Maroon Nights

Грусть-тоска меня снедает… Не верить очень просто. И обманывать себя тоже. Не так сложно, как хотелось бы. А вот не хвататься за телефон и забыть про часы – сложнее. Не вспоминать о ней тоже. Не ждать ответа и улыбки, пусть ложной, пусть не совсем тебе адресованной. Джон узнал, что Роуз ему изменяет самым дурацким, самым современным способом – переписка. Она и неизвестный договаривались о встрече, попутно вспоминая прошедшую ночь, ту ночь, которую, как Джон свято верил, Роуз провела на работе, среди бумаг и космического хлама. Но нет же: она провела ее среди сбитых простыней, поимев «космический» трах. О, об этом он даже думать не хочет. Куда уж ему с его жалкими попытками заняться с ней любовью в Тардис (все эти встряхивания, неудобная консоль, слишком много света – а он и так чересчур стесняется своего худого, неуклюжего, непослушного тела, длинных рук-крюк и ног, заплетающихся в совершенно лишние косички). Отчаянно хотелось проглотить и идти дальше, с дурацкой, будто нарочно появляющейся на лице улыбкой, а точнее отчаянным оскалом. И этот ее взгляд: и добить жалко, и тащить за собой сил нет уже. Да, ну. Нет! Это чья-то идиотская шутка. Но от этого тоски меньше не становится. Наоборот – всякие мысли, что ему рядом с ней не место, что он ошибка, все идут и идут. Да, в конце-то концов – он сделался для нее, из-за нее! Не будь Роуз Тайлер - не бывать бы и ему. Это так просто, так пошло-романтично и так неизменно, что только башкой вниз с крыши или с подходящего для суицидальных целей моста. И вот темной-темной, отсвечивающей алым, ночью, он крадется к таком подходящему, пугающе подходящему месту. Так между делом: а регенерирует ли он? Если брать в расчет кармические законы, то париться ему здесь еще очень долго. За один геноцид далеков расплачиваться до бесконечности. Плюс дрова, которых он за этот год успел наломать. Нет, умереть быстро не удастся. Но стоит хотя бы попробовать. А вдруг смилостивится что-то там, и чудо регенерации не включено в его неправильность и невозможность. Роуз добивала исключительно профессионально. По капле добавляя тоски, рассчитывая его страдания, как настоящий палач. На крючке, с самого первого поцелуя. Херовая замена… он со своей любовью херовая замена тому, кто ушел, так и не сказав три заветных слова. Все едино. И что ж поделать, если он, Джон, умудрился появиться на свет с этой проклятой любовью. Топить получается все хуже и хуже. Обманывать – это плохой наркотик, откровенно фиговый. Не слышать и не видеть – это он уже проходил. К чертям в Тардис и мчаться как можно дальше – это больше не работает, слишком человечным его сделала Тайлер. Ладно, зажмуриться, и сигать вниз в темноту. Только вот вспомнить ту ночь в консольной. Нет-нет, тот момент, когда он наконец-то начал справляться с собой и с Роуз, когда руки перестали потеть, а ноги трястись, когда дошло, что лучше держать ее на весу, слегка приподнимая при каждой фрикции и не сводить взгляда с ее лица. Ладно, он таки уронил ее, мягко и медленно, уперся руками по бокам и одной все-таки ухватил Роуз под колено. Что было дальше, Джон не хотел вспоминать, ведь он твердо решил расстаться с жизнью, а то, что было в ней хорошего, в таких случаях полагается забыть… Его вылавливали не долго. Легкий и костлявый, он сразу подался на поверхность. Джеки, без марафета и в кедах на босу ногу, встречала его на берегу, Пит укутывал во что-то неприятно-колючее, покачивал головой и что-то бурчал под нос. Сквозь муть и накатывающий сон его слова звучали для Джона далеко и неправдоподобно низко, но он все-таки разобрал среди них ставшее уже знакомым «придурок» и новое «не сносить ей головы». Возможно, последняя фраза все-таки была плодом его воображения. А потом было белоснежное, какое-то накрахмаленное утро, проплакавшая всю ночь Роуз и ее мягкое прикосновение к его коже, немножко выше небритого подбородка. Да, и три заветных слова.