        — Плохо.        — Болит что-нибудь?        — Душа.        — Смешно.        — Серьезно.        — Всё бы посмотрел, и голова бы болела.        — Подбодрил. Спасибо.        — Не за что.        Вот такой односложный высокоинтеллектуальный разговор на мокрую голову.        — Почему тебе как важно давно ушедшее прошлое?        — Не вижу без него бушующего.        — Ты жил же без него два года.        — Год, потом спросил, если точнее.        — Год – тоже много.        — Тебе – нет.        — Сейчас мне неделя – вечность.        — А не прошлое ли тому причиной?        — Скорее не понятое настоящее.        — Так пойми наконец!        — Объяснишь мне?        — Можно чаю?        — Да, — он встал.        — Нет, сам поймёшь. Надо учиться на ошибках.        Себастьян, подавая мне чашку, специально слегка окатил меня водой, почти коснувшись рукой груди.        — Помокнешь ещё? — спросил он после небольшой паузы.        — Будь бы моя воля вообще бы не мок.        — Сам виноват.        — Частично это и твоя вина.        — Да ну, — едва заметная улыбка.        — Девяносто девять и девять десятых процента.        — Из тысячи?        — Всего сто. Эх, Себастьян, учиться в школе надо, а не дурака валять, как ты.        — Сказал прогульщик.        В ответ на это я показал ему язык. Допил чай и вернул чашку.        — Расскажи мне о вазах.        — Хорошо, пока буду купать тебя, расскажу.        — Ты будешь меня купать?        — Почему нет?        — Хотя бы потому, что я сам справлюсь.        — Тогда тоже мог справится.        — Мы ушли от «тогда».        — Именно, ради настоящего надо отпустить прошлое, — он взял мою руку, убирая с неё пену. — Что конкретно ты хочешь узнать?        — Кто их делает?        — Они появляются сами, как книги при рождении, только при, скажем так, смерти. Гробовщик, наверное, пояснил, что там воспоминания тех, кто не всегда был таким, как сейчас. Когда происходит обращение, их книги меняются: переплёт превращается в стенки сосуда, страницы – в жидкость, утекая, как время, как пройденный этап. Они сами отправляются в хранилище. Никто не знает почему. Книги живут своей жизнью, за ними мало следят на самом деле. А если ты не король, то пропажу могут не заметить во все.        — Все вазы разные, — я приподнялся.        — Все люди разные, — его руки переместились на плечи.        — Ты сказал: "Смотри, сколько хочешь". Может расскажешь мне.        — Чуть позже может и расскажу, — Себастьян погладил мою спину. — Достану тебе сухую одежду, раз ты справишься сам, — сказал он и опять оставил меня в одиночестве.        Наскоро ополоснувшись, я вылез, завернулся в полотенце и, игнорируя тапки, босиком поплёлся в комнату. Проходя кухню, остановился. За окном совсем стемнело, но можно было различить контуры облаков. Те, большие и тяжёлые, опять предвещали дождь.        Дойдя до двери, я остановился в раздумье: "Может лучше пойти к себе?"Но в этот момент вышел Себастьян:        — Тебе не холодно в таком виде? — поинтересовался он. — Пойдём быстрее, переоденешься и ляжешь.        Я не ответил – просто пошёл за ним. Усадив меня на расстеленную кровать и положив рядом пижаму, Себастьян потянулся к полотенцу.        — Не стоит.        — Ты стесняешься что ли? — усмехнулся он.        — Вот ещё, — буркнул я, тем самым определяя свою участь.        Сидя абсолютно обнажённым перед ним, жутко жалею о сказанном и огромном усилием воли подавляю желание прикрыться.        Себастьян тщательно и аккуратно вытирал всё тело, но руками почти не касался. Опускаясь на колени, он словно снова был мои дворецким, беспристрастно выполняющим поручение, но в его движениях проскальзывали эмоции. Когда руки всё же касались кожи, от них исходило тепло, разливаясь по телу.        Когда я почти сухой, Себастьян прижимается щекой к моей коленки и что-то шепчет. Не понимаю его, но всё же наклоняюсь ближе в попытке разобрать. Он касается губами кожи.        — Ты чего? — спрашиваю, глядя на замеревшего у моих ног демона.        — А?.. — смотрит отстранённым взглядом. — Задумался просто. Я почти всё, осталось только...        — Там я сам справлюсь, — в ответ Себастьян лишь пожал плечами, вручая мне полотенце. Я тут же накинул его на «стратегически важные места» и попросил Себастьяна отвернуться. Надел рубашку и теперь смотрел на спину передо мной.        Спустя пару минут я встал, намереваясь пойти повесить полотенце, и прошёл мимо. Когда же вернулся, он уже переоделся в ночное и лёг. В квартире было прохладно, поэтому я поспешил в теплую постель. Заняв своё место рядом, прижался к его груди.        — Ты не сердишься? — спросил я, не поднимая глаз, однако приобнимая его рукой.        — Нет. В конце концов ты имеешь право знать.        — Почему же тогда так отреагировал. Ты первый раз повысил на меня голос, между прочим.        — Тебя не было целый день, и я не знал где ты. В этом причина, — сказал он, сплетая пальцы с пальцами моей руки.

***

       Всю ночь я ворочался и, несмотря на уют, спал плохо. Мне было холодно, одеяло не спасало, и я прижимался к Себастьяну сильнее. Когда он обнимал в ответ, меня бросало в жар, и я пытался выбраться, чтобы снова замерзнуть. И так по кругу.        Утром я с трудом разлепил глаза, чувствуя слабость по всему телу. Себастьян положил мне руку на лоб, сказал, что у меня температура и что надо остаться дома.        Позвонил учительнице и предупредил, что я не приду из-за плохого самочувствия. Он переживал, что должен идти на работу, и мне придется быть одному, но я успокоил его. Тем не менее Себастьян оставил мне целую коробку различных лекарств "на всякий случай" с подробной инструкцией, заварил чаю на неделю вперёд, поцеловал в лоб и пообещал освободиться поскорее.        Я уснул, но часа через три проснулся от духоты. Открыл ненадолго окно, чтобы проветрить комнату, а сам вернулся в постель под одеяло. Во второй раз проснулся уже от холода.        Потом захотелось есть и пришлось готовить, благо что-то элементарное я делать умею. Есть в одиночестве было как-то непривычно, ведь мы всегда принимали пищу вместе. Отсутствие Себастьяна меня немного угнетало. Вообще находиться в тишине в пустой квартире не самое приятное. Источником звука может быть только будильник да компьютер (нет ни телевизора, ни радио), но ни один из них меня не устраивает.        Опять ложусь, на сей раз скрашивая досуг чтением истории. Прочитав параграфа три, откладываю в сторону – всё равно ещё долго это разбирать будем. Не мешало бы узнать уроки, но у меня, кажется, нет номера никого из одноклассников. Пароль от электронного журнала знает только Себастьян, я, за ненадобностью, не удосужился его запомнить или, хотя бы, записать. Можно при большом желании было позвонить учительнице и спросить у неё номер кого-нибудь, но такого желания не наблюдалось.        От скуки – благо самочувствие пока позволяло – полез изучать оставленные мне лекарства. Мда, никогда не думал, что буду заниматься подобным. Может быть, мой совет покажется вам неправильным, но ради сохранения вашей же психики, если знаете для чего лекарство и как его применять, никогда, слышите никогда, не читайте к нему аннотацию! Чего там только не встретите, вплоть до описания того, где у вас находится спина и того, что чтобы её помазать нужно сначала выдавать мазь из тюбика. Вот никогда бы не догадался, честное слово! В итоге я просто достаю очередную коробочку или «зубную пасту», рассматриваю и кладу рядом, беря следующее.        Чем дальше, тем интереснее, как говориться, и на самом дне обнаружился небольшой контейнер, а там какие-то сушёные травы, небольшие пузырьки с цветной жидкостью, что-то наподобие свечей из разных материалов и много чего другого, походившего на стандартный набор Мерлина. Вот к такому я бы описание прочитал, но его не было, и я, дабы не превратиться в жабу, убрал это обратно. До лучших времен, так сказать.        Подкатила слабость, и я был вынужден снова принять горизонтальное положение. И так весь день, до прихода Себастьяна, я чередовал лежание с изучением чего-либо.        Он пришёл хмурый, правда мне улыбался, запихнув эмоции подальше. Я, видно, окончательно надоел ему с расспросами, и он поведал, что на работе сотрудники напутали с бумагами, а разгребать придётся ему. Хотя он сам сказал, что дело несложное и недолгое, пояснил, что просто раздражает людская глупость, невнимательность и неорганизованность. Я взял его руку в свои, по-моему, подействовало, и он улыбнулся уже совершенно по-другому. Поцелуем проверил температуру.

***

       Поскольку оставаться одному дома мне не сильно понравилось, я искренне надеялся завтра пойти в школу, – даже уроки сделал все! – ну или, на крайний случай, отсидеться ещё день, но не тут-то было. Утро началось не с кофе, а с заложенного носа и кашля. Но мы же не ищем легких путей. Зачем нам пить микстуру и капать капли? "Само пройдёт завтра", — наивно думал я.        Но моим надеждам не суждено было сбыться, и завтра стало только хуже. И послезавтра тоже. Себастьян сетует на лекарства, которые я не пил, искренне не понимая, почему они не работают как надо. А я кашляю, спешно отвернувшись, прикрывая рот и думаю, что вечером всё же выпью что-нибудь. Если в первые дни температура не сильно мучила меня, то теперь, по ощущения, я нахожусь где-нибудь в Африке, в пустыне Сахара. На моём лбу красуется мокрое полотенце, и вода противно стекает с него по лицу.        Себастьян так же первый раз плохо говорит о работе, где не получается взять даже за свой счёт, и берет много работы домой, чтобы остаться со мной. Я же наоборот хочу, чтобы его не было дома. Вернее так, я хочу, чтобы он был рядом, но понимаю, что если заражу его, мне самому станет только хуже.        Через день, в виде исключения, должен прийти врач. (Родственник кого-то с той самой злополучной работы). Не могу сказать, что хочу его видеть, ведь вряд ли он сможет помочь, кроме как посоветовать другие лекарства, однако Себастьян сказал, что для пропуска школы сейчас нужны документы. А для этого нужен врач.        Кашель раздирает горло, вдобавок от него начинают болеть мышцы. Через заложенный нос тяжело дышать. Слабость настойчиво рекомендует оставаться в постели. В такие моменты в полной мере осознаёшь, как ты ненавидишь болеть.

***

       Вместе с Себастьяном входит мужчина средних лет, раздевается и идёт мыть руки.        — Мистер Браун, — представляется он мне, пожимая руку, что несколько не свойственно врачу, в моём понимании.        — Сиэль.        — Очень приятно. Ну что ж, Сиэль, пойдём, осматривать тебя буду. На что жалуешься?        Он поспрашивал, послушал, посмотрел горло – всё как полагается. Себастьян молча сидел в стороне, не мешая ему, но внимательно наблюдал за действиями. Мистер Браун то сидел с задумчивым видом, то немного улыбался, то качал головой. Словом, было непонятно, о чём он думает.        — Всё, молодой человек, главное не падайте духом, — сказал он, убирая фонендоскоп.        Потом они вышли. О чём-то говорили на кухне. Через закрытую дверь я не мог разобрать почти нечего, а Себастьян вообще, по-моему, приобрёл плохую привычку говорить тихо, когда дело касается меня. Одно единственное слово, сказанное врачом, повергло меня в шок и отчаяние:        — Туберкулёз, — отчетливо произносит он.        Потом говорит что-то ещё, но я уже не слышу. Потом хлопает дверь, гость покидает нас, но я не замечаю, просто фиксирую где-то на краю сознания.        Это что получается, финал моей комедии?

***

       Себастьян ведёт себя так, будто ничего не произошло. Совсем ничего. Я, конечно, понимаю, что не надо из этого уж прям драму века делать, ведь были и случаи с выздоровлением (пару десятков, правда, но мы не сдаёмся). Но и искриться радостью тоже не стоит. Не стоит рассказывать мне какую-то ерунду, почти что детские сказки. Не стоит начинать фразу словами "когда ты поправишься, мы вместе..." Просто не стоит.        Не стоит оставаться со мной, когда я прошу уйти. Не стоит успокаивать, как назло будто читая мысли, говоря, что демоны не болеют людскими болезнями. А я вот болею, как видишь, людской болезнью. Как ты говорил когда-то: "Людской организм такой слабый, а сами они беспомощны...", – так? Или как-то иначе. Не помню уже...        Если ты хочешь утешить меня, прошу, оставь одного. Не стоит улыбаться, говоря: "Что же, выгоняешь меня из моей комнаты?" Если я сам уйду в свою, инфекции не будет, разве что, в кабинете. Ты не слушаешь. Обнимаешь, целуешь меня, укутываешь одеялом, греешь своим теплом. Ты смеёшься – не знаю над чем. Улыбаешься – люблю твою улыбку. Только, пожалуйста, не проси улыбаться меня. Не надо.        Ты раздвигаешь шторы, впуская лучи в квартиру, ты открываешь ненадолго окно, мне ведь нужен свежий воздух. Заставляешь есть фрукты. Лучше съешь сам, мне вряд ли пригодиться.        Ты говоришь: "Иди ко мне". А я прижимаюсь к стене, отворачиваюсь, но всё же держу твою руку не в состоянии отпустить. Я знаю, что утром проснусь в твоих объятиях, и поэтому стараюсь не дышать на тебя как можно дольше, не кашлять. Не обнимать. Но не могу расстаться с твоей рукой, сжимая её сильнее.        Но вокруг тишина. Ты говоришь всё, что угодно, но не это.        Ты молчишь, а я решаюсь.

***

       Конечно, я не писатель, и мне далеко прославленных личностей, (да и законность пятёрки по сочинениям можно обсуждать до бесконечности, выискивая несоответствия с идеалами) но рассказать я решил почему-то в письменной форме, в виде записки. И даже знаю почему, во-первых, я боюсь, что моральная подготовка такого не выдержит, а во-вторых, боюсь просто не подобрать слова.        Чуть ли не радостно выставляю Себастьяна за дверь, пожелав ему хорошего рабочего дня, и отправляюсь выражать свои чувства на бумаге, чтобы их потом не стыдно было читать. Да, потом – это когда я, скорее всего... ну вы поняли, наверное.        В итоге, убив полдня и почти всю тетрадь, я вывел что-то более-менее соответствующее задумке:       «Уважаемый Себастьян!        В первую очередь выражаю тебе свою признательность и искренне благодарю за проделанную тобой работу, проделанную безукоризненно, а на самом деле идеально. Уверен, ты и так знаешь это, но тем не менее Большое Тебе Спасибо!        Также прошу простить мне мои глупые, а местами и грубые по отношению к тебе, выходки. Я делал это не со зла, если уместно сейчас оправдываться, но просто не могу оставить всё как есть. Прости, я никогда по-настоящему не желал тебе плохого, но иногда не соображал, что делаю. Из-за эмоций, из-за того, что разочаровывался в своих ожиданиях. Наверное, тебе интересно, причём здесь ты, ведь как я уже сказал, ты всё делал идеально, ну или почти-почти идеально? Что ж, дело в том, что...        Я тебя люблю!        Вряд ли я смог бы тебе это сказать в глаза, даже сейчас, когда мои дни сочтены. Не знаю, как ты отреагируешь, теперь уже точно не узнаю. Только прошу, сохрани это письмо, даже если оно для тебе ничего не значит, ведь оно очень много значит для меня. Просто помни, что был у тебя такой хозяин, с которым ты начинал жить в 19 веке, а заканчивал в 21-ом. Помни, что захотел остаться с ним, хотя пентаграмма исчезла. Помни ваш поцелуй на острове. Помни, что он любил тебя и будет любить всегда. Пожалуйста, помни.        Вот, собственно, при этом и ты. Мне так хотелось, чтобы ты любил меня. Конечно, я бы мог приказать, (правда тогда я об этом не думал) но это было бы не то. Ты заботился обо мне, но я до конца не знал, делаешь ли ты это только из-за контракта или нет. А мне так хотелось... но я знал, что это невозможно, поэтому и поступал так. Сознание рисовало радужные картины, а реальность говорила: "Не бывать этому!"        Да и ты, ты сам часто говорил, что демонам чужды чувства, и всё в этом роде. И что мне оставалось делать? Спросить тебя напрямую я не мог, просто не мог. Не спрашивай почему, да хоть и спрашивай – я-то умру. Знаешь, именно поэтому я скажу, мне было и стыдно, и страшно, и нужно, и желанно, и... я знал, что всё это безнадёжно – всё это вместе – поэтому и не мог.        Знаешь, тогда мне так не хотелось умирать. Я думал, что время поможет мне и... ну а вдруг ты всё-таки?.. И вот сейчас, когда жизнь снова дала мне шанс, я его упустил. И так глупо вышло: выжить после сделки с демоном, умереть от того, что промок под дождём и заболел. А ведь почему промок? С тобой поссорился. Не знаю, почему ты так не хотел, чтобы я знал больше о твоей жизни, наверно, как и на всё, у тебя была причина. Мне же нужно было знать, ведь если ты раньше был человеком, это бы хоть чуть-чуть увеличило мои шансы.        Я отвлёкся, ушёл в другую сторону, но мне надо убедиться, что ты узнаешь, что я чувствовал и испытывал, мотивы моих поступков. Чтобы ты не думал обо мне плохо.        Этим письмом я лишь хотел сказать то, что не смог бы сказать в живую. А именно: как я люблю тебя, и как ты дорог мне.        Я желаю тебе счастливой жизни, найди то, что искал. Не забудь меня, и прости, постарайся понять.        P.S.        Кстати, хотел спросить: разве так забирают душу? Если и нет, то моя и так принадлежит тебе, как, впрочем, и сердце».        Посмотрел и вывел ещё кое-что.       «P.P.S.        Вышло на целую страницу, но многого не сказано. Не сказано о том, как я всегда тебя жду, как люблю поцелуи, объятия. Как мечтаю услышать от тебя заветные слова. Не сказано, как люблю держать за руку. Как люблю твои теплые заботливые руки. Почти ничего о нашей совместной жизни, которую я тоже очень люблю. Как люблю быть с тобой вместе: готовить, гулять, разговаривать. Знаешь, мне понравились твои сказки. Пожалуй, я их тоже уже люблю...»        Я остался доволен результатом, не взирая на странный стиль и неуместное "уважаемый". Подумал и написал ещё пару писем-благодарностей для бывших слуг.

***

       Когда Себастьян вернулся, он как можно скорее пришёл ко мне. Присел на краюшек кровати и сразу поинтересовался моим самочувствием. Я ответил, что всё в порядке, и в подтверждение этому громко покашлял. Он взял меня за руку. Почти так, как мне и хотелось.        — Себастьян, — позвал я, — я должен отдать тебе кое-что, только не открывай раньше времени, — и протянул ему конверты.        Он взял самый большой, предназначенный ему и прочитал:        — Себастьяну Михаэлису, открыть после, — помню, на том моменте рука дрогнула, — моей смерти.        — Что это? — серьёзно спросил он.        — Тебе.        — Да я вижу. Что это за настроение и что за информация, которая такая секретная?        — Себастьян, — я сжал его ладонь, — посмотри на меня, — попросил, хотя он и так смотрел, приподнялся и продолжил, — врач сказал тебе о туберкулёзе, а ты мне – ничего, не понимаю почему, но не важно. Нет, подожди, не перебивай. Понимаешь, такое дело... оно заключается в том, что я... Я люблю тебя! — выпалил я и зажмурился что есть сил.        — Повтори.        — Люблю тебя! Сильно, очень...        Он наклоняется вперёд и целует в нос. Чувствую, что он так близко, но не решаюсь посмотреть.        — Открой глаза, пожалуйста, — прошептал он. — Да, вот так, — коснулся кончиками пальцев щеки. — И я тебя люблю, солнце моё.        И сделал это. Его губы коснулись моих. Ненадолго, но это было так важно и так долгожданно. Когда он отстранился, я почувствовал что-то новое, но...        — Почему сейчас? Себастьян, сейчас, когда я умру, ты даёшь мне то, что было нужно при жизни. Почему?        Он смотрит серьёзно, потом начинает смеяться:        — Вот и мне интересно почему. Почему ты решил, что умрёшь?        — Вообще-то туберкулёз – это тяжёлое заболевание.        — Которого у тебя нет. Мистер Браун тоже его не любит, поэтому был рад, что у тебя обычная простуда. Это во-первых, а, во-вторых, он сейчас лечится, Сиэль, причём довольно успешно. Могу продолжить, дабы окончательно тебя вразумить, мне стало посильно вылечить любую твою болезнь.        — Это как?        — Твоё признание, как ключ.        Прошла минута, две, три, я сидел, словно зачарованный, но тут...        — Себастьян, — буквально закричал я, — отдай мне письмо! Срочно!        — Какое именно? — спросил он, доставая их из внутреннего кармана.        — Большое.        — Нет.        — Что? Почему? — удивился я.        — Ну как, смотри, оно же для меня. Впрочем, я отдам, только прочитаю, — он довольно улыбнулся.        — Даже не думай. Нет! Стой! — я потянулся к нему, в безуспешной попытки вернуть конверт.        Он прижал меня к себе одной рукой, удерживая мои руки, вторую, с письмом, поднял над головой, разворачивая бумагу:        — Уважаемый Себастьян! — изрёк он.        — Про себя, пожалуйста, — попросил я, как-то быстро смерившись.        Я не смотрел на его лицо при прочтении, только на руку, обхватывающую тело.        — Ох, как мило, — произнёс он наконец, целуя меня в макушку.— Обязательно сохраню это.        — Хранить письма – так сентиментально и глупо, — говорю, хотя это полностью противоречит моей просьбе.        — Не глупее, чем фотографию с оборотнем, — произносит он, будто действительно рассуждал, взвешивал «за» и «против».        — Откуда ты...        Но Себастьян лишь улыбается и снова целует меня.        — Я люблю тебя, — говорит, и сразу становится легче.