Под черным флагом

Поверх пылающей кожи, влажное и холодное прикосновение смоченной в уксусном растворе тряпицы, вызвало у Маргариты легкий спазм, и она встрепенулась, словно испуганная пташка. За пределами каюты капитана занималось розовато-золотое марево рассвета, но едва ли он обращал на это внимание. Весь остаток ночи он с полнейшей самоотдачей проводил спасительные манипуляции, дабы вернуть ей прежнее здоровье. Ни разу не присев и не пожелав отдохнуть, словно и не человек вовсе: старательно менял холодное полотенце на раскаленном лбу пленницы, стирал проступивший на мраморной истлевшей коже капли пота, заваривал отвары и смешивал настойки, которыми после поил больную. Вся эта активная деятельность помогала капитану пиратов отвлечься от непрошеных мыслей, ворох которых вспыхивал в его разуме столь стремительно и невыносимо тяжело, что порой ему грезилось, будто он сойдет с ума от собственного раскаяния. Сущность пирата настолько сильно приросла к его натуре, что избавиться от неё теперь вряд ли было возможным, но никогда прежде Итачи не допускал столько ошибок по направлению к одному единственному человеку. Теперь, когда бесчувственное тело Марго, забывшейся в тяжелом сне, распласталось на его постели, он ненавидел себя за совершенное. О чем он только думал, отдавая такие распоряжение? Собственная ревность, которую Итачи никогда не принимал и не чувствовал до сего момента, заставила его потерять голову. Что двигало им в тот момент? Ущемленная гордость ли? Задетое самолюбие? Не того ли он добивался всё это время, чтобы оттолкнуть её от себя, возведя надежные стены брони, оградив свое собственное спокойствие от порочного влияния, что она на него оказывала. Разве не это он делал с самого ранения, с тех пор, как пришел в себя и слышал её слова, наполненные горечью и сожалением? Разве не для этого он ломал себя, оскорбляя и принижая её достоинство? Разве не для того, чтобы освободиться от неё, он шел на жертвы в угоду собственного безумия? Так не радоваться ли он должен был тому, что Маргарита Дюпре обрела новую страсть и поклонника? Но капитан пиратов видел всё! Видел, что ей неприятно, что она старалась отстраниться, видел её слезы. Кровь вскипела так сильно, что заволокла глаза красной пеленой. Он обманул сам себя лживыми убеждениями, скрылся от истины, предпочтя закрыть глаза. Правда же была в том, что Маргарита была важна для него, как глоток свежего морского воздуха, как дуновение легкого бриза, а быть может и того больше. Она не могла умереть! Должна была жить счастливо и полноценно, где-то там, без него, но просто обязана, ибо лишь это знание и уверенность способны заставить его двигаться дальше к намеченной цели. Пират слишком хорошо знал, как закончится его путь, он сам выбрал его несколько лет назад и отступать был не в праве. Обрекать её на такое же жалкое существование он и того больше — не имел права. Маркиз Бошан или кто-то ещё — не важно, с кем она обретет тихое размеренное счастье без него, лишь бы жила! Осознание того, что сердце её будет биться где-то там, за пределами горизонта, являлось насущной необходимостью. Посему, Итачи гнал от себя эти мысли и страшился признать самому себе, отказываясь от неё вновь, что сердце его отныне бьется лишь для неё одной. Он не хотел быть чудовищем, не с ней, в крайнем случае, но показывал себя именно таким, опасаясь проявить слабость. Нет, он не станет изменять себе и всё останется как есть, лишь бы она была жива, дышала с ним одним воздухом и видела те же звезды, что освещают ему путь. Раскаяние или же нечто большее? Пират не желал думать об этом. Лишь к полудню, когда солнце стояло высоко в зените, лекарства возымели эффект и жар, терзающий хрупкое тело Марго, начал спадать, давая ей возможность погрузиться в спокойный сон. Слишком много сил приступ лихорадки потребовал от неё, коих она и того не имела. Ей нужен был покой и пират понимал это. Его не смущало обнаженное тело под тонкой тканью скомканных простыней. Оно не будоражило его память, вызывая в сознании картины проведенных ими бурных ночей. Оно было измотанным болезнью и до того истончившимся, что казалось ирреальным видением вернувшегося с того света призрака. Она была больна из-за него, а он болен ею. Болен настолько, что мог признаться в этом самому себе, но никому более, ибо и избавиться от недуга он мог лишь в одиночку. Успокоенный её мерным, но всё ещё хриплым и тяжелым дыханием, пират несколько минут наблюдал за тем, как подрагивают во сне её длинные угольные ресницы, отбрасывая длинные тени на острые скулы. Мысли вновь вернули в непривычное, для его склада человека, русло, встревожив внутренности до неприличного состояния. Сон не шел к нему, хотя усталость отчетливо ощущалась в натянутых мышцах, посему, капитан пиратов решил отвлечь себя любимым занятием, заброшенным некоторое время назад. Ворох бумаг всё ещё покоился на столе, дожидаясь своего часа. Итачи вновь развернул чертежи, внимательно изучая их пристальным взглядом, в надежде, что теперь сможет найти ответы на свои вопросы. Итачи любил «Гончую», фрегат стал его домом и его детищем, ради безопасности которого он шел на неоправданный риск в самом начале. Увести её из-под пристального взгляда французской армии казалось самоубийством, но он смог провернуть эту опасную авантюру и теперь «Гончая» с гордостью носила свое имя и стремительно рассекала водную гладь. В планы капитана пиратов входили ещё большие улучшения её защиты, которые бы смогли свести прямое попадание ядра, выпущенного из пушки противника на нет, тем самым, сохранив целостность судна. Морской Дьявол расположился за столом, найдя чернильницу и обмакнув в неё остро заточенное перо, выводя линии по пожелтевшей бумаге, наполняя каюту своеобразным скрипом. В который раз, убеждаясь в том, что задуманные им изменения ещё не достигли своего времени, когда могли быть осуществимы в полной мере. В планы капитана пиратов входила дополнительная броня из металла, разместить которую следовало поверх корпуса фрегата, но в том и крылись подводные камни, обойти которые Морской Дьявол ещё не имел возможности. В частности ему не давали покоя вопросы о том, каким образом закрепить металлические пластины? Как при этом сохранить плавучесть судна и не потерять в скорости? В расчетах его числились достаточно толстые пластины, прочность которых способствовала полному поглощению разрушительной силы снарядов, но при этом «Гончая», утяжеленная таким образом, не имела возможности оставаться на плаву. В случае же того, если пирату пришлось бы наращивать остов фрегата, тот значительно утратил бы в скорости, что было крайне не желательно, учитывая род его деятельности. Эти насущные заботы не давали ему покоя долгое время, но даже теперь не имели возможности быть решенными. Впрочем, это казалось не особенно важным, лишь способом отвлечь собственные мысли. А раз ставилась такая задача, то Итачи имел ещё множество вариантов занимательного проведения времени. Среди его схем и планов был ещё один чертеж, гордиться которым пират мог в полной мере. В арсенале пиратского судна уже имелись разрывные ядра, наполненные порохом, что вызывали значительно больше разрушений, но этого казалось недостаточно, посему пират пошел ещё дальше. В течение времени истерлось из памяти многих явление Греческого огня, коим не пользовались уже многие годы, но в том была его прелесть. Итачи задумал поместить в кованый корпус небольшие капсулы, наполненные этим страшным видом вооружения. При ударе корпус должен был разваливаться на куски, для чего ему следовало придать дополнительной хрупкости, а смертоносные капсулы разлетались бы на многие метры вокруг, вспыхивая негасимым пламенем. Его весьма занимала эта мысль и по прибытии в Нассау, куда держала курс «Гончая», он рассчитывал отыскать достойного оружейника, готового взяться за подобный заказ. Увлеченный собственными мыслями, он совершенно потерял ход времени и когда, поднявшись, ощущая неприятное напряжение в спине и плечах, вновь обратил свое внимание на спящую Марго, за окном уже стояла беспросветная ночь. Усталость все же сломила его и капитан пиратов оказался весьма не прочь провести остаток ночи в сладкой дреме, впрочем, сбыться его мечтам, было не суждено. Ткань рубашки, тихо шурша, сползала с обнаженных бледных плеч пирата, выставляя напоказ изуродованную ужасными шрамами спину, словно напоминание о том, что жизнь коротка и слишком скоротечна, чтобы разбрасываться отведенным временем. Дверь каюты отворилась с протяжным скрипом и ручка громко стукнула о стену, от натиска немалой физической силы и нетерпение, которое не скрывал визитер, явившийся к Морскому Дьяволу в столь позднее время. — Капитан! — громогласный возглас старпома громким эхом отразился от стен и Итачи повернул голову вполоборота, смерив Кисаме уничижительным взглядом. Тот понял значение обращенного на него взора и взглянул в сторону постели, где ещё спала Маргарита. Впрочем, девушка лишь заворочалась на простынях и перевернулась на другой бок, оставив его возглас без внимания. Старпом, всё же, понизил голос до клокочущего шепота. — Капитан, наш Герцог решился откровенничать, но говорить желает только с тобой! Итачи, в задумчивости, устремил взгляд на пленницу. Ему совершенно не желалось покидать её этой ночью. Впрочем, и получить сведения от Филиппа являлось важным. Пирата всё ещё беспокоила его ложь и те причины, что скрываются за её завесой. — И что же подвергло его на такой отчаянный поступок? — поинтересовался капитан пиратов, отойдя от постели к столу, на спинке стула, возле которого, покоился сброшенный им плащ. — Упоминание о том, что мадам Бошан при смерти и не станет за него заступаться, — пожимал плечами Кисаме, наблюдая за тем, как Морской Дьявол надевает черное одеяние, пряча лицо под завесой капюшона. Этого стремления сохранить свою внешность в тайне, даже от собственной команды, старпом «Гончей» никогда не понимал, впрочем, и объяснить себе причины столь странного поступка, тоже оказался не способен. И всё же, капитан пиратов казался фигурой весьма внушительной, а посему, и мелкие капризы ему прощались. Итачи ничего не ответил на его слова, поправляя ткань плаща. Было странно, что Филипп, по протекции и личной просьбе Цунаде оказавшийся на его борту, выбрал имя Черного герцога для своей грязной игры, а в том, что он что-то замыслил, пират больше не сомневался. И уж тем более странным казалось то, что он выносил пытки боцмана две недели к ряду, но решился открыть правду лишь тогда, когда узнал, что Маргарита не сможет просить за него. Не уж-то этот человек рассчитывал на то влияние, которое, по его мнению, Марго имеет над Морским Дьяволом? Итачи повернулся к старпому, пытаясь что-то разглядеть в его холодных маленьких круглых глазах, в то время как сам Кисаме выжидающе смотрел на него. — Я создаю впечатление мягкотелого человека? — вдруг спросил он и Кисаме не сразу смог решить, что следовало ответить. Впрочем, по озадаченному его лицу, Морской Дьявол и так понял его ответ. — Останься у двери, никого не впускать без моего ведома! С этими словами Итачи покинул каюту, уверенный в том, что никто не потревожит покой Маргариты и даже Эргюст, несомненно, переполненной тревогой, будет отказано в доступе к больной. Вмешательство Эргюст отчего-то беспокоило его куда сильнее, нежели кого бы то ни было. Быть может, в глубине души, пират опасался, что экономка вновь сможет настроить Марго против его персоны? Впрочем, он старался не думать об этом. Нижний ярус судна прекрасно подходил для того, чтобы боцман мог развернуться в полную силу. Здесь хранился целый арсенал его не хитрого дела, по причинению увечий пленным. Вдоль коридора, по которому неспешно шел Морской Дьявол, рядом стояли железные клетки, в которых держали узников. Сейчас они были пусты и единственный гость дружелюбной обители боцмана ожидал его визита в другом месте. Лицо избитого Филиппа изрядно обрадовало Итачи и подняло настроение. Он снова чувствовал себя тем, кем был когда-то. Кровожадным пиратом, а не сопливым романтиком, сгорающим от страсти к девчонке, которая всякий раз выводила его из себя. Быть готовым плясать перед ней на раскаленных углях. Ещё никогда с ним подобного не случалось! Итачи брал женщин, любых, каких хотел, но эта перевернула его мир с ног на голову. А он не имел права даже прикоснуться к ней и более того, он должен был её отпустить! Итачи ненавидел сам себя за это, но больше не имел сил сопротивляться. Тот поцелуй стал последней каплей, когда прожженный пират понял, что не в силах противостоять возникшему чувству. Это не имело возможности и дальше продолжаться, рушить его планы и забирать последние душевные силы и спокойствие. Филипп едва походил на человека — лицо его оказалось столь изуродовано побоями, что едва ли он мог шевелить губами. Глаза заплыли опухшими веками, отливавших синевой в свете редких фонарей, губы потрескались, и в складках запеклась кровь, нос был сломан под неестественным углом, он часто харкал кровью и прерывисто дышал. Боцман постарался на славу, воплощая все свои мысли и желания, вымещая накопленную злость. Морской Дьявол смотрел на проделанную работу боцмана с неописуем удовлетворением, впрочем, отмечая, что заставил бы его страдать гораздо больше. Никогда прежде Морскому Дьяволу не доводилось воочию наблюдать за посягательствами на свою собственность, в чем он, несомненно, был крепко уверен. — Ты хотел говорить со мной? Филипп поднял тяжелую голову с груди, едва ли видя его лицо, скорее ориентируясь по звуку голоса, ибо лишь этот навык оставался доступен ему. — Капитан, — по отражению собственного эха он пытался вычислить место положения собеседника, что весьма ценное умение, как отметил Итачи. — Я должен просить твоего прощения, прежде чем этот метис вытрясет мою душу из потрохов, отправив на суд создателя. Я виноват перед тобой, ибо даже понятия не имел, насколько сильно заблуждался, посягнув на то, что принадлежит тебе. Моя вина, каюсь. — Кто ты такой? — спросил Итачи, едва ли вникая в суть его слов. — Филипп Бюстьер, выродок, оборванец. Моя жизнь не была похожа на сказку… — Поэтому ты решил выдать себя за герцога? — Всему есть объяснение и этим словам тоже! Быть может, слова мои ты не воспримешь всерьез, но именно тебе, капитан, хочу я их поведать! Я родился в семье рыбака и нас было семеро братьев. Старшие трое погибли в море, когда ходили с отцом за уловом, а после покинул мир и он. Мы остались четверо сирот, на руках у несчастной матери. — И что? Я должен проникнуться твоими речами? — весьма надменно произнес Итачи, которого нисколько не волновали детские годы Филиппа. — Нет! Выслушай до конца и ты все поймешь! — Филипп откашлялся, сплюнув на пол сгусток крови. — Мы были нищими и одежда наша едва могла прикрывать бока, мне, как самому младшему, приходилось донашивать обноски за старшими братьями, впрочем, я никогда не гнушался своего происхождения. С малых лет я учился выживать в мире, где власть принадлежит богатым господам. Я крал объедки их обедов в тавернах, чтобы прокормить семью. Наша мать была прачкой и в кровь стирала руки, отстирывая чужое белье, чтобы прокормить нас. В силу своего промысла, я становился свидетелем многих разговоров, которые были предназначены ни для посторонних ушей, но кто заподозрит мальчишку? Так случай свел меня с маркизом Бошаном. Упомянув о разговоре, который мне довелось услышать неделей ранее, я заработал обет, чего и помыслить не мог, а мне было всего десять. Так я шпионил в тавернах для Маркиза, вплоть до того момента, как мне исполнилось семнадцать, и маркиз вызвал меня в Париж для дальнейшей работы. Я радовался этой возможности, полагая, что семья моя, наконец, обрела возможность сносного существования. Я работал на износ, впрочем, маркиз платил изрядно, и часть денег мне удавалось отсылать родным. Я не имел тогда понятия о том, что сразу после моего отъезда люди маркиза убили моих братьев и мать! Когда же мне стало об этом известно, и я пришел к маркизу за разъяснениями, он не стал мешкать, и пронзил острием рапиры мне грудь. Меня сочли мертвым и спустили по течению Сены. Старик подобрал меня и залечил раны, но и он предал, впоследствии, так я оказался у Цунаде. — И что? Мне пустить слезу? — пират всё ещё не мог определить надобности столь длительного повествования. Не уж-то он, в самом деле, производит впечатление человека, которого легко разжалобить? — Нет, я хочу, чтобы ты понял! Я выхаживал тебя и слышал ваши разговоры. Я знал, что Маргарита принадлежит маркизу и лишь хотел добраться до него, чтобы отомстить! Я и помыслить не мог, что она столь много значит для тебя! Мы на одной стороне, Бошан и мне, и тебе встал острой костью поперек горла, я выбрал имя Черного герцога лишь по той причине, что Бошан страшится его! — Черный герцог мертв! — заверил Итачи, притом лицо его оставалось холодным и отстраненным. — Я знаю это потому, что сам его убил и блеф твой был неуместен. Но настроения мне понятны. Впрочем, я не склонен давать тебе послаблений, после того, что ты совершил! — Клянусь Богом, я никогда впредь к ней не притронусь и не посмотрю в её сторону! Я слишком хочу жить и отомстить! Итачи раздумывал над его словами, кружа вокруг узника, словно ворон возле падали. — Пусть так, — наконец сказал он, всё же сомневаясь. — Но у меня есть ряд условий! — Я выполню их все, клянусь! — горячо заверил Филипп и более не оставалось сомнений в его искренности. Озвучивать свои условия Морской Дьявол не стал, оставив их на потом, впрочем, отдав распоряжение доставить Филиппа к Эргюст, чтобы та привела его в сносный вид и выходила. Таким маневром он лишал Эргюст возможности вмешиваться в его дела, да и Филипп оказывался под постоянным вниманием со стороны. Пират не мог утверждать с точностью, что поверил в его горячие слезливые речи, впрочем, история Филиппа не казалась и надуманной. Маркиз Бошан вел за собой бесчисленное множество уничтоженных душ, пока добирался вершин власти, и за его персоной числилась не одна сломанная жизнь. Врагов у Бошана было предостаточно, но всё же что-то в речах Филиппа настораживало Морского Дьявола и он не спешил принимать их на веру. — Я должен Цунаде, — напоследок, прежде чем покинуть камеру пыток, проговорил Итачи, желая донести до Филиппа его положение. — Но никак не тебе! И то, что ты ещё жив, обусловлено данным ей словом, впрочем, я с легкостью нарушу его, коль замечу за тобой поступки или слова, которые мне не придутся по вкусу! Филипп лишь кивнул головой. Оказавшись на удивление проницательным человеком, ему хватило нескольких минут тогда, на лестнице, чтобы понять, какую оплошность он допустил, вздумав играть с Марго. Она казалась ему легким способом добраться до Бошана, впрочем, он не учел капитана пиратов, и сильно обманулся в выводах относительно него. Что же, это будет ему уроком и впредь Филипп будет осмотрительнее. Теперь он играл с огнем и дабы воплотить свой план в жизнь, Бюстьеру необходимо усыпить бдительность Морского Дьявола, имея возможность добраться до Вест-Индии в целости и сохранности. Он не впервые ввязывался в опасные игры с противником, который оказывался гораздо сильнее его, впрочем, изворотливости Филиппу было не занимать, и даже в таком плачевном положении он сможет найти выгоду для себя. Маркиз Бошан, несомненно, заплатит, но ту ли цену, что назначил ему Филипп изначально? Выполняя распоряжение капитана, Филиппа освободили от пут и, словно мешок, подхватив под руки, выволокли из маленькой комнаты, под недовольный взгляд метиса. Боцман предпочел бы ещё некоторое время поиграть с чужой жизнью. Таким образом, оказавшись в относительной безопасности, Филипп Бюстьер знал, что не стоит играть на терпении капитана пиратов и был доволен исходом своего заточения. Мадам Бошан, которая изначально стала его жертвой, больше не интересовала его и со спокойной совестью Филипп позабыл о её существовании. Кисаме, словно истукан, древний каменный колосс, застыл возле двери, загородив её своей могучей спиной. Когда Итачи вышел на палубу, потирая руки, точно они были в грязи, старпом оживился, готовый получить новости. К тому моменту ему успели рассказать всё, о чем беседовали капитан и пленник, поэтому-то Кисаме и ждал с таким нетерпением. — Не верится мне, что ты с такой легкостью поверил его слезам, — хмыкнул Кисаме, когда капитан пиратов оказался совсем рядом с ним. Итачи остановился, устремив острый взгляд из-под капюшона на старпома, с полным недоумением рассматривая его серое лицо. — Кто сказал, что я поверил? — надменно произнес он и старпом рассмеялся в голос, радуясь тому, что не ошибся в выводах. — Он слишком долго ждал, чтобы поведать эту историю, хотя в ней нет ничего, чего стоило бы опасаться. — Выдумывал? — полюбопытствовал Кисаме, скорее чтобы подтвердить свои предположения. — Похоже на то, — согласился Итачи. — Я всё ещё не знаю, что за игру он затеял, но вряд ли он ведет её против меня. Впрочем, я рассчитываю узнать это в будущем. Сверкающие в блеклом свете луны глаза Морского Дьявола встретились с хищным взглядом Кисаме и старпом понял его без лишних слов. — Все сделаю, — заверил грозно пират, после чего поспешил удалиться. Итачи же скрылся в каюте. Сбросив плащ с усталых плеч, более и не думая отвлекаться от положенного уставшему телу сна, капитан пиратов с интересом рассматривал Марго. Она всё ещё спала, перебравшись на край постели, словно нарочно освободив половину для него. Губы Итачи тронула ироничная усмешка уголков губ, когда он подумал, что это действительно сделано нарочно. Вряд ли его стоило долго уговаривать, чтобы занять предложенное место. Пират стремительно сбросил с себя оставшуюся одежду, оказавшись совершенно голым, и лег на согретое теплом тела Маргариты место. Почувствовав прогибающийся под тяжестью чужого тела матрас, Марго беспокойно вздрогнула, что заставило Итачи замереть, опасаясь её пробуждения, оно вряд ли оказалось бы радушным для его персоны, но девушка не проснулась. Сон её был настолько глубок, что и пушечные залпы не смогли бы заставить её открыть глаза. Марго вновь перевернулась на другой бок и, будучи во влиянии сновидений, прильнула к нему, устроив голову на широком плече. Итачи оставалось лишь поражаться тому, какой ранимой и бесконечно нежной она была, когда не знала об этом. Он не стал отодвигаться, обхватив кольцом рук её тонкое, измученное болезнью тело, зарываясь носом в распущенных волосах, подле изгиба изящной шеи, вдыхая аромат её кожи. Он заснул быстро, почти сразу забывшись глубоким сном и, пожалуй, он впервые за долгие годы, спал столь живительным сном.