Под черным флагом

Дни тянулись мучительно долго. В другое время Морской Дьявол нашел бы чем себя занять, но не чувствовал в этом особенной нужды. В миске на столе перед ним сохли остатки завтрака, пока пират прожигал пустым взглядом стену и камин. Он не чувствовал особенной надобности подниматься с постели, апатия поглотила его деятельную натуру, и уже неделю подряд он отказывался от еды, чувствуя при этом не свойственную его положению сытость. Казалось, что с утра до поздней ночи он только и делал, что набивал себе брюхо, хотя во рту не побывало ни единой крошки. Едва ли пират признал бы, что муки совести совершенно истерзали его душу за последние дни, впрочем, он все еще был зол и не имел в себе сил пойти на попятную. От этого он лишь больше злился, когда сердобольные члены его команды, в лице Кисаме и Чатни, а с ними и Эргюст, принялись в один голос доказывать ему насколько он не прав. Итачи вошел в кураж, как и любой пират, скажи, что что-то не подвластно ему. Последняя подобная сцена вызвала у пирата приступ гнева, и он в сердцах сказал, что убьет любого на этом борту, кто еще хоть слово скажет о пленнице. Его больше не беспокоили, а он сам не желал выходить из собственной каюты, дабы не видеть осуждающие взгляды. Он стал пленником на собственном корабле, словно узник Тауэра* обреченный на скорую казнь посреди Тайберна*, дорога до которого занимала целых три часа и оставляла достаточно времени обдумать и переосмыслить свою жизнь и свои деяния; он сам себя замуровал в четырех стенах, прожигая пустым взглядом стену, считая минуты до того момента, как за ним явится палач, пусть и не ведал еще которое из лиц он примет. Была, однако, и отдушина для его настроения, которую он принимал с величайшим удовольствием. Когда на палубные доски «Гончей» опускалась чернота ночи, он, словно вор, украдкой выбирался из своей камеры, и пробирался на нижнюю палубу, слушая истошные крики Филиппа, над которым орудовал боцман. Уже несколько дней метис старательно выбивал нужные сведенья, о которых просил капитан. Еще первым утром, после того, как капитан пиратов проснулся с ужасного похмелья и больной головой, он решился получить ответ на вопрос о том, кто же такой Филипп, и что ему известно о Черном герцоге. Итачи смутно припоминал те времена, когда слышал это имя последний раз, пусть и происходили они не слишком давно. Он знал, что Черного герцога больше нет среди живых, и лишь напоминание, словно призрак, все еще живет в захудалой легенде. Итачи знал, что Черный герцог не вернется, дабы свершить месть, он сам убил его, безжалостно и беспощадно, как умел лишь Морской Дьявол. Его рука не дрогнула и не дрогнет впредь, следуя своей цели. Впрочем, что заставило Филиппа выдать себя за него, пират по-прежнему не знал. Невзирая на все усилия боцмана, он продолжал молчать, и лишь истошные крики в ночи говорили о том, что он еще жив. Эти же крики были вечными спутниками Маргариты, влачившей свое существование в недрах темного и сырого трюма. Силы стремительно покидали ее измученное тело и, не смотря на усилия, прилагаемые Эргюст, она продолжала медленно затухать и чахнуть. Возможно, причиной тому было собственное нежелание Марго бороться за собственную жизнь. Она не чувствовала в себе сил для этого, путешествие стоило ей слишком высокую цену, и она теперь осознавала, что представляет собой Морской Дьявол — человек без сердца и достоинства, без сострадания и благодарности. Она помнила те дни, когда выхаживала его после ранения, опасаясь того, что жизнь покинет его тело. Она была благодарна ему за собственное спасение, но пират оказался не способен оценить ее жертву. Но почему же тогда, зная и понимая все это, она продолжала любить его? Марго страстно желала прекратить терзания собственной души, лишь бы избавиться от наваждения горящих страстью черных глаз, которые постоянно вставали перед ее внутренним взором. Он околдовал ее, подчинил себе, а потом безжалостно выбросил. Больше она не сомневалась, что ничто человеческое не способно пронять его, человека без сердца нельзя любить, но она не могла. Трюм, открытый всем ветрам, все же давал ей возможность любоваться ночным небом, а когда днем светило яркое солнце, она прятала глаза, от этого света. Зачастую, когда «Гончая» встречала на своем пути бури и шторма, Марго оказывалась по колено в холодной воде. Она приспособилась цепляться цепями кандалов за небольшой крюк возле дверцы люка и так висеть до тех пор, пока буря не стихала, и матросы не начинали вычерпывать воду. Она давно утратила сон, а день стал ей ненавистен. Эргюст приносила ей крохи своего обеда, отдавая последнее, что было и у нее, а Чатни, добродушный старик, проводил ночи с ней в беседе, и пока никто не мог увидеть, спускал бутылку рома, дабы поддержать ее силы. Маргарита не могла поверить, что даже старпом оказался на ее стороне и закрывал глаза на нарушения приказов капитана, а порой, в самые лютые бури, он приказывал накрыть люк брезентом, чтобы вода не попала внутрь, и тогда Маргарита оставалась в относительной сухости. Одежда ее вымокла и давно начала преть, а постоянный холод не давал возможности ее высушить. Ночи становились холодными в преддверии ранней осени, и она порой замерзала столь сильно, что зубы ее стучали без отдыху. Ступни ног Маргариты распухли от воды и постоянно болели, пальцы она стерла в кровь, цепляясь за мокрое дерево. Тяжелые оковы изодрали запястья и лодыжки. Нет, такой жизни она не желала, поэтому и силы не сохранялись в ее теле. Уже на четвертый день заточения у нее началась лихорадка и пошла кровь горлом, когда она кашляла, сотрясаясь в спазмах. Эргюст заподозрила чахотку, но стоило ей заговорить с капитаном, тот послал ее ко всем чертям, сказав, что не желает слышать о капризах ее мадам. К окончанию первой недели, Марго отчаянно надеялась, что следующего утра не наступит, но оно приходило снова, и пленница пряталась в тени трюма от яркого солнца. Вторая неделя заточения Маргариты ознаменовала себя сильным ухудшением состояния, и девушка больше не имела сил даже подняться. «Гончая» попала в зону штормов, и трюм ее постоянно был полон воды, но едва ли Марго могла противостоять стихии. Она безвольно лежала на полу, ожидая, когда вода затопит ее с головой и мучения ее прекратятся. Болезнь усилилась и отобрала все оставшиеся силы. Впрочем, всякий раз, когда Маргарита думала, что смерть ее на пороге, Чатни или же сам Кисаме вытаскивали ее из воды, когда удавалась возможность, давали горячего питья и просушить одежду, тем самым оттягивая уже желанны ею момент. Она не имела представления, сколько еще продлиться эта пытка и когда болезнь, сжигающая ее изнутри, завершит свою работу. Эта ночь была столь же холодной, как и предыдущие, однако дождь прекратился, и рваные облака отступили, давая возможность разглядеть темное небо с блекло мерцающими на нем звездами. Чатни пристроился возле ящиков, недалеко от трюма, как и прежде, занимая Маргариту рассказами до самого утра. Старик не скрывал своей привязанности к даме Марго, и даже находил в ней некое сходство с его дочерью, которую в силу обстоятельств он утратил уже давно. Марго, в свою очередь, была так же приветлива с ним, и не скрывала своего расположения к старому пирату. Сегодня ей особенно трудно было дышать, и весь прошедший день она задыхалась в кашле, который совершенно не давал ей говорить. Старик чувствовал, что конец ее близок, и сердце его болезненно сжималось от данной мысли. Он должен был что-то сделать, совершить подвиг, на который еще были способны его старые кости, но никак не мог решиться. Перечить капитану значило лишиться собственной жизни, стоило ли оно того? — Знаете, дама Марго, — негромким голосом завел разговор Чатни, впрочем, не рассчитывая получить ответ. — Я ведь когда-то был уважаемым человеком, профессором университета. Да, да, в это сложно поверить, но не всегда моя жизнь была привязана к «Гончей». Я часто выступал с лекциями, слушать которые собирались самые известные профессора со всех концов света, и взгляды мои считались самыми смелыми и радикальными. У меня был большой дом в предместье Лондона, семья, слуги, деньги влияние… Да, все это было. — Что же изменилось? — слабый голос Марго, более походивший на шелест листвы под ногами, достиг слуха старика, и тот закрыл глаза, претерпевая собственную горечь. — Ох, это долгая история, дама Марго, но ведь спешить нам не куда верно? — Именно так, — согласилась с ним Маргарита, вновь закашлявшись. Еще утром, невзирая на запрет капитана, Кисаме распорядился постелить ей матрас и выделить теплое одеяло, в которое она теперь тщательно куталась, впрочем, не имея возможности согреться из-за сильного жара и озноба. — Я никуда не уйду. Вновь проговорила Маргарита, утирая краем одеяла, появившуюся на губах кровавую пену. Чатни покачал головой, осуждающе, никогда бы он не подумала, что Морской Дьявол способен на подобное. Чатни всегда, с самого первого дня их знакомства, питал к этому молодому, отважному и сильному человеку особенную привязанность и гордость за возможность быть ем полезным, но теперь старик не узнавал того бравого пирата, виденного им ранее. И все же он продолжил говорить. — Было это два года назад, — начал старик, вытаскивая из памяти тот роковой момент своей жизни. — Мне было уже за пятьдесят, и я собирался отойти от преподавательской деятельности. Согласитесь, дама Марго, в наше время столь почтенный возраст редкость, когда молодые погибают едва ли не каждый день! Так вот, я уже готовился отойти от дел, и удалиться в деревню на постоянное место жительства, когда один из профессоров, что всегда был против моих взглядов, оклеветал мое имя. Чатни замолчал, грустно улыбнувшись, делая глубокий глоток рома, прежде чем продолжить снова. — Депеша застала меня в дверях, когда мы с моей старухой собирались уезжать. В ней говорилось о том, что королю стало известно о заговоре против его персоны, затеянным мною. Вы представляете, дама Марго? Я и заговор! Моему возмущению не было предела, но никакие доводы не помогли. Судья счел достаточным основания доноса на меня и меня отправили в тюрьму дожидаться казни. — И как вам удалось спастись? — полюбопытствовала Маргарита, чувствуя, что голос Чатни ее убаюкивает. Она удобней устроилась на матрасе, свернувшись клубком, дабы сохранить тепло. — Никак! — хмыкнул Чатни. — Должно быть, кто-то походатайствовал за меня перед судом или подкупил, но смертный приговор мне заменили каторгой, и это в мои-то годы! В кандалах, как и вас теперь, меня доставили на судно, которое должно было доставить каторжников на рудники Африки, где мне было суждено закончить свой век. Но вот незадача, на пути нашего судна появился пиратский корабль под черными флагами. Когда я назвал себя и рассказал свою историю без утайки, капитан пиратов позволил мне остаться на своем корабле, и нести посильную лепту, я согласился. С тех пор, я числюсь матросом на «Гончей», но в сражениях никогда не принимал участия. Помнится, еще по первому времени, был на «Гончей» юнга, мальчишка совсем, как и я, спасенный от смерти капитаном, так капитан приставил меня обучать его грамоте, правда недолго, вскоре нас атаковали, и парнишка погиб под ядровыми залпами. Он был таким отважным, все рвался в бой, в тот раз за ним недоглядели. Так-то… Чатни снова замолчал, переводя дыхание. Длинные речи отнимали у него весь воздух. — Никогда не думал, что капитан способен на такое, уж несчастную душу, он не посмел бы тронуть! — в ответ ему стояла полная тишина, и Чатни окликнул узницу. — Дама Марго? Дама Марго? Маргарита не отзывалась, и когда старик подполз к решетке, чтобы посмотреть все ли с ней в порядке, Маргарита уже не двигалась и не дышала. Старик тут же подскочил на ноги, и, отворив замок ключом, выданным ему старпомом на всякий случай, спустился в трюм. Его опасения подтвердились, но не в худшей степени. Марго была жива, но без чувств, и слабое дыхание все еще вырывалось из ее рта. Старик, не сдержавшись, пустил слезу, оплакивая ее участь, и только теперь он осознал, что его жизнь уже прожита, а ее лишь в начале своего пути. И если для того, чтобы спасти ее Чатни придется расстаться с жизнью собственной, он пойдет на это. Полный решимости, коей никогда не отличался, Чатни выполз на палубу, заметив возле люка небольшое столпотворение матросов, привлеченных открытой решеткой. — В чем дело? — спрашивали они, когда Чатни твердо встал на доски палубы. — Пленница скончается к утру, если ничего не предпринять! — уверенно проговорил старик и двинулся в сторону каюты капитана, которого уже давно никто не видел. Один из матросов схватил его за руку, в надежде остановить безумца, но Чатни отдернул руку и продолжил путь. Пусть так, это верное решение и Чатни ни секунды не сомневался в своем выборе. Раз Морской Дьявол повинен в этом, и не захочет его выслушать, старик будет презирать его до последнего вздоха. Дверь каюты тихо скрипнула, когда Чатни без стука открыл ее, оглядывая темное помещение. Единственным источником света был лишь отблеск пламени камина, в дальнем углу каюты. Чатни не сразу обнаружил капитана пиратов, сидевшего в углу стола, склонив тяжелую голову на руки. Морской Дьявол настолько увлекся собственными думами, что, казалось, совершенно не заметил постороннего присутствия. Чатни решился войти, притворив за собой дверь. Сам капитан пиратов уже дошел до того состояния, что ему хотелось перерезать себе горло за то, что он совершил с Марго, но он не имел права брать назад собственные слова, не перед командой. Не мог позволить себе пасть в их глазах, перестать быть человеком слова и решимости. Да и не хотел показывать Марго, что ей дозволено больше, чем кому бы то ни было на его корабле. Теперь он сожалел, что послал все к Черту и не имел возможности узнать о тяготах ее положения, а сам никогда не подошел бы к ней из-за проклятого чувства вины, поселившегося в его жестокой груди. — Капитан, — позвал его Чатни, и Морской Дьявол тяжело поднял голову, словно просыпаясь ото сна, не повернувшись к нему. — Капитан, я хотел бы кое-что обсудить. — Тебе нечем заняться и мне найти занятие для тебя? — полюбопытствовал Итачи, не скрывая своего раздражения. — Нет, капитан, речь не обо мне, — опасливо продолжил старый пират, — о даме Марго. Итачи вспылил. Гнев с новой силой закипел в его молодой крови, и все потому, что старик вознамерился бередить кровоточащую рану в его сердце. Морскому Дьяволу хватало собственного самобичевания, чтобы за это занятие принимался кто-то еще. И если назойливые нотации Кисаме он сносил относительно спокойно, то какому-то старику он подобной вольности позволять не собирался. Итачи набросил капюшон на голову, скрывая в его тени собственное лицо, бледное, с темными кругами под глазами от продолжительной бессонницы, прежде чем подняться с места и устремить острый взгляд в сторону наглеца. Чатни сжался под ним в комок, отступив к двери, дабы в случай необходимости иметь пути к отступлению, но решительности своей не утратил. — Я говорил уже, — рычал капитан пиратов, словно раненый зверь, и от голоса его у старика кровь стыла в жилах. — Что знать не желаю ничего, о капризах мадам Бошан! Пусть скажет спасибо, что еще жива! — В том-то и дело, капитан, что еще, — опасливо прошептал старик, с удивлением наблюдая за тем, как капитан его замер на месте. Чатни не было видно выражения его глаз, в которых застыл настоящий ужас. — Что ты хочешь этим сказать? — спросил пират, чуть помедлив для того, чтобы вернуть внезапно дрогнувшему голосу твердости. — Дама Марго больна, капитан, уже давно. Она не протянет до утра в таком состоянии, а у вас полно всяких снадобий, — объяснял причину своего визита старик, пожимая плечами и пряча глаза, устремив взгляд под ноги. — Вот я и решился просить одно, для дамы Марго, капитан. — Как давно? — Чатни остолбенел, и поднял голову, почуяв в голосе Морского Дьявола нотки паники, но так и не смог ответить. — Как давно она больна?! Чатни замешкался, подсчитывая, но ответил достаточно быстро, что с его стороны было весьма мудрым решением. Поселившееся в сердце пирата чувство вины переросло в настоящий ужас, животный, дикий, который контролировать он оказался совершенно не способен. — Поди, дней десять, — отозвался Чатни неуверенным тоном. — И ты молчал! — капитан вскричал столь гневно, что у старика ноги подкосись. — Но, капитан, вы же сами говорили, что не желаете слушать о капризах… — Чатни замолк на полуслове, когда Морской Дьявол сделал шаг вперед и схватил старика за грудки. Бедный Чатни лишился дара речи, когда из-под завесы капюшона на него воззрились красные огни глаз, способных вселить ужас в кого угодно. — Это не капризы, Чатни, — грозно проговорил пират, оттолкнув его в сторону, дабы не путался под ногами. Морской Дьявол открыл двери каюты, но обернулся к старику лицом на пороге. — Если она умрет, я вздерну тебя на рее за молчание, и всех остальных, кто утаил ее болезнь! Когда за капитаном пиратов с грохотом хлопнула дверь, Чатни тяжело выдохнул воздух из груди, осев на пол. Ноги его подкосились и утратили силы. Старик перепугался до ужаса, и теперь, будучи в безопасности, позволил страху пролиться слезами по его морщинистому лицу. Губы его тряслись, но на душе было отрадно. Он поступил правильно, и теперь дама Марго будет жить. На палубе, куда вышел Итачи, царила суета. Прознав о случившемся, Кисаме приказал поднять мадам Бошан на палубу, что уже сделали матросы. Далее он распорядился приготовить ей отдельную комнату в кают-компании, но перенести девушку еще не успели. Морской Дьявол возник, словно из ниоткуда, и кровавые глаза его прожгли холодом взгляда команду. — Кто допустил?! — от стали его голоса матросов бросило в дрожь, и один из них, который уже поднял Маргариту на руки, опустил ее тело на доски, опасливо пятясь назад. Рука старпома опустилась на плечо капитана и уверенно сжала, привлекая его внимание к своей персоне. — Ты сам, — едва различимо прошептал Кисаме, но Итачи прекрасно расслышал его слова. — Мы делали все, что могли, но этого оказалось недостаточно, а стоило заикнуться перед тобой, ты ничего не желал слушать. Ты сам это допустил, Итачи-сан! Капитан смолчал, не ответив на его слова, впрочем, огонь его взгляда не потух. Он вновь осмотрел матросов, делая шаг по направлению к бесчувственному телу Марго. — Горячей воды в мою каюту и живо! — рыкнул он, поднимая Маргариту на руки, она безвольно повисла, опустив руки. Итачи отметил, что она значительно исхудала и теперь весила не больше барана, но была значительно тоньше и хрупче. Он унес ее в свою каюту, пока матросы с ужасом смотрели ему в след, не решаясь шевельнуться. Чатни успел выскочить из дверей как раз вовремя, чтобы пропустить капитана с его ношей внутрь. Едва дверь закрылась, громогласный голос Кисаме разнесся под парусами. — Чего застыли, крысы помойные! Слышали приказ капитана — выполняйте! — матросы, точно проснувшись, бросились в рассыпную, но совершенно не знали, что делать. Поэтому Кисаме самому пришлось спуститься в кухню, чтобы потребовать кипятка у кока. Опустив Маргариту на постель, Итачи безжалостно изрезал ее одежду, бросив на пол. Кожа ее горела под его прикосновениями, словно пламя, способное спалить само море, но тело сотрясалось в конвульсиях, от сильно озноба. Губы ее посинели, а под глазами залегли темные тени, кости острыми пиками проступили под истлевшей кожей, свидетельствуя о том, какими муками обошлась ей его прихоть и злость. Вскоре явился Кисаме, принеся котелок горячей воды, пока это все, что было у кока, но тот уже ставил большой чан на печь. Ничего не говоря, чувствуя, что в таком состоянии капитан готов на все, что угодно, старпом поспешил скрыться, но Итачи окликнул его, потребовав привести Эргюст в помощь. Старпом кивнул и исчез в темноте ночи за дверью каюты. Эргюст примчалась тут же, всклокоченная, только что поднятая с постели. Всегда собранные в тугой пучок рыжие ее волосы, растрепались и торчали в разные стороны, но едва ли она думала о своем внешнем виде. Она тут же принялась за дело, выполняя все, что прикажет пират. Она обтерла тело Маргариты полотенцем, смоченным в теплой воде, поскольку сам к ней прикоснуться пират опасался, боясь навредить еще больше. Ее болезненная хрупкость вызывала в нем отчаянье, но теперь он не имел права поддаваться ему. Эргюст укутала Маргариту в простыни и одеяла, словно в уютный кокон, но ту продолжало трясти от холода. Тогда Итачи выставил на столе перед камином свои запасы. Снадобий у него и, правда, было много, многие рецепты их приготовления принадлежали самой Цунаде, но среди них не было ни одного, обладавшего бы волшебными свойствами лечить все болезни разом. Он выдал Эргюст склянку с розовой водой, и приказал добавить три капли в рюмку рома, который Маргарите предстояло выпить. Это должно было облегчить жар, но Итачи не имел понятия о причине ее болезни. Тогда он стал расспрашивать Эргюст. Экономка отвечала неохотно, но не упускала ни единой детали, о том, как Марго заболела, и что происходило после, она рассказала о своих подозрениях на чахотку, но капитан отверг эту мысль. Когда он нашел нужную склянку и смешал настойку с ромом, желая дать выпить это Марго, Эргюст вырвала рюмку из его рук, не подпуская пирата к своей хозяйке. — Это вы во всем виноваты, капитан! — злобно проговорила шотландка, глаза которой метали молнии. — И я не позволю вам… — Пошла вон! — оборвал ее пират, указывая на дверь. — Чтобы я тебя больше не видел! Эргюст замялась, бросив быстрый встревоженный взгляд на Маргариту, но требование выполнила, за неимением альтернатив. Поэтому покинула каюту, тихо притворив дверь, хотя ей и хотелось хлопнуть со всей силы. Итачи подошел к постели Марго, и прилег на край, приподнимая ее голову, и старательно подливая в приоткрытые и потрескавшиеся губы девушки настойки. Когда рюмка опустела, он бросил ее на пол, но та не разбилась, а закатилась под стол. Итачи крепко и бережно прижал ее к себе, желая согреть теплом своего тела. — Только не умирай, — шептал он, словно молитву, возносящую к Богу, поглаживая ее горящие впалые щеки. — Только не умирай! ____________________________________________________________ * Тауэр — тюрьма в Лондоне * Тайбер — площадь, на которой проводили казни