Эксперт

«Любые перемены сопровождаются болью. Если ты не чувствуешь боли, значит ничего не изменилось.» © Мел Гибсон

      Хрупкая, почти невесомая девушка словно утопала в своей несоразмерно большой постели. С бледностью её кожи могли сравниться лишь простыни, в которые она была укутана заботливой медсестрой. Тонкую фигурку опутывали различные провода, поддерживая жизнь в слабом теле. Грудная клетка Миры изредка поднималась и опускалась, показывая всем, что в ней ещё есть крупица жизни. Не всё ещё потеряно.       Напротив Миры стояло небольшое жёсткое кресло. В нём, согнувшись чуть ли не в три погибели, сопел инспектор Лестрейд, по инерции придерживая на груди ветхий томик Байрона. Мужчина приходил в больницу каждый день. Он не мог поверить, что его друг никогда не проснётся. Первое время ему казалось, что всё это ерунда, и не пройдёт и дня, как Мира выкарабкается, скорчит очередную рожицу и пробурчит что-нибудь несуразное и глупое себе под нос. Но нет. Она не проснулась. А врачи каждый день говорят, что положение девушки ухудшается, и если она не проснётся в ближайшие дни, то спасти Миру навряд ли удастся. Грегори старался не думать о плохом. Его поддерживали Джон Ватсон и Молли, которая в срочном порядке вернулась из отпуска. Они за последние две недели подменяли его, когда работа требовала срочного присутствия. Как-то Молли спросила, как реагирует жена на его отсутствие? «Спокойно», — отвечал мужчина. Она не знала девушку лично, но по рассказам мужа составила о ней своё мнение, которое ей подсказывало, что эта молодая особа очень важна для мужа. Она стала для него чем-то вроде приёмной дочери, но не более. И миссис Лестрейд не была против таких отношений, так как своих детей у них не было и не будет.       Постоянное дежурство у постели Миры наложило свой отпечаток на инспектора: под глазами залегли тёмные круги, цвет лица приобрёл землистый оттенок, а от постоянных недосыпов и переживаний голова перестала соображать. На очередном дежурстве Грег заснул, не обращая внимания на неудобное кресло.       В один миг показания приборов пошли вверх, издавая неприятные звуки, затем дыхание Миры участилось, и в палату вбежал седовласый мужчина лет пятидесяти. От резкого шума спящий инспектор очнулся и вскочил с кресла, старый томик полетел на пол.       — Что с ней? — сонным голосом спросил Лестрейд.       Мистер Томкинс, осмотрев больную, произнёс:       — Резкий скачок мозговой активности. Есть шанс, что мисс Леман придёт в себя.       От этих слов в мужчине загорелась надежда. В этот момент ему всё казалось преодолимым, главное — чтобы Мира пришла в себя.       — Когда?       — Я не знаю, инспектор, будем ждать...       Но не успел пожилой врач договорить, как приборы снова загудели. В считанные мгновения девушка открыла мутные глаза, уставившись на мир своим зелёным взором.

***

      На следующий день Грегори навестил свою подопечную. Когда он вошёл в палату, девушка ещё спала, и мужчина сел на привычное место. Пока Мира спала здоровым сном, инспектор осматривал лицо девушки. Она уже не была такой бледной, вместо этого на щеках появился здоровый румянец, черты лица перестали быть слишком тонкими, они приобрели прежнюю отчётливость и плавность. С каждой секундой слабость отпускала его подопечную.       Через час Леман зашевелилась, открывая глаза. На этот раз её взгляд был более осознанным, чем в прошлый раз. Голова не кружилась, а мир приобрёл свою точку опоры. Девушка осмотрела комнату. Её взгляд наткнулся на знакомое лицо, и, изогнув губы в подобие улыбки, Мира прошептала:       — Привет.       Лестрейду хотелось многое рассказать из того, что он испытал за эти две недели, пока она была в коме. Он надеялся, что она больше не будет так делать. Грегори много чего хотел, но вместо этого лишь по-доброму усмехнулся:       — Паршиво выглядишь.       — Свет мой зеркальце, замолчи! — отчеканила Леман, стараясь вложить в свой тон всю дерзость и веселье, на которую была способна, лёжа на больничной койке.       Инспектор от неожиданности растерял весь свой арсенал слов, и лишь через несколько минут смог заговорить:       — Всё шутим.       Мира поморщилась и по привычке попыталась поднять левую руку, чтобы потереть лоб, но на полпути девушка остановилась и удивлённо уставилась на своё тонкое запястье, к которому была присоединена капельница. Мира внимательно смотрела на свою руку и никак не могла понять, когда её воткнули. Леман отчётливо помнила: когда она ложилась спать, ничего этого не было. Не найдя вразумительного ответа, девушка обратила внимания на инспектора:       — Где я?       — В больнице. Ты пробыла две недели в коме.       «В коме?» — эхом пронёсся вопрос в голове эксперта. Леман прокручивала в голове последние воспоминания и никак не могла найти нужный момент. Последнее, что помнила Мира, так это то, как она вернулась злая домой после встречи с Шерлоком. Затем пустота.       — Как?       Лестрейд кинул странный взгляд на Леман и поинтересовался:       — Что ты последнее запомнила?       — Вечер моего второго рабочего дня в лаборатории.       — Вот это да... — ошарашенно протянул мужчина.       Этот тон и удивление не понравились Мире. Она раздраженно дёрнула левую руку и чуть ли не вскрикнула:       — Что случилось?       — Понимаешь...       — Что, Грег, к чёртовой матери, случилось?!       Грегори тяжело вздохнул и ответил:       — Ты вляпалась, Мира... — следом слова слетали с языка инспектора быстрее, чем он успевал думать. Девушка, лежащая на кровати, поражённо слушала рассказ своего друга, не перебивая, лишь молча сжимая простынь на особо эмоциональных моментах. Когда же Грегори выдохся, у Миры крутился в голове всего один вопрос:       — Кто меня спас?       — Шерлок Холмс. Если бы он не сообщил о том, что ты не вернулась на работу, мы навряд ли нашли бы тебя живой.       «Холмс...» — произнесла несколько раз про себя шатенка столь ненавистное имя. Её спас тот, чьего вида она не могла вынести. Тот, кто раздражал её до безумства. Тот, с кем она готова была спорить до хрипоты в голосе, только бы отстоять свою точку зрения. Он спас её! Наверное, Мира должна испытывать благодарность и воспылать к ненавистному персонажу неведомыми ранее чувствами. Поразительно, но она ничего не чувствовала, кроме удивления. Хотя нет, если покопаться внутри себя, то можно отыскать каплю благодарности к своему спасителю. И всё. Больше она ничего не могла из себя выдавить, как бы не старалась. Но ведь девушка была на волосок от смерти! Кем бы ни являлся её спаситель, она должна поблагодарить его. Ещё чуть-чуть и она бы никогда не проснулась, не смогла бы дышать, не смогла бы вернуться домой. Это было поистине страшно. В один миг мир перестал казаться безопасным, и девушку впервые охватил самый настоящий ужас. Но всё это далеко не сказка! И она, Мирослава Лазарева, не героиня сказки, а самый настоящий живой человек. В этой реальности есть не только хорошие и плохие люди, но и те, кому ты безразлична. И что тогда делать? Как быть? Все эти вопросы крутились в голове Леман, пока она не осознала, что ей надо просто жить. Привыкать к мысли о том, что теперь это её мир, и в другой ей дорога закрыта...       — Леман! — громкий голос инспектора вырвал Миру из размышлений.       — Что?       — Твоя рука... — шатенка перевела свой мутный взор на руку: в том месте куда входила тонкая игла появилась кровь. Странно, Леман ничего не чувствовала, а должна была. Хотя бы боль, например. Неужели...       — Позови врача!

***

      Меня выписали через неделю после того, как я пришла в себя. Моё похищение и две недели комы наложили свой отпечаток. Я потеряла несколько недель жизни и больше не чувствую боли. Последнее, как сказали врачи, случилось из-за долгого воздействия наркотика на болевой центр. Это можно назвать анальгезией, если не брать в расчёт то, что при обследовании все анализы были в порядке. То есть болевой центр «не сломан», просто в данный момент заблокирован стрессовой ситуацией.       Когда Грег привёз меня на мою новую квартиру, я первые минуты не знала, куда себя деть. Надо хоть как-то поменять себя, иначе я просто сойду с ума. Сделаю то, о чём мечтала, но не решалась: поменяю причёску, одежду и добавлю на лицо хоть грамм косметики.       После часа поисков нужного салона, я нашла то, что хотела. Этим «что-то» был небольшой, но приличный салон, о котором мне поведали Донован и Молли, когда на днях заходили меня проведать. В салоне меня встретила милая девушка с короткими кудрявыми волосами и вежливо поинтересовалась:       — Вы что-то хотели?       — Измените меня, — наверное, это жутко банально, но по-другому выразить свою просьбу просто не получиться.       Девушка в ответ широко мне улыбнулась и, легко взяв за локоть, повела в соседний зал. Спустя десять минут незнакомка посадила меня в удобное кресло и заговорила:       — Меня зовут Лесли, так будет проще. А теперь, как бы вы хотели подстричься?       И тут я зависла. Я не представляла, что можно сделать! Лесли с лёгкостью уловила моё замешательство.       — Всё понятно, — девушка с невероятной скоростью и быстротой распустила мои волосы, и, взяв тонкую прядку, задумалась. — Я не буду вас коротко стричь, просто подравняю кончики. Волосы у вас хорошие, но слишком длинные. Может, оставить длину до лопаток? Как вы думаете?       До лопаток? Моя родительница прибила бы за такое.       — Ага... — что-то не получилось так уверенно, как хотелось.       — Не переживайте, я знаю, что делаю, — попыталась успокоить меня моя новая знакомая.       Я надеюсь.

***

      Примерно через два часа я вышла из салона и с некой радостью в очередной раз посмотрела на себя в отражение витрин. Из зазеркалья на меня смотрела привлекательная и яркая девушка. Тёмно-русые волосы достигали лопаток, и, казалось, были уложены в творческом беспорядке, который невольно подчёркивал черты лица девушки. Лёгкий макияж освежал бледное личико. Зелёные глаза, обрамлённые длинными ресницами, озорно сверкали, а розовые губы то и дело изгибались в красивой улыбке. Да, Лесли была права, я чудесно выгляжу.       Первый раз я была довольна своей внешностью, и пока я шла до ближайшего магазина одежды, некоторые мужчины оборачивались мне вслед. Это было жутко приятно.       Все свои дела я закончила к обеду, и после недолгих раздумий решила заскочить домой, а затем вытащить Молли на обед. Иначе эта лабораторная крыса навряд ли поест без постороннего вмешательства. По пути я созвонилась со своим научным руководителем насчёт диплома. Аддерли был безумно рад, что со мной всё в порядке и попросил заглянуть к нему на днях. Хорошо, что наработки к диплому я за время работы стажёром сделала. В лабораторию я чуть ли не влетела, радостно воскликнув на пороге:       — Молли, пошли обедать!       Подруга тем временем что-то кропотливо писала, изредка кидая взгляд в сторону. И на моё неожиданное появление девушка отреагировала очень бурно: испуганно подпрыгнула, стала в замешательстве оглядываться по сторонам, ища источник раздражения. Наткнувшись на меня, Молли широко открыла глаза и первые секунды не могла понять, кто стоит перед ней. Потом она неуверенно произнесла:       — Мира?       — Да, одевайся, — с готовностью кивнула я.       — Но...       — Никаких «но», я тебя жду.       Молли ещё раз осмотрела меня и, поняв, что я настроена более чем серьёзно, понурив голову, пошла в соседнюю комнату. Как только она покинула помещение, за моей спиной раздался приятный баритон:       — Похищение пошло тебе на пользу, Леман.       Я резко обернулась и на мгновение встретилась с холодным взглядом детектива. Мужчина сидел у микроскопа и, судя по всему, расследовал очередное дело. Холмс ни на грамм не поменялся: всё тот же холодный пробирающий до костей взгляд, идеальный вид и до невозможности прямая осанка. Слова сыщика меня не задели, а наоборот развеселили, поэтому я лишь усмехнулась в ответ:       — А то, перестала чувствовать боль и потеряла несколько недель своей жизни. Чем не санаторий?       Детектив не ответил. Вместо этого он вернулся к своему первоначальному занятию. А я не знала, что мне делать дальше. Видя своего спасителя, я просто не представляла, что ему сказать. Если бы это был обычный человек, то я просто бы выразила свою глубокую благодарность простыми словами. Но тут совсем другой случай. Если я начну свой длинный монолог, то Холмс заткнёт меня быстрее, чем я закончу первое предложение. Тогда как? Есть вариант ничего не сказать и сделать вид, что этого не было, но меня замучает совесть. Я в нерешительности подошла к Шерлоку и остановилась у него за спиной, собрала всю свою волю и хотела уже начать, как невольно мой взгляд наткнулся на белые, не тронутые загаром руки Холмса. Не знаю почему, но я не могла вымолвить ни слова, а только смотрела на его руки. Красивые длинные пальцы с некой нежностью работали с микроскопом и микропрепаратами. Такие длинные пальцы обычно называют музыкальными. Интересно, а как он играет на своей скрипке в реальности? Неосознанно я представила, как эти пальцы с такой же осторожностью перебирают струны, берут смычок. Постепенно в моём воображении появился профиль мужчины, его сосредоточенное и в то же время расслабленное лицо. Тёмная кудрявая шевелюра, в которой то и дело путались отблески свечей. Прикрытые веки, полные губы, изогнутые в еле заметной улыбке. Покатые плечи, обтянутые тонкой тканью рубашки... Свечи? Шерлок со скрипкой? Хорошо хоть голым его не представила, тогда вообще занавес. Я потрясла головой, чтобы окончательно отделаться от дурацкого образа и, наконец, произнесла то, что планировала:       — Спасибо, — простое слово, наполненное неподдельной искренностью. Это единственное, что я могла сказать ему.       Холмс на секунду замер. Мне показалось, будто он перестал дышать. В ответ он просто кивнул. Он понял меня, мне этого было достаточно.