Мир, в котором есть ты...

      После своего признания, Сиэль болел ещё пару дней от силу. Чувствовал он себя хорошо, с интересом наблюдая, как Себастьян поджигает одну из тех самых свечей. Полулёжа на кровати, мальчик внимательно следил за движениями руки, которая совсем недавно заботливо гладила его по щеке.       Чёрная свеча скользила в пространстве, распространяя сизый дым, поднимающийся вверх и распускающийся, словно бутоны неизвестного растения.       Такая «домашняя магия» явилась как следствие очередного разговора, в ходе которого Себастьян был убеждён, что использование некоторых атрибутов его привычной нечеловеческой жизни – это нормально и пойдёт им обоим только на пользу. Ах да, ещё это интересно, но об этом граф умолчал.       Он узнал о назначении каждой вещи из аптечки. Эта, например, влияет на эмоциональный фон, успокаивая и расслабляя. Свечка пахла свежо и вкусно, но Сиэль в ней не нуждался – он и так был счастлив.       Их отношения снова потерпели изменения. Они стали ближе к друг другу. Но, наверное, этот процесс будет длиться ещё долго, пока они не срастаться в единое, во что-то одно, неразделимое и не существующее без другого. По крайней мере, так казалось Сиэлю.       И новых этапов в его жизни будет ещё много. Очередной наступит на днях, ведь Себастьян обещал показать свои мысли, заключенные в вазе, а он никогда не врёт. Ему уж точно.

***

      — Порталы – это далеко не миф и не новинка авторов-фантастов. Да и ты убедился в этом на собственном опыте. Демоны, ангелы, и даже жнецы часто пользуются ими для экономии времени и сил. Каждое из данных существ в праве путешествовать таким образом. За исключением некоторых ситуаций, например, наказаний или энергетического истощения.       Нет определенного возраста, как-то обозначающего в праве ли создание открывать «небесные двери», однако демонёнку просто не хватит сил и навыков сделать это самостоятельно. Тебе тоже. К тому же человеку научиться передвигаться с помощью порталов практически невозможно, но у тебя есть шанс из-за нашей связи.       «Человек» – назовём так, который владеет данной техникой, имеет возможность взять с собой того, кто ею не обладает: ребёнка или человека. Ты и Гробовщик. Но опять-таки берёшь кого-то на свой риск, ведь если чертёнок вырастет и будет «летать» подобным образом сам, то людское существо не приспособлено к этому вообще, и реакция может быть разной. У тебе всё в порядке, но, возможно, только из-за наличия метки.       Но ты будешь перемещаться со мной, поэтому я абсолютно спокоен. Можем устроить сюрприз Уильяму и войти с парадного входа, но, пожалуй, слишком много чести. Да и на ходы-переходы времени терять не будем, отправимся сразу к двери, — подытожил Себастьян.       Уже начали спускаться сумерки, укутывая уставший Лондон и отпуская тревоги, накопившиеся за день. Свет заходящего солнца разливался по кухни, где они сидели, золотя пространство и играя бликами на отражающих поверхностях.       Сиэль слушал, стараясь уловить каждое слово. Создавалось впечатление, что сейчас ему откроется великая тайна мироздания.       — Про само хранилище рассказывать нечего, поэтому я сразу перейду к воспоминаниям. То, что ты видел – один из любимых мною фрагментов, поскольку очень забавно порой видеть то, чего ты хотел в детстве, и понимать, чего достиг сейчас. Осознавать ту разницу или, наоборот, соответствие, и то, что именно ты сделал, дабы достичь такого результата. Думать, как всё могло бы сложиться иначе. Свобода...       Я жил на территории древней крепости, ранее принадлежавшей давно ушедшему народу, а на тот момент перестроенной под монастырь. Но жившие там не исповедовали христианство, вернее для людей из ближайшего города и для всех остальных это было так, но на самом деле там расположилась секта, влиятельная, с чёткой иерархией и порядками. Правда, я так и не понял, во что они верили... Но узнал перед чем преклонялись.       Как и во многих обычных монастырях, детям, воспитывающимся там, навязывались свои идеи, взгляды. Я не говорю, что это всегда плохо, ведь до некоторых правильных идей самому дойти тяжело, но важно чтобы идеи были правильными, а ещё важнее уметь думать самому.       Но такового воспитания и не было. Уроки – да, присутствия на определённых службах – да, а вот становление порядочным, честным и справедливым человеком – нет. Ну или я пропустил это, всё время находясь там.       Детям рассказывали, как они попали сюда, но делалось это не чтобы научить состраданию и пониманию, а скорее привить некую неприязнь, отвращение к окружающим людям, к тем, «кто живёт за стеной». На кого-то действовало, на кого-то нет. Но так или иначе, проявлялось это в более позднем возрасте.       А я не знал. Сам я не спрашивал у служителей. Ведь, как заметил мой знакомый, за непослушание легко получали палкой. Я избегал «священников», по возможности проводя время вдалеке, на нетронутых землях, в старых, оставшихся с прошлых времён развалинах. В садах было хорошо, но туда часто наведывались аббаты.       Можно даже сказать, что моё детство было счастливым. Нас не заставляли работать до десяти лет, давали только посильные, несложные и безобидные задания. Да, нас не любили, но и открыто не ненавидели, не презирали... всегда. Хотя, на меня часто бросали уничтожающие взгляды, но мне обижаться я и не думал. В конце концов, просто смотрели, ну говорили: «Пшёл вон!» – и что? — Себастьян пожал плечами и улыбнулся.       Потом он придвинулся к Сиэлю, обнял его за плечи и продолжил:       — Не все, конечно, взрослые были злые, жестокие, вот, например, кухарка, где-то в памяти осталось её имя, всегда хорошо кормила нас, лечила какие-то ссадины, пожалуй, заботилась. Несильно, но она старалась. Она пришла из-за стены сама, и она знала другую жизнь, но всегда молчала и, помню, когда я рассуждал об этом, она говорила: «Молчи».       Вот так и проходила моя жизнь. Что касается других воспитанников: я был со всеми по чуть-чуть и не с кем, мы были слишком разными, несмотря на большое количество общего. Мой знакомый, тот друг из воспоминаний, тогда он был для меня, наверно, самым дорогим человеком...       — А сейчас?       — А сейчас ты.       — Нет, то есть да, но я имел ввиду, что стало с ним.       — Не знаю, мы не виделись давно.       — Ладно, если не хочешь, можешь не говорить.       — Я вычеркнул его из своей жизни и не вписывал обратно. Я не знаю. Умер, наверно. Ведь l'uomo è mortale – человек смертен.       — А что случилось, почему же ты предпочёл забыть его? Даже имя не назвал.       — Увидишь. Ты всё увидишь сам. А сейчас пойдём, пожалуй, спать, — Себастьян коснулся губами его щеки.

***

      Школьный день прошёл, на удивление, почти отлично, если вычеркнуть впустую потраченное время на повторение тем, пройденных ещё до болезни Сиэля. Одноклассники неожиданно спросили: "Как дела?" А Ник вообще сказал, что скучал. После этого настроение почему-то поднялось, а запредельных высот достигло, когда из шести возможных состоялось только пять уроков, и учеников отпустили домой пораньше. Правда, именно домой Сиэль не пошёл, а решил подождать Себастьяна на работе.       Проехав пару остановок на метро, граф долго гулял по Сити, ища нужный адрес. Остановившись возле очередной высотки, мальчик понял, что надо было идти в другую сторону от метро – он почти что обошёл здание банка со всех сторон.       В просторный холл его впустили автоматические двери, к которым Сиэль уже привык. Оглядевшись, он направился внутрь помещения в поисках лифта, или, хотя бы, лестницы.       — Стой. Ты куда? — сонно спросил охранник, доселе невидимый за высоким бортиком стола.       — К дяде, — чтобы избежать лишних вопросов ответил мальчик.       — К какому? — так же незаинтересованно продолжил мужчина.       — Эм, к своему...       — А, ну проходи тогда, — пожал плечами охранник.       Зайдя в лифт, Сиэль вдруг понял, что этаж-то он не знает. Возвращаться и спрашивать было как-то глупо, а звонить не хотелось – сюрприз как никак – мальчик внимательно присмотрелся к кнопкам, пытаясь найти наиболее затёртую. Такой не оказалось, и пришлось действовать наугад.       Пока лифт ехал на двенадцатый этаж, Сиэль рассматривал непонятно зачем прикреплённую внутри кабины табличку «при пожаре лифтом не пользоваться». Выйдя на лестничный пролет и глянув из близлежащего окна вниз, мальчик с неким садизмом подумал о том, что бежать отсюда по лестнице будет долго.       Секретарша, после более детального опроса, показала куда идти, и вот Сиэль уже стоял у нужной двери. Две красивые таблички «Себастьян Михаэлис...» бла-бла-бла, Сиэль дочитывать не стал, и какой-то «Мартин», привешенный на скорую руку.       "Тоже мне, большой начальник, а делит кабинет с простым смертным" — усмехнулся граф, но, как и полагается, постучал.       Услышав "да", произнесённое знакомым голосом, Сиэль вошёл внутрь. Кабинет был большой светлый и довольно строгий по стилю, что совершенно не сочеталось с вальяжной позой хозяина – Себастьян сидел, развалившись в кресле – и забавно оттенялось пристроившимся на краю дивана молодым мужчиной. Основная поверхность была заставлена картонными коробками со всяким офисных хламом. А нет, простите, вон из дальней выглядывало растение в горшке.       — О, ты ведь Сиэль! — воскликнул коллега, отрываясь от экрана ноутбука. — Я так хотел с тобой познакомиться, ведь Себастьян про тебя рассказывал только хорошее, а мой брат племянника не выносит.       — Мартин, ну кто же сразу раскрывает все карты? — шутя упрекнул его Себастьян, поднимаясь. — А как же твоё «другим не обязательно знать мои истинные цели».       — Ну так я про конкурентов, а это твой племянник. Почти как ты. С тобой же я чист и честен.       — Как бы лестно и приятно это не было, мы, к сожалению, не можем удовлетворить твоё любопытство, поскольку ещё не свободны.       — Тебе не говорили, что «дела» – твоя любимая отмазка?       — Говорили, — сказал демон, собираясь, — однако сейчас всё серьёзно, — он подмигнул коллеге и вместе с Сиэлем вышел.       Граф обязательно бы поинтересовался насчёт этого Мартина, но сейчас было не до него.

***

      Перемещаться с Себастьяном было по-другому. Абсолютно. Никаких дверей, переходов, резких движений и сомнений. Взгляд в глаза – зрительный контакт, и объятия. Сразу зал воспоминаний. Что было странно, на демона вазы реагировали, когда он проходил мимо: некоторые мерцали, некоторые стремились слиться со стеной.       В отличие от Гробовщика, Себастьян точно знал как получить желаемый результат от пребывания здесь. Разместившись на диване, он хлопнул в ладоши, призвав нужный сосуд. Извлёк из него колбу, которую Сиэль не смог открыть, и, дождавшись пока мальчик устроится рядом, повернул на ней цветы, как бы вводя код. То же красное свечение, которое предстало в первый раз.       — Не буду спрашивать ещё раз, уверен ли ты, однако напомню, что твоё отношение ко мне может сильно измениться, — с наигранным безразличием произнес демон. Граф кивнул.       События, которые Себастьян описывал сам пролетают мгновенно, как и незначительные, важные проходят в деталях. Начиная с детства.       Себастьян очень симпатичный. По крайней мере Сиэль находит его таким. Штаны и свободная рубаха ему не по плечу, велики, но не так чтоб мешали, волосы отросли сильнее. А вот тот мальчик, что бегал с ним – граф уверен, но объяснить не может. Они дети, а дети так или иначе красивы всегда, однако, получив возможность рассмотреть «друга», Сиэль разочарован. Нет, хорош, конечно, но...       Одет мальчик лучше, одежда подшита где надо, качественнее обувь. Да что и говорить, он коротко стрижен, причесан, да и накормлен явно лучше. Казалось бы, но Сиэль видит, что болотные глаза с завистью глядят в тёмно-карие. А Себастьян на экране не замечает, он что-то увлеченно говорит и лезет в щель каменной стены. Достаёт мешочек.       «— Смотри, — говорит он, высыпая содержимое, — наше богатство. Здесь сто монет, столько же и у тебя. Богатыри прошлого давали своим друзьям клятвы, скрепляя их кровью или оставляя залог, — Себастьян говорил, долго рассказывая о том, что и как они делали, пропуская недовольное цоканье мимо ушей, пока не закончил словами, — давай и мы, подобно им, оставим залог нашего товарищества. Оно должно быть честным, без лжи и предательства. Вот сколько монет ты готов дать в залог своего слова? — неожиданно спросил он, застав собеседника врасплох.       Тот думал, пока не показал три пальца.       — Так мало? А я все. Смысл обещать, если так дёшево ценишь своё обещание?!»       Пред Сиэлем представали всё новые и новые картины. Он с интересом наблюдал за взрослением пока ещё человека, за его привычками и особенностями, за тем, как он меняется внутренне и внешне. Хотя внешность его почти не изменилась, только от работы в солнечные дни появился загар. Зато он будто расцвел, и теперь его товарищ мерк по сравнению с ним. Словно выцвел. Разве что его глаза продолжали светиться прежней враждой. А Себастьян продолжал не замечать.       «Себастьян, тут ему на вид, примерно, лет двадцать, взлохмаченный, вбегает на огороженную площадку:       — Знал бы ты, что я видел!       — Ммм? — на грани равнодушия интересуется собеседник.       — Я видел наших монахов...       — Да ну?       — Не иронизируй!.. Они, собравшись в заброшенном зале, произносили что-то похожие на латынь, при этом...       — Меня больше интересует, что ты делал в заброшенном зале.       — Перестань меня перебивать! Неважно, гулял. Так вот, они совершали какой-то тёмный обряд. Их одежды были как у чернокнижников в свитках. А обстановка! И после этого люди говорят: «Побойтесь Бога, дети мои, и следуйте законам его».       Следующая картина была объята пламенем. Горели деревянные балки стен и потолков, огонь лизал камень, полыхали полы и перекрытия. Запасенное сено и прошлогодняя солома моментально вспыхивали. Дым валил даже из подвала. Как бывает в таких ситуациях – всё началось внезапно и разрослось в считанные секунды. Началась паника. Однако, несмотря на это, многие, и монахи и воспитанники, пытались помочь окружающим. Кто-то спасал себя, кто-то Библию, кто-то пожитки, а кто-то других.       «Себастьян опустил на землю маленькую девочку: — А теперь беги к реке и не бойся, сестра встретит тебя.       Тут же монах дал такие же указания мальчику. Он нес ребёнка менее аккуратно, зато также быстро. Обменявшись парой непонятных для Сиэля фраз, они побежали обратно.       Себастьян углубился далеко внутрь, дым съедал его глаза и рвал лёгкие, однако он продолжал идти вперёд. Никого не найдя на отведённой ему территории, юноша стал выбираться обратно, по механической памяти находя дорогу.       Над головой раздался треск, и прежде, чем он успел сориентироваться, горящая балка преградила ему путь. Себастьян ринулся было назад, но оттуда исходил жар поднимающегося пламени. Заметавшись, он споткнулся, и другая деревяшка, на счастье, пока не тлеющая, придавила его ноги.       Себастьян кричал, прося о помощи, пытаясь выбраться, и тут он увидел человека, облаченного в черный балдахин, наподобие тех, про которые он говорил когда-то. Тот шёл, будто не замечаю огня, настолько уверенный в своей безопасности.       Услышав крик, он остановился и вгляделся вдаль. Когда их взгляды встретились, Себастьяну показалось, что он начал гореть сам, такими жгучими были вроде как родные, знакомые глаза. Он усмехнулся и прошёл мимо, оставил его. Но если бы была возможность, стоял и смотрел бы дальше. В руках у него была какая-то вещь, вещь дороже друга.       После этого Себастьян перестал кричать и постарался принять максимально удобную позу, насколько это было возможно. По его лицу было видно, что смерть перестала быть тем, от чего он бежал. Нет, он не сдался, но принял свою участь как должное. Страх ушёл, осталась смесь пустоты, презрения и ущемлённой гордости.       С каким-то смутным удовлетворением Себастьян наблюдал за языками пламени. Алые, рыжие, красные. Вдали проступала чернота, серость, пепелище. Когда эта тьма слилась в очертания фигуры, уверенный, что это предсмертный мираж, юноша не подавал никаких признаков жизни, молча глядя на приближение.       Это оказался мужчина средних лет, скорее ближе к тридцати, высокого роста, с красивыми правильными чертами лица, чёрными глазами и волосами. Он выглядел дружелюбно, но Сиэль отшатнулся: «Чёрные, абсолютно чёрные глаза!» В них ярко бушевали отблески пожара. Себастьян не придал этому никакого значения:       — Вот, значит, как выглядит моя смерть. Я представлял тебя по-другому.       — Смерть? Хах, нет, сегодня я буду твоим спасителем.       — Ну тогда спасай меня что ли.       — А ты пойдёшь за мной?       — Я первый раз тебя здесь вижу. Так что в этих лабиринтах скорее ты пойдёшь за мной.       — Забавно. Ну так что?       — Мои ноги сейчас сгорят. Если не отнимутся раньше.       — Не сгорят, пока я не позволю. Или ты не считаешь чудом, что до сих пор не задохнулся? Или не видишь огонь, подчиняющийся мне, — мужчина провёл рукой над пламенем, и тот отпрянул.       — Ты маг?       — Ты сам решишь, кем я являюсь... Пошли.       Себастьян выбегает на свежий воздух, и за ним всё рушится. Последнее, что он успевает увидеть, это своего проводника, улыбнувшегося и вспыхнувшего не хуже сухой соломы. Затем взор помутился, и юноша упал без сознания».       Сиэль вздрогнул:       — Ты умер? — спросил он, полагая, что это финал истории.       — Нет, на этом мой людской путь не закончился. Если вкратце, то, когда я пришёл в себя, отправился разбираться с другом. Услышал от него, что имея возможность сбежать в панике и получить, что я хотел, то есть свободу, я предпочёл помогать тем людям, которых я ненавидел. Что я лицемер, предающий свои мечты и идеалы. Я на него, конечно, разозлился, перестал общаться, но он был прав в некоторой степени.       Но если ты думаешь, что я был один – нет, Он, — Сиэль не сразу понял, о ком речь, — досаждал меня своими визитами, ненавязчивыми уговорами. Ходил за мной, общался. Он никогда не говорил плохого. Когда я спросил, что надо делать, он сказал: «Посмотрим» – а потом, рассказывая о контрактах, говорил, что я сам буду выбирать жертву и её участь. Решать, кто достоин смерти, а кто нет.       Я не помню точно, как согласился. Может, был зол, может, счёт его доводы правдивыми, а условия приемлемыми. Ведь что плохого быть свободным, лишь иногда выполняя его поручения? Или Он даже ещё раз спас меня. Я помню, что послужило причиной такого решения, но я бы хотел сохранить это в секрете. И так получается, будто я оправдываюсь перед тобой. Хотя, в общем-то, так и есть... Ты можешь и дальше смотреть, но это долго.       — Скажи, а на чём заканчиваются воспоминания?       — На сегодняшнем дне, а завтра – на завтрашнем. Они бесконечны, пока я живу.       — То есть в этой вазе вся твоя жизнь?       — Да. С сознательного возраста.       — Я думал только до обращения.       —Нет.       — А кто был твоей первой жертвой? — неожиданно спросил Сиэль.       — О... — экран снова засветился и показал человека в коричневой рясе, — это отец-настоятель нашего монастыря. Хм, философ-мыслитель, тоже мне. И признаться честно, я был удивлен, когда он вызвал слугу.       «Услышав зов, Себастьян не стал долго сомневаться. Скука и беседы с Ним сделали своё дело. Однако оказалось, что ещё какой-то демон тоже был не прочь обзавестись контрактёром. Но увидев претендента на эту роль, Себастьян одним видом дал понять, что это его добыча.       Взглянув на своё отражение, мужчина изменил черты лица, цвет волос и глаз. Оставшись вполне довольным результатом, он поспешил к хозяину.       — Ну здравствуй, дорогой гость. Добро пожаловать в мою скромную обитель, — поприветствовал вошедшего настоятель, сидя в парадном зале своего замка, размеры которого справедливо повергли демона в шок.       — Воистину храмовники отличаются аскетизмом.       Глаза священника недобро сверкнули, однако вскоре он искренне рассмеялся:       — Как тебя зовут, мой слуга?       — Флеларед. И я ещё не твой слуга.       — Флеларед? Хм, не слышал о таком. Ты новообращённый что ли? Ну тем лучше. Знаешь, мало кто из знатных ваших персон называет свое истинное имя, и тебе не следует. Они говорят: «У демонов нет имён», даруя возможность людям самим ломать себе голову над тем, как их величать. Придумать подставное имя трудно, но настоящее лучше держать в тайне. Флеларед, м-да, ну что ж, каковы твои условия, Флеларед?       — Зависит от того, что ты хочешь.       — Все требуют душу. Брось, это самое ценное, что может дать жалкий людишка.       — Ты не считаешь себя жалким.       — Да, ты прав, но отвечая на твой вопрос, мою прогнившую душу мне не жаль. Я и так скоро умру ещё в больших мучениях, чем ты мне предоставишь. Ты просто не умеешь заставлять молить о смерти, по тебе видно. Такой слуга мне и нужен.       — Что ты хочешь?       — Честно, иметь кого-то в роли собеседника. Умного, ненавязчивого, преданного. Да и слуга мне не помешает.       — Мне кажется, ты врёшь.       — Ты должен быть уверен! И нет, я не вру.       — Значит не договариваешь.       — Мне нужно разобраться с парой моих врагов. А взамен ты можешь делать со мной что хочешь, раз тебе не нужна душа. Впрочем, ты можешь передумать и забрать и её.       — А ты не в праве менять условия. Как только все окажутся на том свете, будешь в моей власти. Ты же не собираешься их высечь?       — Высечь? Ну разве что точёным мечом. Это ты прав, однако советую быть более учтивым, «вы» было бы уместнее.       — А может сразу «мой император»? Ты хотел собеседника, а я общаюсь на равных.       — Польщён. Но на будущее учти. Я согласен.       — Славно.       Они подтвердили слова рукопожатием. И на обеих скреплённых руках проступила печать, самая обычная чёрная перевёрнутая пентаграмма. Себастьян скривился.       — Что, больно?       — Мерзко, — настоятель засмеялся».       А потом были жертвы. Довольно много, однако Себастьян сам никого не трогал. Первым, падшем от его руки, он хотел видеть аббата. К тому же храмовник сам способствовал такому раскладу. Этого он должен был сам зарезать, этому – сам подсыпать, этого – толкнуть. А некоторые, при виде демона, сами накладывали на себя руки.       Когда-то Себастьян был примерным юношей, но сейчас постарался забыть об этом. Он же демон. Тем более, если уж говорить по-правде, люди, перешедшие дорогу настоятелю, были далеко не самые замечательные. Демон сомневался, что их можно было назвать людьми в полном смысле этого слово. А сам аббат? Да, он тварь ещё поискать... Но всё-таки Себастьяна мучила совесть. И из-за этого он хотел закончить побыстрее.       Сиэль видел его эмоции, угадывал чувства по движениям, мимики, интонации. И он относился к данному желанию с большим пониманием, чем отнесся бы сам Себастьян в его возрасте.       «— Вот и пришло время расплачиваться, Флеларед. Надеюсь, тебе пригодятся мои советы, — сказал настоятель, вспоминая их разговоры. — Скажи мне, как ты хочешь лишить меня жизни. Говорят, расставаться с душой больно.       — Врут. По-разному бывает.       — А как будет у меня?       — Как ты заслуживаешь.       — Боюсь, тогда моя душа покинет тело раньше, чем ты сможешь ею насладиться.       — Всё будет зависеть от меня.       — Хм, послушай, Флеларед. Твоё имя мне стало казаться знакомым. Будто всплыло в памяти. Несмотря на сущность, ты поражаешь меня великодушием.       — Не льсти себе.       — Однако. Ты не ошибся ли дверью, ища Рай.       — Он для меня закрыт.       — Почему? Перед смертью я хочу знать, что ты совершил, что я вижу тебя таким.       — Считай, продал себя.       — За дорого?       — За бесценок.       — Признаться, порой я теряюсь, где ты серьёзен, а где шутишь. Ну что ж... Флеларед – я вспомнил! Пока я ещё хозяин, последний приказ: явись в родном облике.       — Контракт исполнен.       — Но не завершён. Это приказ!       Печать засветилась. Себастьяна пронзила боль, однако он сказал ровно и спокойно:       — Я покажусь тебе, но пока рано.       Демон взглянул в окно. Солнце зашло за горизонт, оставляя бордовые отблески на тёмно-синим небе. Настоятель проследил его взгляд и устремил свой туда же. Он стоял ближе к окно, и кое-где ему виднелись рыжие отсветы.       — Ночь – время сказаний и легенд, мой собеседник. Я напомню тебе одну из них, — Себастьян медленно шагал к аббату, — о том, как воин стал монахом. Не хочешь исповедаться? — неожиданно спросил он, обретая прежний человеческий облик.       — Да-да-да, — губы храмовника растянулись в улыбку. Он повернулся и с трудом сдержал удивленный возглас, — Себастьян... Я бы никогда не узнал тебя, но некоторые манеры, речь... Ни один демон не догадался бы взять имя рыцаря из предания, да ещё и связанного с Богом. Это в честь меня, не так ли? Я тронут. Ах, исповедь. Время идёт, и мне есть, что сказать.       Тем временем сам он прошёл в камеру, где ему предстояло утонуть за Мэриот.       "Ты заплатишь за каждую смерть".       "А если я умру раньше?"       "Не бойся. Я тебе не позволю".       — Что есть грех? — начал он, чувствуя как вода наполняет лёгкие. — Люди любят рассуждать на эту тему. Всегда церковный человек считался неприкасаемым. Его убийство – это грех. А ведьма? Такую изведёшь – та же церковь вознесёт тебя как героя. Священник, нет, скорее мирской проповедник, и колдунья... Хм, забавно, — слова давались с трудом. — Я знал их обоих, кого-то больше, кого-то мельком. Они любили друг друга. Серьёзно, не смотри на меня так. Что, не веришь? Да. Свадьба, ребёнок, и вдруг ваша жена обвинена в использовании магии. Костёр. Один труп, позже второй.       Храмовник бесчувственно упал на пол и долго отплёвывался. Потом встал, и, через силу выпивая яды, содрогаясь от из действия, доплёлся до места, где сгореть предстояло и ему. Потрёпанный и живой только благодаря магии, он мрачно повторял про себя: «Великодушие».       — Почему из всех смертей, к которым я был причастен, я рассказал именно об этих. Если ты внимательно слушал, знаешь, что у них был ребёнок. Хочешь знать, что с ним, — прохрипел аббат, — посмотри в зеркало.       Сиэль удивился вместе с Себастьяном у огня.       — Ты был жив, потому что я не знал. Поверь, это не её вина. Никому дело не было до знахарки с магическим даром. Куда интереснее был человек церкви, отвергающий половину её обетов. Он считал, что семья важнее священного целомудрия, вместо того, чтобы молиться целый день, можно настоящим делом заняться, так он говорил. И его слушали, к нему шли. Его советы ценили словно материнские. Он действительно помогал людям. Ему несли пожертвования, от которых он правда почти всегда отказывался или взамен давал больше. Те, кто ходил к нам, пошли к нему. Не думай, что мы такие злые. Мы предложили ему замолчать, он отказался, мы предложили ему делиться, хотя, конечно, он бы не мог дать много, он напомнил про аскетизм. К чёрту этот бред! И его самого! — возглас потонул в крике боли - огонь разгорелся.       — Из всех известных его богатств, жена была дороже всего. В суете все как-то позабыли о его сыне. Жена, которую все знали. Но люди злы, глупы и боязливы. Они боятся того, чего не понимают. Он уничтожают то, чего опасаются. Они доверчивы. Пару нужных слов, и вместо благодарности ей полетели проклятия. Так быстро. Никто не понял как вспыхнул костёр. С её мужем было проще. Еретик, грешник, смертник.       — Посмотри, посмотри моими глазами. Я знаю, вам подвластно.       Женщина в белом. Не видна лица, кадр по шею. Какой-то кулон, неразличимый глазу. Её черные локоны до середины бедра. Языки пламени обнимают её. Вокруг стоят люди в черных одеждах.       — Она не ведала будущее, но знала. Она не горела. Я первый раз видел настоящую ведьму. Но она не ожидала...       Вдруг один достаёт меч и протыкает её насквозь. Крик и одобрительный хохот.       — Твой отец заколот тем же клинком. Знаешь, достойный урок проповеднику в виде жены-ведьмы и сына-демона. Вот только умер он не достойно, не успев даже взять оружи... — он не договорил, глаза распахнулись от страха, слова потонули в душераздирающем крике. Зрачок будто лопнул, успев отразить чёрную когтистую руку».       Сиэль с ужасом отпрыгнул, влетая в Себастьяна и судорожно сжимая его запястье, тем самым убеждая себя, что всё в порядке. После, успокоившись и вернув прежний невозмутимый вид, он ослабил хватку и поцеловал тыльную сторону ладони.       — Думаю, на сегодня достаточно, — произнёс демон, провожая взглядом стекающую обратно в сосуд жидкость. Сиэль ничего не ответил, но кивнул. Себастьян запечатал воспоминания.       Они встали и молча направились к выходу. Демон хотел быстрее покинуть это место, оставшись под конец недовольные своим решением, даже поцелуй не смог исправить ситуацию. Всё-таки узнавать о ком-то проще и приятнее, чем говорить о себе.       — Себастьян, — несколько нерешительно позвал Сиэль, шедший позади. — Обращение в демона – это больно?       — Зависит от желания того, кто проводит обряд.       — Хм, скажи, а ...       — Может хватить на сегодня вопросов? — произнёс Себастьян, но взглянув в голубые глаза, вздохнул, — что ты хотел узнать?       — А твои родители...       — Пожалуйста, только не об этом.       — Почему?       — Настоятель сказал тебе почему. Не бери в голову, просто в другой раз.       — И последнее.       — Ммм?       — Поцелуй меня.       — Ну это когда угодно.       Тем временем цветы на сосуде из бутонов превратились в открытые чашечки, и сияние вазы сконцентрировалось в них, словно в маленьких фонариках.