Семь дней по лезвию

       Сумрак преданным спутником проник за мной в душную квартиру, когда я тихо приоткрыла входную дверь и бесшумно зашла внутрь. В воздухе по-хозяйски обосновался запах вечного дождя и сигаретного дыма, и только сейчас я ощутила, что сквозь состоявшийся аромат данных апартаментов уже начали робко проступать ноты холодного одиночества и невысказанных слов. Здесь меня никто никогда не будет встречать, взволнованно вереща у двери: "Слава небесам, Кира, где ты запропастилась? Ужин почти готов!" Никто не поинтересуется, как я себя чувствую и, вообще, все ли со мной в порядке? С недавних пор мое существование исказило клеймо всеобщего равнодушия, и кроме меня самой больше никто не будет интересоваться тем, что творится за моей телесной оболочкой. Теперь я лишь преемница убийцы, а таковых люди предпочитают обходить стороной, мало беспокоясь об истине, которую телевизор предпочел утаить. "Ну и пусть!" - твердо, насколько это было возможно, решила я, и начала с особой медлительностью раздеваться и сбрасывать обувь с ног, продолжая прислушиваться к несуществующим звукам дома, будто помещение много лет пустовало без единого намека на какую-либо человеческую жизнь и наконец повстречало на своем пороге заблудшего гостя. Но я прекрасно знала о существовании незримого врага в самых недрах безмолвной квартиры, который сейчас, может быть, медленно опустошает пачку сигарет на балконе или размышляет о создании новых способов кровавых убийств. Так или иначе, я не горела желанием сейчас видеть Джеффа, хотя, что уж там скрывать, я вообще не хотела лицезреть юношу на своем жизненном пути, но он, вопреки моим желаниям, встал грузным валуном средь дороги и размыл ее в грязь. Моего жизненного пути больше нет - лишь распухшая глина и бесконечные лужи. Спасибо, Джефф.       Наверное, привычное чувство безысходности и всепожирающей тоски вновь бы приобняло меня за прозябшие от поздней прогулки плечи, но странный огонек внутри не позволял сделать этого. У огонька было лицо Хью, и оно продолжало улыбаться мне, отчего негативные чувства медленно отступали прочь. Стоило мне почувствовать хоть каплю человеческой доброты или мимолетной симпатии, которыми так и сквозил наш недавний разговор с юношей, как я вновь стала внушать себе, что все в порядке и все еще может измениться. Внушение - отличная штука, когда ты стоишь у самого края извергающегося вулкана, и веришь, что лава каким-то неразъясненным чудом обойдет тебя стороной. Но она лишь шипит и грохочет под твоими ногами, незаметно обращая твое тело, мысли, идеи и возможности в пепел, а ты продолжаешь стоять и глупо улыбаться, все еще ожидая появление спасительной руки, что схватит тебя за плечо и оттолкнет в безопасное место, прочь от опасности. Но такие руки, к сожалению, часто толкают в самое жерло боли, ибо глупо надеяться на кого-то еще, кроме себя. Глупо, но так хочется...       Я подняла пакет с продуктами, уже и думать забыв о его позорном происхождении, и юркнула в ванну. Только там я позволила себе, наконец, присесть и облегченно перевести дыхание. Маленькая моль билась об стекло пыльной лампочки над моей головой, словно пытаясь разбить его и проникнуть внутрь. "Проникнуть в самый огонь, чтобы сгореть, но хоть на долю секунды вспыхнуть и превратиться в свет!" - подумалось мне, но, решив, что навязчивые мысли не принесут в дальнейшем никакого удовлетворения и лишь обратятся в негативный отблеск, я прогнала их прочь и занялась более продуктивным делом - едой.       Мысли о голоде больше не занимали никакого значительного места в моей голове, а зияющая пустота в желудке стала чем-то крайне обыденным, будто Кира Филдер никогда и не нуждалась в пище, питаясь святым духом. И сейчас я через силу разглядывала упаковки с лапшой быстрого приготовления и морально готовилась к ее поглощению. Задача подняться и дойти до кухни, чтоб поставить чайник и заварить дешевый деликатес - пристала передо мной невыполнимой, ибо ноги почему-то обратились в вату и отказывались выполнять свои самые примитивные обязанности.       Через силу откусив сухую лапшу, я пришла к выводу, что меня сейчас стошнит, поэтому наперекор возбудившемуся желудку я отбросила еду прочь. "Какой смысл есть, восполнять в себе необходимую энергию, если ты только и хочешь одного - исчезнуть?" - промелькнула мысль в моей голове, и я подтвердила ее суть, поднявшись на ноги и гордо отвернувшись от пакета с продуктами. В моих планах не приветствовалась идея становиться анорексичкой, ровно столько же, как и идея съесть хоть что-нибудь. Мне хотелось закрыть глаза и забыться, потому что огонек с лицом Хью тоже начал постепенно меркнуть внутри, а пламя затаившихся проблем и боли с новой силой затрещало у самого сердца.       Я усталой походкой приблизилась к зеркалу и опустила дрожащие руки на раковину, равнодушно уставившись вперед. Собственное отражение вызвало жалостливую ухмылку на моем лице, и я крепко сжала ладони, чтобы не расплакаться перед самой собой. Показывать себе свою же слабость и соглашаться с ней - худшее, что может происходить с человеком, по моим понятиям, поэтому я продолжала беспрестанно буравить своего двойника, жалостливо восклицая в мыслях - "Боже, что же стало с тобой, Кира?".       Синяками под моими опухшими глазами можно было бы возводить моря и рисовать грозовые тучи. Мертвецки бледной кожей моего лица можно было бы запросто похвастаться перед трупом, и он, я уверена, признал бы свой цвет кожи более здоровым, по сравнению с моим. Ключицами моих осунувшихся плеч можно было бы избивать толстушек на улице. Теперь я была воплощением отвратительной красоты и безобразной эстетики. Я больше не была будущей королевой выпускного бала, и мне даже стало на секунду стыдно, что я в таком виде смела показаться на люди и как-то поддерживать беседу с Хью. - Ты ужасна... - прошептала я, и горячие слезы медленно закапали вниз, на холодный кафель. Я переступила собственные понятия и предстала пред собою жалкой, никчемной девчонкой, и теперь была поистине слабой. Меня воротило от самой себя и от одной мысли о том, что когда-то я подавала большие надежды для фамилии Филдер. Теперь я подавала большие надежды на законное место в цирке уродов и на бесплатное лечение в психбольнице. В этот момент я ненавидела себя и всех, кто превратил меня в такую Киру. Киру, которую мне хотелось убить собственными руками, только бы не видеть ее безнадежные глаза и болезненные губы, скривившиеся в безликой улыбке.       Слезы набегали нескончаемым потоком и обещали превратиться в тихую безмолвную истерику, поэтому я с неистовой силой смахивала их приближение со своих слипшихся черных ресниц. Пожалуйста, опасайтесь таких моментов, ибо слезы без единого звука имеют свойство душить человека изнутри, но сейчас у меня не было никаких сил кричать. И, желания, наверное, тоже не было...       Я сквозь хрип вдохнула спертый воздух и вновь посмотрела в зеркало. Вдруг лицо чуждой мне Киры напротив исказилось в ироничной усмешке, и ее зловещие слова прозвенели у самого разума: "Ты - это я. Я - твое отражение, и ты боишься меня. Как мило. Ты слабая и жалкая, моя девочка, но сколько ни старайся, ты всегда будешь такой. Ну же, перестань плакать, мой мотылек. Лишь смотри на меня и пусть ненависть завладеет каждой крупинкой твоего хрупкого сердечка, ведь я всегда буду с тобой, а я - и есть твоя ненависть. Ты не сможешь убежать от меня, не сможешь скрыться, только если попытаешься внушить себе, что ты другая. Что ты изменишься. Но, запомни, мое дешевое сокровище, зеркала всегда напомнят тебе, кто ты"...       Под напором больного воображения, которое полностью завладело реальностью, мое собственное отражение разразилось ядовитым смехом, хотя я сама не издавала и звука, лишь слезы продолжали катиться и разбиваться, капать и биться, стекать и мгновенно сохнуть на щеках. Кира в зеркале постоянно поправляла свои ужасные рыжие волосы и ее стеклянные серые глаза раззадоривали во мне глубокое отвращение. Отвращение, по сути, к самой себе. Я больше не хотела ей быть. Не хотела быть той, кем была все свои семнадцать лет. Странная злоба медленно прорывалась сквозь стену напускного равнодушия, которую я так тщательно сооружала эти дни, и теперь обещала разразиться неудержимой стихией. Пусть эта Кира в зеркале продолжает смеяться, пусть говорит мне о собственной никчемности, но я - больше не она. В первый и последний раз зеркала врут мне!       Резкий удар и глубокая трещина исказила зловещее лицо моего отражения. Еще один удар - и левая сторона лица её обратилась в осколок и упала в раковину. Киры в зеркале больше не существовало. Она исчезла, и странная тишина поселилась вокруг. Лишь я с прерывистым дыханием стояла напротив разбитого зеркала, и алая струйка крови медленно капала с разбитой руки. Все кончилось. Я кончилась.       Странное вожделение затмило мои глаза, железобетонная уверенность овладела моими руками, и я метнулась в сторону пакета, в неистовстве отбрасывая в сторону продукты, пока, наконец, не наткнулась ладонью на пачку с краской. "Надо избавиться от улик, надо!" - руководил моим помутневшим рассудком внутренний голос, и я как верная ученица внимала его указаниям, вскрывая тюбики и смешивая темные жидкости в попавшуюся под руку миску. Через несколько минут смесь со специфическим запахом была готова, но что-то заставило меня помедлить перед окрашиванием.       Вглядываясь в сохранившиеся части зеркала, я вдруг поймала себя на мысли о том, что мои волосы чересчур длинные, и это мгновенно привело меня в чувства дикого бешенства, пусть я и питала ранее искреннюю любовь к своей длинной шевелюре, и никогда не признавала короткие прически. Но сейчас мои руки расторопно метались по ванным полочкам, и только тогда, когда в них очутились большие красные ножницы, мной овладело холодное спокойствие. "Прощай, моя родная Кира. Мы больше не будем знакомы!" - мысленно прошептала я, смотря в упор на разбитое зеркало, будто в его стеклянных границах пребывал и внимал моей шепот реальный собеседник. "Ты ошибалась, ведь я могу измениться. Могу, слышишь? Отныне меня старой больше нет! Пусть эти чертовы семнадцать лет канут в небытие!"       Словно в подтверждение моих несуществующих, но ярко горящих в голове слов, руки сделали первое движение, и ножницы верно повторили его. Длинная прядь рыжих волос медленно осыпалась на пол, а мотылек над головой вдруг перестал биться и затих, словно созерцал волшебное перерождение из человека в... Человека. Изменение имиджа не гарантировало мне изменения во внутреннем мире, но сейчас я действительно нуждалась в этом. Собственный образ внушал омерзительное отвращение к самой себе - и только, поэтому я сделала еще пару целеустремленных движений ножницами, искренне желая распрощаться со своей привычной внешностью раз и навсегда.       Волосы длинными прядями спадали на пол, волосы кружились в душном воздухе, а я продолжала хладнокровно избавляться от их привычной длины, пока они не легли на мои плечи короткой вуалью.       Я тяжело вздохнула, когда сделала последний надрез, и позволила себе, наконец, отложить ножницы в сторону и оценить проделанную работу. До профессионального парикмахера мне, конечно, было далеко, но мои прямые волосы весьма ровно легли на плечи, едва касаясь их, и это придало мне больше уверенности. Дрожащая ладонь робко коснулась передней пряди, и я с пристальным вниманием начала рассматривать свой рыжий, по-непривычному короткий локон, будто видела его впервые. Странно, но холодное спокойствие продолжало руководить моими мыслями, поэтому ожидаемого сожаления насчет бездумного уничтожения впечатляющей длины моих волос - так и не последовало, даже, скажу больше, новая стрижка-каре пришлась мне весьма по вкусу, поэтому я, не теряя ни минуты, приступила к окрашиванию.       Машинальными движениями наносила я вязкую смесь на свои отныне короткие волосы, торопясь, будто кто-то неведомый мог в любую секунду прокрасться в ванную комнату и выгнать меня вон, тем самым прервав мое спонтанное перевоплощение из старой Киры в новую Киру на самой середине. Затаившаяся боль громко пульсировала внутри, и странные чувства безнадежности вдруг пришли на смену ледяной отстраненности. Я вновь почувствовала все. Закрыв глаза и хаотично втирая черную краску в волосы, я вдруг начала видеть мутные образы прошедших дней, что сливались и превращались в лица Сары, Эрика, Джеффа, Дэнни, Хью... Я уничтожала отголоски прежней Киры снаружи, но не могла справиться с той, что живет внутри, не могла заглушить ее злостный голос, что каждую секунду желает доказывать мне мою собственную никчемность и слабость перед этим миром и людьми, я не могла оборвать ее близкое горячее дыхание, отчего сами кости начинали потеть, а на коже появлялась испарина. Я была беспомощна, и это вводило меня в отчаянье. Я больше не видела света впереди, я больше не видела ничего, кроме грохочущего телевизора и розыска с моим портретом. Я была слепа, но жизнь продолжала светить мне в лицо лампой, словно на допросе. Меня воротило от самой себя и от веры в идею, что можно еще что-то предотвратить и исправить. Нет, черт возьми, нет! Я поймана, я загнана в ловушку, и никакая новая прическа, никакой новый цвет волос не поможет убежать мне от самой себя. Никакие утверждения, мол - "Кира, не падай духом, все исправимо!" - не помогут мне! Я перешла черту, я за бортом, я на обочине, и я промокла до костей со всеми этими обвинениями в мой адрес. Единственное, что действительно хочется - исчезнуть. Вспыхнуть пламенем как заблудший мотылек, и обратиться в пепел, ведь никому из них не нужен свет. И пусть меня примет эта чертова пустота, как самоотверженного героя из щепетильных драм, где каждый борется с несправедливостью мира и непременно проигрывает. Но, наверное, в этом и есть смысл жизни - борьба, а не победа. Хорошо, признаю, я проиграла...       Горячие слезы закапали на пол, впитываясь в ошметки волос под моими ногами. Тело насквозь пробрала неудержимая дрожь, и мне пришлось прикусить руку, чтобы горестный всхлип не вырвался наружу, оповещая всех о моем позорном проигрыше с самой собой. Я со всех сил впилась ногтями в кожу головы, отчего краска проникла в свежие ранки и разразилась колючей болью. Но эта боль была мне приятна. Я могла ею спокойно руководить и повелевать в отличие от боли душевной. Вторая живет по своим правилам и не желает мириться с моими желаниями.       Я приоткрыла рот в немом крике, позволяя себе отдышаться. Волосы были сплошь перепачканы черной краской, и я решила, что этого достаточно. "На упаковке ведь сказано, что надо ждать 30 минут для получения насыщенного оттенка, да? Черт, слишком долго. Я не продержусь столько"...       И я правда больше не хотела держаться. У меня не было сил, а психика давала глубокие пробоины. Я хотела закрыть глаза и скатиться на пол, но вдруг что-то игриво блеснуло под светом дневной лампочки над головой и привлекло мое размытое внимание к себе. Слегка проморгавшись и отогнав с глаз мутную пелену, я смогла узреть небольшое лезвие, валявшееся на стиральной машинке. Странное любопытство первооткрывателя завладело мной и приказало взять излюбленную вещицу псведосуицидников в руки. Слезы внезапно прекратили свое ожесточенное наступление, и лишь тихие всхлипы время от времени напоминали мне о недавней истерике.       Я перехватила лезвие пальцами правой руки и на подсознательном уровне сделала первый порез на тыльной стороне левой ладони. Соприкосновение острого лезвия с нежной кожей вызвало странную, почти трепещущую боль во мне, и я сделала еще один порез, на этот раз более глубокий и ощутимый, что вскоре обратился в красивую алую линию с выступающими кровавыми бусинками на ее поверхности. Вскоре первая "бусинка" разбухла и стремительно скатилась по руке, соскользнув с кожи и капнув вниз, на светлую плитку. "Не хочу пачкать тетину квартиру!" - было моей первой мыслью, и она одна могла уже о многом рассказать относительно состояния моей психики на тот момент. Весь мой мир замер на кончике лезвия, что обещало прекратить мои страдания раз и навсегда. Нет, я никогда не записывалась в отряды самоубийц и любое самоистязание вызывало во мне лишь пренебрежительную усмешку, но сейчас телесная боль была единственным шансом заглушить кровоточащие раны внутри, и я была готова принять ее. И я приняла ее...       Залезши в старую ванну, я уселась поудобней и начала делать порезы. Странный азарт руководил моим рассудком, ликующий восторг вызывало во мне новое движение лезвия по поверхности кожи. Я делала себе больно снова и снова, пока не добралась до запястий. Здесь мне пришлось немного помедлить, ибо разум изо всех сил старался перекричать голос быстротечного желания поставить жирную точку на всем, что меня окружает - и на себе, в том числе. Но, увы, в этот раз его соперник проявлял более ухищренные умения, поэтому кожа левого запястья вскоре превратилась в располосованную "розу", чьи распустившиеся алые лепестки безмолвно ведали о моем невозвратимо увядшем мире, настигнутом врасплох ядовитыми червями и гнилой почвой.       Я не знаю, сколько времени прошло с моего первого пореза. Не знаю, потому что процесс самоистязания заглушал все мои чувства и мысли, вводил в страну ликующего восторга и невесомой эйфории, и я, наконец-то, могла хоть чем-то управлять в этой чертовой жизни! Я с отменным профессионализмом справлялась с острым лезвием, отчего мои раны вскоре стали глубже и ровнее. За считанные минуты я перешла из "новичка-любителя" в "гуру своего дела". За считанные порезы я убедилась в никчемности человеческого бремени, которое они важно называют "жизнью" и покорно несут до самого конца, неясного, как очертание горизонта в утреннем тумане. Я же делала этот конец более отчетливым, я придавала ему ясные формы и очертания, да, что там - я могла коснуться этого конца прямо сейчас! И я делала это... Делала, пока руки не начали предательски дрожать, а кровь не исказила белую поверхность ванны зловещими потёками.       Именно тогда я краем глаза уловила легкую вибрацию воздуха справа от меня, словно кто-то незримый раздвинул его и привел в движение.       Лезвие выпало из моих ослабевших рук, и я медленно повернула голову в сторону. И одного взгляда хватило, чтобы реальность схватила меня за горло и пригвоздила к стене, отчего я начала судорожно кашлять и задыхаться.       Передо мной сидела Сара, в знакомой мне одежде и от нее легким шлейфом исходил знакомый мне запах васильковой весны. Знакомые русые волосы ниспадали на ее одухотворенные глаза, а ласковая улыбка так и манила броситься в объятья, веря, что солнце должно согревать, а не сжигать, но я моментально вспомнила злую шутку своего воображения на днях и теперь была твердо уверена, что эта не та Сара, которую я когда-то знала и больше никогда не узнаю снова. Я могу ловить ее образы только на обломках прошлого - но плата за них была слишком высока - боль и холодное чувство всепоглощающей вины. - Хватит! Уйди! Это не ты, нет, не ты! Ты ненастоящая Сара! Прошу, оставь меня! Оставьте все меня в покое! - сквозь слезы заверещала я, отстранившись в сторону и со всех сил зажмурив глаза, в надежде открыть их снова и больше никого не видеть. Но я поднимала веки вновь и вновь, а призрачная Сара продолжала сидеть рядом, и ее нежная улыбка никак не сходила с лица, будто она в самом деле являлось той, которую я знала при жизни и в коей так нуждалась. "Существует один способ проверить!" - вдруг осенило меня, и будто прочитав мои мысли, девушка легко подняла ладонь над головой, поправляя волнистые локоны. Мое сердце стремительно сжалось. Ее браслет был серебряным. - Не может, - тихо выдохнула я, и мой голос под напором всхлипа оборвался, - не может быть... - Ну почему же, моя глупышка? - прошелестел звонкий голос, и моя Сара весело рассмеялась, внимая изменившиеся черты моего лица. - Это невозможно! - продолжала я, жадно ухватившись за светлый взгляд моей любимой подруги, которая, к моему великому удивлению, продолжала беспечно смеяться, будто никакая смерть не тревожила ее былую жизнь, и никакой нож в животе не обращал ее энергию в прах. - Ты слишком мало знаешь о жизни, милая, - перестав смеяться, прошептала Сара, и ее ласковые ладони легким ветром коснулись моих покрасневших щек, - тогда, как ты можешь рассуждать о том, что возможно, а что - нет?       Я не нашлась с ответом. Что уж говорить, мне с огромным усилием далось само осознание слов Сары, и принятие того факта, что на этот раз воображение максимально приблизило ее к "оригиналу". Я до сих пор не могла поверить, что она здесь - сидит напротив меня в ванне и беззаботно посмеивается, отчего воздух вокруг нее тоже начинает игриво позвякивать. - Прости меня! - наконец, тихо прошептала я, и мой взгляд сорвался с подруги, как и слезы, что стремительно покатились вниз. - Прости меня, прости, прости, прости. Я так хотела тебе сказать это, и... Прости, что я не увела тебя тогда из чертового леса, прости, что я позволила... - Тише! - нежно прервала меня Сара, и я почувствовала дуновение ветра на своих плечах. - Моя смешная дурочка, как ты смеешь себя винить? В том, что произошло - нет и капли твоего вмешательства! Так и должно было быть, понимаешь? Ничто не может убить человека, кроме обстоятельств и времени, слышишь?       Я медленно подняла голову и едва заметно кивнула, продолжая бороться со слезами и неудержимыми всхлипами. Сара посмотрела прямо в глаза и, слегка улыбнувшись, продолжила. - Я знала, что ты поймешь. Ты же у меня умная девочка, верно? Ну же, перестань плакать! Никто и ни за что не винит тебя, ибо там, где находимся мы - это не нужно. Там мы перестаем блуждать, облачившись в плоть и материю, там мы теряем границы, что существовали в наших головах во время жизни. Оказалось, что чувства, уничтожающие наши души - и есть границы. И их больше нет, представляешь? Поэтому ни Майкл, ни остальные, кому больше не дано страдать здесь и прикасаться к ныне живущим - не винят тебя! У них даже мысли такой нет, слышишь? Перестань, прошу тебя, перестань плакать! Мертвых и живущих - не существует. Мы просто на время перестаем замечать друг друга, но, в конце концов, обязательно сойдемся и наши взгляды вновь пересекутся, а смех польется в унисон! Как же здорово будет, правда? Но сейчас не твое время, моя милая, не твое... - А, мама? - теряя последние силы, прошептала я, и новая доза слез вновь сокрушила мой голос. - Почему она никогда не приходила ко мне, почему? Ты видела ее? Почему ее никогда не было рядом, когда я больше всего нуждалась в ней, а?       На долю секунды мне показалось, что некогда яркие глаза Сары потускнели, и в них взволнованно шевельнулся грустный огонек. Она не спеша перевела дыхание и тихо, но теперь крайне серьезно, проговорила: - Пойми, моя девочка, не у всех есть возможность приходить. Ведь это очень, очень больно. Никто не хочет делать своим близким плохо, ведь так? А теперь представь, если бы твоя мама навещала тебя, допустим, раз в несколько месяцев, посредством снов, видений? Новые воспоминания о ней постепенно уничтожали бы твое сердце, а кому это нужно? Да, я видела ее. И она очень тебя любит. Она верит, что ты справишься со всем, что коснется тебя и вдруг потянет вниз. Мы с ней знаем, что ты сильная, поэтому, пожалуйста, перестань хвататься за нас. Мы всегда будем рядом, твое дело - жить, хорошо? Жить и навсегда избавиться от чувства вины! - Х-хорошо, - сквозь слезы прошептала я, уткнувшись красным носом в колени, - передай ей, что я буду пытаться...       Повисла тишина.       Вода медленно капала с крана, разбиваясь о плитку раковины и легким бризом обдавая мои ноги. Я сквозь силу отвела руку назад, чтоб включить кран и разбавить монотонную мелодию воды, как вдруг кровавое пятно резко врезалось в мои глаза, и всеобъемлющее отчаянье вернуло меня в реальность. - О, нет! - шикнула я, резко отдернув руку и притянув ее к себе, и прохладная вода из душа плавно полилась по моей спине, огибая позвоночник и, смешиваясь с краской волос, исчезая в отверстии ванны. - Дурочка, - вновь зашелестел голос Сары, и я прочувствовала в нем глубокую тоску, - еще совсем не твое время... Очень плохо нарушать течение жизни... Очень плохо...       С каждым словом, с каждым звуком шепот подруги становился все тише и тише, а очертание её вдруг заколыхалось на невидимом ветру и медленно растворилось, отчего я вскоре узрела лишь боковую стену ванны перед собой. - Нет, не уходи! - прерывисто закричала я, задыхаясь от нахлынувших слез и едкого страха, глубоко впившегося в самую грудь. - Не уходи, прошу, не уходи, - продолжала обессиленно шептать я, уронив голову на дрожащие колени, - я не справляюсь, не справляюсь...       Воздух толстыми слоями застрял в горле, и я забилась в хриплом кашле, продолжая давиться холодной душевой водой и видом собственной крови. Я постаралась зажать здоровой рукой поврежденную, дабы хоть как-то остановить кровотечение, но алые капли лишь упорнее начинали проступать сквозь дрожащие пальцы. Я, кажется, даже старалась встать, но черные точки перед глазами накрывали с головой и заставляли вновь осесть на дно ванны.       Именно тогда я закричала. Именно в ту ускользающую от меня секунду я поняла, что еще не хочу обращаться в бесконечность, что мне еще хочется жить, хочется надрать задницу тем идиотам, что посмели обвинить меня в преступлении, которое я не совершала, на глазах у миллионной публики. Мне просто хотелось покинуть эту чертову ванну, которая вдруг освоила закон притяжения, хотелось высушить волосы и оценить новый цвет волос, и... Мне просто отчаянно захотелось жить.       Левая рука отнялась от тела, а воздух перед глазами зарябил, обращаясь в ужасающие картинки, крики, стоны. Я продолжала плакать, захлебываясь в запахе собственной крови, но боле не могла сделать ничего. Сердце перешло на неуверенную дробь, направив все телесные силы на ее жалкое поддержание, и я вдруг поняла, что засыпаю. На этот раз - навсегда...       Странные узоры поплыли перед моими глазами, и странная легкость охватила мое существо. Где-то внутри продолжало биться желание жить и бороться с миром назло всем, но утекающие сквозь вены силы твердили абсолютно о другом. "Пожалуйста, только не закрывай глаза, только не..."       Но вдруг колеблющееся пространство вокруг меня замерло на долю секунды, расступилось, и я смогла заметить всплывающий перед глазами силуэт, что приближался все ближе и ближе.       Внезапно шум воды умолк, и я отдаленным эхом различила грубый голос: - Блять... Сука!       Чьи-то сильные руки резко схватили меня за плечи и бесцеремонно подняли ввысь, отчего моя голова закружилась и разум возвел перед собой неприступную черную материю.       Чья-то хватка извлекла меня из ванны, и я, подобно марионетке растворилась в знакомых холодных руках, которым сейчас вдруг была чертовски рада.       Я продолжала цепляться за реальность, но лишь одна мысль подобно испуганной пичуге билась в моем засыпающем разуме, и я на последнем вздохе обратила ее в слух: - Джефф...       Резкая вспышка, и все обратилось в небытие.