Зачарованное сердце

За плотно запертым окном завывал пронзительный, колючий ветер, а в сплетении чёрных, голых ветвей таился бледный лик луны. Оэну отчаянно хотелось расслабиться и поскорее погрузиться в объятия сна, распластавшись в своей прохладной постели, но крошечный, бдительный осколок подсознания продолжал метаться по комнате, выискивая в каждом углу пару мерцающих, золотистых глаз. — Па-а-ап? Он медленно повернул голову к источнику звука и затуманенным взором уставился на сына. Маленькое, рыжеволосое создание стояло у изголовья его кровати и неловко, по-детски, утирало кулачком сонные глаза. — Привет, — Оэн приподнялся на локте. — Сейчас же глубокая ночь, чего не спишь? — Не хочу спать, — пробормотал мальчик, но вдруг, ни с того ни с сего, добавил, и его голосок дрожал от сдержанной тревоги. — Пап. В моей… в моей комнате кто-то есть. — Что, няня тоже поднялась? — с натянутой улыбкой попытался предположить Оэн. Но стоило ему вглядеться в бледное, испуганное личико ребёнка, как улыбка мгновенно исчезла. — Нет? Кто же тогда? — Маленький человечек. — Маленький? Вроде гномика? Он намеренно тянул время. Пока мальчик тщетно пытался описать незваного гостя, Оэн успел сползти с кровати и заторопился к стулу, где его ждала одежда, а затем — к платяному шкафу в поисках чего-то тяжёлого и подходящего для обороны. Одежда оказалась на своём месте, а вот оружие… — Это… это был дядечка, — сбивчиво рассказывал у него за спиной сын. — Но он очень маленький. Даже меньше меня. — Меньше тебя, ничего себе! Наконец его пальцы наткнулись на нечто твёрдое и холодное — старинный серебряный подсвечник, доставшийся ему в наследство от покойного деда. Как орудие защиты он мог разве что оглушить противника или оставить на его коже несколько царапин своей затейливой резьбой. — А ещё у него была борода, совсем как у старика, — с внезапным оживлением продолжал ребёнок. — Такая густая-густая, прям до пояса! — Поразительно, — с наигранным изумлением произнёс Оэн. — Знаешь что? Нам стоит немедленно познакомиться с этим твоим человечком. Дай-ка свою руку, Шон. Вместе они пересекли тёмный дверной проём и, затаив дыхание, проскользнули в детскую, откуда из-под приоткрытой двери струился трепетный, тёплый свет. На первый взгляд, внутри царили тишина и покой. Да и при более внимательном рассмотрении, если уж быть до конца откровенным, мало что менялось. На небольшой прикроватной тумбочке мерцал светильник в виде морской звезды, поставленный няней, а по полу раскидались игрушки — деревянные солдатики, растрёпанные раскраски, машинки и пёстрые пирамидки. Оэн с дотошной тщательностью обследовал каждый закоулок детской: заглянул в пространство за дверью, отодвинул тяжёлую портьеру, скрывавшую комнату от лунного света. Постепенно тревожное предчувствие медленно отступило. Если кто-то и таился в этой спаленке, то его умению оставаться незримым можно было позавидовать с чёрной, жгучей завистью. — Ну, и где же твой ночной визитёр? — спросил Оэн, обращаясь к Шону. Мальчик с досадой развёл руками. — Я точно помню, он сидел в ногах у кровати и смотрел, как я сплю. — Вот как? — А когда я проснулся, он не убежал. Он просто смотрел на меня и улыбался. — Угу, — опустившись на колени, Оэн заглянул под кровать, где царствовали лишь пыльные теневые сгустки. — И… что же было потом, сынок? — Потом? — мальчик озадаченно почесал взъерошенный затылок. — Пото-ом… Он сказал, что скоро случится нечто ужасное. — Что именно? Он не уточнил? — Он сказал, что если уговор не будет исполнен, — Шон пристально, почти пронзительно посмотрел в глаза отца, когда тот поднялся с колен, отряхивая пыль, — его госпожа явится сюда сама и заберёт у тебя то, что ты у неё похитил.

***

Когда его сознание на миг высвобождалось из цепких лап тревоги, он начинал различать многоголосый шёпот леса. Тонкий шелест высокой травы и нежных листьев, протяжный, скрипучий диалог старых сучьев, робкий, отрывистый треск кустарников, усыпанных тёмными ягодами. Когда все эти звуки сливались воедино, они рождали единую, величественную и полную тайны симфонию. Он присел рядом с возвышавшимся из земли кромлехом и прикоснулся ладонью к шершавому, прохладному камню. Он ненавидел этот лес лютой, жгучей ненавистью и в то же время обожал его каждой фиброй своей тёмной, двойственной души. Ибо это место было его единственным пристанищем и некогда — спасением от докучливых смертных. Теперь же, скрываясь от своей гневной повелительницы, он вынужден был вечно скитаться. За долгие годы он исколесил самые потаённые уголки леса и узрел то, что сокрыто от взоров прочих существ. О, если бы он мог пойти дальше… Если бы лишь острая, разрывающая боль не останавливала его при каждой отчаянной попытке переступить черту незримой ограды, ничто — даже эта горькая привязанность к дому — не удержало бы его от манящей, сладостной свободы. Он задумчиво провёл дрожащими пальцами по старому камню. Мох, покрывавший его, был тёплым и живым, точно шкура спящего зверя. — Ли-и-и-по-о-ок! — шептали нависшие над ним величественные кроны. — Ли-и-и-по-о-о-ок! Хозяйка взывала к нему, и в её голосе звучала… тоска? Нет, скорее — недоумение, ибо она более не ощущала присутствия Липока в этом мире, и… это было странно. Жутко, противоестественно странно. Она металась от зарослей к зарослям, растерянно заглядывая в каждую ямку, словно вправду надеялась, что её Липок внезапно выпрыгнет ей навстречу с радостно распростёртыми руками, воскликнув победное «та-да-а-а». Запах раздражения и страха, исходивший от неё, сгущался с каждой минутой бесплодных поисков. Её тонкие, подвижные уши задрожали и побелели. Возможно, в эти мгновения она выглядела до жалости забавной. — Где же ты? — отчаянно вопрошала она. — Вернись ко мне, Липок! — Нет, — прорычал он в ответ, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Нет. Никогда. Я не вернусь!

***

Сон оборвался внезапно, будто чья-то незримая рука грубо сорвала его с лица, как паутину. Шон обнаружил себя среди смятых простыней. Его конечности, раскинутые поверх мятого одеяла, казались одеревеневшими, чужими, словно прибитыми к ложу. Он ощущал изнурительную, глубинную усталость, но не мог понять её истоков. Признаться, он даже не помнил, как очутился в своём доме. Последнее, что смутно всплывало в памяти — бескрайнее поле, залитое густым светом, далёкое и безмятежное. Трава, щекочущая ладони. Прохладное, упругое дуновение ветра. А потом… непроглядная, всепоглощающая тишина и бездонный мрак. — Чёрт возьми, — простонал он, затем резко поднял голову и принялся разглядывать свои руки. Он готов был поклясться, что под ногтями затаились тёмные крупинки земли. — Да что же это такое? Он втайне надеялся, что его второе «я» предложит вразумительный ответ, но Тень упорно хранил молчание, не подавая ни единого признака присутствия. На мгновение Шон готов был уверовать, что вся эта история с Лепреконом — лишь причудливый плод его воображения, не более чем мираж. Но затем он щёлкнул пальцами и призвал к жизни трепетную, изумрудную искру. Пламя, живое и послушное, танцевало на его ладони, и от этой чудесной реальности сердце забилось чаще, заполняясь ликующим смятением. — Не сон, — прошептал он, не то с облегчением, не то с ужасом. — Это не было сном.

***

Чем упорнее Шон пытался выудить из глубин памяти ускользающие обрывки минувшей ночи, тем явственнее ощущал, как по его нервам пробегает едкий ток, похожий на кислотный ожог. Пребывая в этом тягостном, бесплодном размышлении и лелея призрачную надежду, что Тень когда-нибудь соблаговолит откликнуться, он принял душ, побрился, доел остатки подсохшего сыра, облачился в чистую, хоть и потрёпанную одежду и направился в Рэдкил, чувствуя на языке привкус какой-то необъяснимой горечи, явно не связанной с сыром. Возле мастерской он с привычной уже осторожностью обогнул валявшуюся на асфальте злополучную ветку и ловко скользнул внутрь, пока какой-нибудь из прохожих не удостоил его пристальным взглядом. — Надо же что-то придумать с этим проклятым табу, — проворчал он. Его глодала горькая, унизительная обида за столь жалкую слабость. Ведь он, чёрт возьми, мог призывать пламя! Настоящее, живое, послушное пламя! Ни один смертный не мог похвастаться подобным даром, а он мог, и потому было вдвойне нелепо трепетать перед каким-то немым обрубком древесины с парой поблёкших листьев. — Да и разве я такой уж плохой Лепрекон? — вырвалось у него шёпотом, а затем он затаил дыхание, одновременно жаждая и страшась услышать ответ. — Разве… разве нет? — тихо повторил он, вглядываясь в окружающую его пустоту. Куда ни кинь взгляд — всюду лежала обувь. Больше в мастерской не было ни души, с кем он мог бы разделить свою мучительную дилемму. С тяжестью на сердце Шон сбросил с плеча рюкзак и, шаркая подошвами, спустился в тёмную, почти гробовую тишину подсобки, где воздух был густым и неподвижным, прямо как в старинном склепе. Спускаясь по скрипучим ступеням, он не прекращал терзать себя мыслями о том, как распорядиться своей силой дальше. Стоило ли держаться изначального плана, связанного с поисками Мэри? А что если Липок пугал его напрасно, когда поведал про табу? Ведь до оговорённой границы он так и не дошёл... Но тут его слух уловил осторожные, крадущиеся шаги, раздавшиеся прямо над головой. Кто-то чужой пересёк порог его убежища. — Тень? Это ты?! Как ни странно, этим кем-то оказалась всего лишь шериф… точнее, не всего лишь, конечно же, а сама шериф Куинн. Одетая в каштановую кожаную куртку с нагрудными карманами, откуда свисал вытертый до тусклого блеска значок, она неспешно бродила между высокими баррикадами из обувных коробок, демонстративно морща нос от едкого симбиоза запахов краски, кожи и пыли. Она очень редко навещала Шона именно здесь, в его мастерской, и тому были веские причины. Во-первых, эти стены до сих пор дышали на неё призраками воспоминаний, а во-вторых, от резких, химических ароматов у неё подкатывала тошнота. Увидев бегущего к ней на всех парах Шона, она приветливо ему улыбнулась. — Доброе утро, Шон. — И вам того же, — ответил юноша, стремительно занимая позицию за прилавком. — Решили присмотреть себе новые сапоги? Женщина медленно обошла очередную гору обуви, но даже не удостоила её беглым взглядом. — Нет, — устало ответила она. — Не совсем. Я пришла тебя проведать. Хотела убедиться, что с тобой всё в порядке. С тобой ведь, — она склонила голову набок, изучая его лицо, — всё в порядке? — Ага. Лучше не бывает, — натянуто улыбнулся ирландец. Присутствие шерифа вызывало в нём внутреннюю дрожь, похожую на страх ребёнка, пойманного за подглядыванием в запретную щель. — Меня просто завалили новыми заказами, так что работаю здесь от рассвета до заката, почти не разгибая спины. — О, не сомневаюсь, — махнула рукой Куинн, и её жест показался Шону неестественно плавным. — Не хочешь сделать перерыв и выпить кофе? — Нет, спасибо. Между ними повисло молчание. Куинн нервно облизывала тонкие, вишнёво-красные губы, подбирая новые слова, а Шон изо всех сил делал вид, что ему всё равно. Конечно, маленькая часть его разума отчаянно рвалась сдаться шерифу и выложить все свои чудовищные тайны: и о зелёном огне, пляшущем на ладони, и о Лепреконе, и о тёмном договоре… Но, к счастью, эта часть не имела решительно никакого веса. Она могла лишь биться в немой агонии и слабо пищать, тогда как всё остальное в нём считало кощунством втягивать Куинн в это зелёную круговерть. К тому же, он уже однажды пытался приоткрыть ей завесу, и тогда шериф не оправдала его надежд, отнесясь к его признаниям как к безобидному, детскому лепету. Больше обжигаться он не хотел. — Ты разговаривал с Роджером? Шон сглотнул, ощутив в горле внезапно наросший клейкий ком. — Нет. Ещё нет. — Ну как же так! — воскликнула женщина, и в её голосе прозвучала не притворная, а самая что ни на есть подлинная досада. — Я ведь лично просила тебя тогда, — она испустила тяжёлый вздох и переложила весь свой вес на другую ногу. — Ты ведь отдаёшь себе отчёт, что парню сейчас несладко? Что он до последнего был убеждён в твоей… кхм… кончине? Тебя это забавляет? — Ни капли, мэм. — Так почему же ты проигнорировал мою просьбу? Шон не знал, что ответить. Сказать бы, что забыл, но это было бы слишком подло. — Я не понимаю, что с тобой творится, — меж тем продолжала сокрушаться шериф. — То ты пропадаешь невесть где и не стремишься идти на контакт, то вдруг объявляешься, да ещё в таком неподобающем виде, — она указала пальцем на его подбородок. Шон постарался незаметно провести рукой по лицу, но вместо ожидаемой гладкости кожу его ладони оцарапала нечто густое и колючее. Борода? Снова?! — Признайся, ты примкнул к какой-то секте? — шериф опустила ладони на столешницу с кассовым аппаратом, подавшись вперёд. — И в мыслях такого не было, мэм. — Ну, а что же ещё может быть? На каком основании твой друг решил, что ты погиб? Что произошло в том лесу? — голос её пока не срывался на крик, но уже балансировал на самой грани, и в нём слышалось предательское дрожание. — Абсолютно ничего, мэм, — невзирая на подступающий страх, ответил ирландец. — Я поскользнулся, угодил в яму с водой и отключился. Вероятно, Роджер счёл, что я утонул, но… вышло иначе. Когда я выбрался на берег, Роджера уже и след простыл. Видимо, он помчался за вами в Рэдкил. — Да неужели… Как бы сильно ему ни хотелось излить душу и поведать всю правду, он не мог этого сделать — не сейчас, не здесь, не перед этим проницательным, усталым взглядом. Впрочем, шериф Куинн более не намеревалась продолжать их тягостный диалог. На её лице, обычно невозмутимом, проползла тень недовольства, а губы сжались в тонкую, упрямую алую нить. Размеренной походкой она добралась до двери, распахнула её настежь, впустив в затхлое помещение струю свежего воздуха. — Просто поговори с Роджером, — произнесла она, обернувшись на пороге. —Единственное, о чём я тебя настоятельно прошу. Поговори с ним, и я оставлю вас обоих в покое. После чего она удалилась, и тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась за её спиной. Вместе с её уходом рассеялось и то невыносимое напряжение, что висело в воздухе. Шон с облегчением рухнул на стул и уронил лицо в ладони, ощущая, как по спине бежит едва заметный озноб. Он лелеял слабую надежду, что после визита шерифа ничто более не потревожит его уединённую борьбу с магией сидов. Но он жестоко заблуждался.

***

Это случилось около полудня, когда по улице струился маслянистый, тяжёлый запах раннего лета, а Шон сидел на корточках у проезжей части и пытался подцепить длинными, щипцами майскую ветвь — ту самую, что лежала на асфальте, которую унесло ветром на дорогу и как будто её не единожды переехали колёсами. Рука его предательски дрожала, а неровное, напряжённое лицо лоснилось от липкого пота. Время от времени ему приходилось стремительно прятать щипцы за спину и ретироваться в мастерскую, когда на пустынной улице возникал случайный прохожий. Городок был тесен, и здесь ничего не стоило стать достопримечательностью из-за пустячной странности, вот только избавиться от подобной славы потом оказывалось почти невозможно. Проще было сменить сам город. В какой-то момент сверху на него легла чья-то тень. — Что это вы делаете, мистер Грин? — раздался голос, полный неподдельного недоумения. Ах, так это была всего лишь Лиза. Она стояла в паре шагов от застывшего ирландца и с выпученными глазами наблюдала за его унизительными манипуляциями. — Я… ну… — Шон мгновенно вскочил на ноги и по привычке засунул за спину щипцы. — Да так… дурака валяю… Обеденный перерыв. — А-а, — протянула Лиза. Она опустила взгляд и уставилась на злополучную веточку. — А я вот как раз решила занести вам оставшиеся деньги за балетки, которые вы сшили для нашей труппы. Помните? Танец у костра, Белтейн… — Всё нормально, я ещё не впал в маразм, — с натянутой, кривой улыбкой ответил ей Шон. — И о вашем долге помню прекрасно. Давайте пройдём ко мне и завершим этот щекотливый вопрос, — жестом он пригласил девушку в свою мастерскую и сам последовал за ней, украдкой бросив прощальный взгляд на ветку. Сухие листья грустно покачивались на ветру, и это было похоже на прощальный взмах маленькой лапки. До скорого, Шон, ещё увидимся! Зараза… — Вот, как и договаривались, — оказавшись внутри мастерской, Лиза вынула из сумочки аккуратную пачку денег и принялась медленно пересчитывать каждую купюру. — Три, пять, пятнадцать, двадцать евро… Вот. Шон щёлкнул замком ещё до того, как она протянула ему стопку аккуратных, перетянутых ярко-розовой резинкой банкнот. Всё казалось на первый взгляд безупречно обыденным, но в груди у Шона вдруг заструился тревожный, маслянистый холодок. Он замер на полпути и издал булькающий звук. С ним творилось нечто непонятное, необъяснимое — некая смутная перемена, ускользающая от определения. «Вот бы эта девчонка поскорее испарилась», — пронеслось у него в голове со сладковатым привкусом надежды, но Лиза продолжала стоять как вкопанная, уставившись на него широко распахнутыми, невинными оливковыми глазами. Её густые, тёмные волосы струились по оголённым плечам тяжёлым, блестящим водопадом, и их аромат… Нечто поистине дурное и зловещее таилось в них. В её легком летнем платье. Во всём её изящном теле. Этот запах был резким, травянистым, почти удушающим. Шон не был знатоком ботаники, но ему казалось, что нос его никогда не сталкивался ни с чем подобным. Это было что-то новенькое, но очень гадкое на вкус. Почти как протухшее мясо, которое заправили итальянскими травами и молотой корицей. — С вами всё в порядке? — спросила девушка, протягивая деньги. — Вы плохо выглядите. Она сделала шаг вперёд, но Шон вовремя отпрянул, как от чего-то заразного, смертоносного. Он пристально вгляделся в это чистое, безмятежное лицо, чтобы наконец — пусть и с опаздывающей ясностью — сделать неизбежный вывод. — Вы… Ты… не человек. И едва обман раскрылся, Лиза гневно взмахнула руками, прошептав заклинание. Доски под ногами Шона начали неестественно разрастаться: они тянулись к потолку с пугающей скоростью и пронзительным скрипом, пока вокруг сапожника не сомкнулось подобие деревянной клетки. Лицо девушки побелело, как мел, а в её широких глазах читалась уже не наивность, а растерянность, граничащая с ужасом. Она не произносила ни слова, но учащённое, прерывистое дыхание выдавало внутреннюю бурю, разрывавшую её тело изнутри. Шону оставалось лишь беспомощно наблюдать за её метаниями, вцепившись пальцами в шершавые деревянные прутья. Что это была за магия такая? А через несколько мгновений его разум разорвал знакомый, язвительный шёпот Тени: «Ты влип, юнец. Влип по самую макушку». «Я и сам это прекрасно вижу! И вообще, очень вовремя ты объявился». «Я тоже несказанно рад нашей встрече, — в его тоне проскользнула ядовитая искорка сарказма. — А теперь, будь так любезен, позволь мне на время позаимствовать твоё бренное вместилище». «Угу. Не дождёшься! Это моё тело, и делиться им с тобой я не намерен!» «Ты что, смерти возжаждал? — гневно выпалил Тень. — Если нет, то настоятельно рекомендую последовать моему совету!» Шон украдкой взглянул на Лизу, и его обоняние вновь атаковал тот ядрёный, травяной смрад — казалось, в нём смешались все существующие в мире пряности. От этой оглушительной какофонии ароматов слезились глаза и першило в горле. «Может, всё не так уж и страшно… — тщетно попытался он обмануть себя. — Может, я и сам справлюсь…» «О, ты и представления не имеешь, с кем вздумал бороться!» — почти с отчаянием воскликнул голос Лепрекона. — Я ведь… я ведь догадывалась, — Лиза стояла так близко к клетке, что казалось, будто тонкая преграда вот-вот растворится. Её глаза пылали неестественным возбуждением, а губы подрагивали, вырисовывая не то улыбку, не то гримасу отвращения. Одно было ясно — это была уже не Лиза. По крайней мере, не та скромная танцовщица, что приходила в мастерскую перед Белтейном, чтобы заказать балетки для своей труппы. Она просунула руку между прутьев и грубо вцепилась в подбородок Шона. Её ледяные пальцы сомкнулись на его щеках, впиваясь острыми ногтями в кожу. Зрелище выходило одновременно жуткое и нелепое, будто она вертела в руках бездушный манекен. Она поворачивала его голову из стороны в сторону, и чем дольше длилось это унижение, тем сильнее Шону хотелось сдаться и отдать Тени своё тело без остатка. Удушающий запах её волос травил его, и с каждым её приближением желание умереть становилось всё острее. — Живя здесь, я наслушалась всякого о твоей семье. Говорят, будто ты в детстве погубил родного отца. Но я была слишком наивна, потому не придавала этим сплетням особого значения. Думала — несчастный мальчик, осиротевший и оставшийся с жалким наследством в виде старого дома и фамильной мастерской. Но неужели рэдкиловцы говорили правду? Кто же ты на самом деле, сапожник? Лесной дух? — она изрекала это, всё болезненнее впиваясь ногтями в его кожу. — Эти заострённые уши, густая щетина, покрывающая щёки… Да, сомнений нет. Я чую в тебе сида. Странно, до жути странно. Прежде я не ощущала в тебе ничего подобного, а теперь твоё тело буквально вопит о том, что ты не принадлежишь к роду смертных. Так что же с тобой случилось? И — главное — когда? После Белтейна? Перед ним? Что-то острое больно царапнуло его щёку, оставив на коже тонкую алую полоску. «Всё, я сдаюсь! — воскликнул он в бездонную пустоту, что зияла внутри него. — Забирай моё тело и заставь её прекратить лапать меня!» Тень не заставил себя ждать. Он материализовался перед Шоном с той же внезапностью, что и в прошлый раз. Хотя у него и не было лица,но ощущалось, будто он пристально разглядывает своего носителя, а его беззвучная усмешка впивалась в самое сердце. «Как пожелаешь», — пророкотал он, и в голосе этом слышалось безразличное спокойствие. Стоило сознанию ирландца погрузиться в пучину небытия, уступив место иной сущности, как смрад нечисти начал стремительно нарастать, заполняя собой клетку густым маревом. Лиза недовольно наморщила лоб, затем сдавленно откашлялась. Когда же её взгляд вновь упал на Шона, она увидела разительную перемену в его облике. Для смертного глаза он оставался тем же рыжеволосым юнцом — разве что необычайно улыбчивым и подозрительно безмолвным. Но улыбка эта была воплощением самой дьявольщины — многослойной, пронизывающей, несущей в себе бездну знаний, от которых кровь стыла в жилах. Он смотрел на Лизу так, будто знал все её сокровенные тайны, видел каждого скелета в её шкафу, будто делил с ней ложе и помнил ритм её ночного дыхания. Он читал её мысли и мог облечь в слова самые постыдные моменты её существования. И это было лишь началом… Впрочем, Лизе хватило и такого. С резким вскриком она отпустила его лицо и отпрянула, словно боясь, что он откусит ей пальцы. — Ну что ты, золотце моё? — прохрипело создание, растягивая губы в неподвижной, леденящей душу улыбке. — Неужели я успел так сильно тебя испугать? — Что ты такое? — выдохнула Лиза, и голос её дрогнул, словно струна. — Откуда ты взялся? Ведь Шон был… — Э, нет-нет-нет, — покачало пальцем существо. — Так не пойдёт, дорогуша. Слишком много вопросов разом. К тому же, мне и самому безумно интересно узнать о тебе кое-какие пикантные детальки. Давай заключим сделку, хорошо? Будем задавать вопросы поочерёдно и так же честно на них отвечать. — Боюсь, это будет опрометчиво с моей стороны, — пробормотала Лиза, но тут же, будто очнувшись, твёрдо добавила: — Нет, думаю, так даже надёжнее. «Никаких соглашений с сидами» — так говаривала моя покойная бабушка. Поэтому я просто заберу тебя с собой. Дома я испробую все известные мне противоядия и эликсиры и выясню твою сущность методом изнурительного исключения. Возможно, мне даже удастся освободить Шона из твоих цепких лап, не прибегая к опасным пассажам. — Хех, а с чего ты взяла, что моя обезьянка вообще этого желает? — прошелестело существо, и в его шёпоте слышался едкий смех. — Между прочим, он самолично впустил меня в своё бренное вместилище. — Я тебе не верю, — скрестив на груди руки, отрезала Лиза. — И вообще, я предпочитаю действовать более… радикальными методами. — Скука смертная. Давай лучше сыграем в угадайку, — продолжало искушать её жуткое создание в облике молодого ирландца. — Глядишь, и все свои настойки сохранишь для будущих, куда как более занимательных, приключений. Лиза пристально всматривалась в пленника, ощущая, как внутри неё борются противоречивые чувства, разъедающие душу, подобно едкой кислоте. Ей не хотелось признаваться в этом, но на данный момент она не имела ни малейшего понятия о том, что за монстр сидел внутри Шона. Радикальность радикальностью, но если она произнесёт над его телом неверное заклинание или вольёт в глотку не то зелье, последствия окажутся непоправимыми — в лучшем случае летальный исход, а в худшем… — Ох, так и быть, — внезапно пророкотало создание, опустив длинные пальцы в карман клетчатых брюк. — Мне невыносимо наблюдать за твоим глупеньким, перекошенным от напряжения личиком, а то складывается впечатление, будто ты вот-вот надуешься и лопнешь, словно мыльный пузырь. Во избежание столь неэстетичного зрелища я подарю тебе небольшую подсказку. — Подсказку? Что ты… — Лиза не успела договорить. Существо, достав из кармана нечто крошечное и слепяще-блестящее, совершенно равнодушно швырнуло это в её сторону. Лиза рефлекторно поймала предмет, и, разжав ладонь, увидела на ней маленький золотой кружок. Глаза её расширились от изумления и немого недоверия. — Золотая монета? Так ты… Лепрекон! — Бинго! — победоносно воскликнул сид. Лиза решительно сжала в кулаке золотую монету, ощущая её холодную тяжесть. Теперь она уже не казалась растерянной и бледной — ибо отныне ей ведома была цель, и ум её лихорадочно выстраивал блистательные, пусть и сумбурные, планы. В голове её с калейдоскопической быстротой сменялись гениальные догадки, она уже мысленно прикидывала, какие именно зелья и отвары пустить в ход. Она была до того взволнована и ослеплена своим открытием, что не замечала, как бормочет расчётливые предположения вслух, а мерзко ухмыляющийся сид с терпеливым любопытством внимает её обрывистой, торопливой речи. — Для начала… для начала мне нужно собрать охапку крапивы и выварить её в родниковой воде… Пожалуй, стоит добавить горсть лесного ореха, дольку лимона, щепотку тысячелистника… и ещё чего-то… ах, вот бы припомнить! — Забавный рецептик. Хочешь вылечить меня от насморка? — притворно-невинно промурлыкал сид. — Помолчи, прошу тебя! Я должна понять, как ты вселился в Шона. Я… я уверена, прежде он был обычным смертным, но нечто с ним приключилось. — Продолжай, золотце моё. — Это же мощное колдовство, не так ли? — Лиза совершила странное движение рукой, словно стирая пыль с незримого зеркала. — Неимоверно мощное. Я не могу распознать его природу! Может, эльфийское? В бабушкиных фолиантах что-то подобное встречалось. — Как жаль, — простонал сид. — А я уж подумал, что нашёл родственную душу, способную мыслить столь же глубоко и изощрённо, как и я. Лиза вдруг осеклась. Возникло ощущение, будто её окатили ледяной водой — кожа мгновенно покрылась мурашками, а волосы на затылке неприятно зашевелились. — Ты… ты меня не боишься? — Ни капельки. — И ты уверен, что окажешься мне не по зубам? — Абсолютно, — легко согласился сид. — Ты права, я просто развлекаюсь. Мне очень скучно, и твои забавные речи совсем немножко, но развлекают меня. — Вот как! Лично я не нахожу в этом ничего забавного… Очень странный ты Лепрекон, — добавила Лиза после недолгого молчания. — Обычно твоя порода несказанно жадна и труслива, но ты ведёшь себя иначе. — И правда, — осклабился сид, обнажив ряд мелких, острых зубов. — Но я ведь не простой Лепрекон. Я — Лепрекон, вселившийся в тело мальчишки. И, к слову, твоя ловушка… Она до смешного примитивна. Я нахожусь в ней лишь потому, что считаю тебя забавной. — Или ты просто блефуешь, — нервно парировала девушка, сжимая монету до побеления костяшек. — Ты напрасно пренебрегаешь моими возможностями. Взгляни-ка на свою ладошку. Лиза отчаянно клялась себе, что не поддастся на уловки Лепрекона, но когда речь зашла о её собственной ладони, маленький и цепкий, будто репейник, страх заставил её опустить глаза. Честно говоря, она и сама не помнила, как это произошло. Всё случилось… само собой. Как неотвратимый рефлекс. Монета в её руке сияла столь ослепительно, что резала глаза. Свет нарастал, и вскоре не только ладонь, но и вся Лиза источала это странное, призрачное свечение. Оно не причиняло боли, оно просто… было. И всё же Лиза отдавала себе отчёт, что монеты не могут сиять подобно солнцу, и что за этим последует нечто неизбежное, нечто ужасное и, вероятно, непоправимое. И она не ошиблась. В какой-то миг она утратила человеческий облик и обратилась в большое, трепещущее, бесформенное пламя. Сначала оно рвалось ввысь, почти касаясь паутины на потолке, а затем внезапно стало угасать, теряя силу и объём, как свеча на сквозняке. Сид с невозмутимой улыбкой наблюдал за этим превращением, пока пламя окончательно не испарилось, оставив после себя лишь дымящуюся золотую монетку, лежащую на полу. Продолжая тихо ухмыляться, Тень щелчком пальцев раздвинул деревянные прутья, словно те были из воска, и спокойно вышел из клетки. Теперь он величественно нависал над монетой, взирая на неё с холодным, хищным любопытством, с каким ястреб взирает на загнанную в тупик добычу. — Очевидно, ты пренебрегала чтением бабушкиных фолиантов, раз не ведаешь о фальшивом золоте, — проскрипел он, поднимая с пола монетку, что продолжала источать едва заметный дымок, оставаясь на ощупь прохладной. — Что ты со мной сделал?! — гневно закричала на него монета. — Как ты это сделал? — Уверена, что хочешь знать подробности? — удивился сид. — Хотя я всё равно тебе ничего не скажу. — Освободи меня! — потребовал рельефный портрет на одной из сторон монеты. — В этой позолоченной оболочке ты смотришься куда изящнее, нежели в своём подлинном обличье, так что… нет, не освобожу. Перечисляя пороки моего народа, ты позабыла упомянуть ещё одну немаловажную черту: помимо трусости и алчности, Лепреконы — прожжённые, коварные плуты. Что ж, а теперь, — провозгласил сид, водружая монету на столешницу рядом с кассовым аппаратом, — я намерен разузнать о тебе побольше. Кто ты и какие цели преследуешь? Хотя, чего уж тут — я и сам всё выясню. Окончив речь, Тень наклонился к брошенной на пол холщовой сумке, что принадлежала Лизе, и поднял её за длинную лямку. Монета хранила молчание, хотя, вероятнее всего, Лиза попросту не могла лицезреть, что вытворяет тело Шона. А тем временем сид уже вовсю рылся в её пожитках, небрежно перебирая длинными пальцами разноцветные флакончики и причудливые амулеты, коими сумка была заполнена почти доверху. — Как занятно, — бормотал он, погружая руку почти по локоть в её нутро. — С другой стороны, это было предсказуемо. Ты обыкновенная ведьма. А если судить по твоим глупеньким высказываниям, то и опыта у тебя размером с напёрсток. Возможно, ты всего лишь ученица, раз продолжаешь цитировать чужие книги. — Да как ты смеешь! — в сердцах воскликнула монета и даже дёрнулась на месте. — Убери свои мерзкие когти от моих вещей! — Если честно, я не жалую ведьм, — продолжал откровенничать сид. — Вы не дети леса, а лишь жалкие подражатели. Пытаетесь обрести магию при помощи намешанных в котле бульонов. Так что, ты живёшь в этом городе или оказалась здесь проездом? — монета промолчала. — Не расскажешь? Что ж, не важно. Со стороны входной двери раздался мелодичный звон колокольчика. Тень резко обернулся на звук и уставился на вошедшего клиента пристальным, изучающим взглядом. Тот, казалось, был целиком погружён в собственные размышления, пока его взор не наткнулся на громадную деревянную клетку, возвышавшуюся посреди комнаты. К счастью, клиент оказался куда менее впечатлительным, чем можно было ожидать. Он не вскрикнул, а лишь заметно побледнел и, бормоча что-то вроде «зайду в другой раз», пулей выскочил за дверь. Вернувшись к своему расследованию, Тень с удвоенным остервенением принялся вытряхивать содержимое сумки. Внезапно он издал короткий, удивлённый возглас, похожий на «ой», и извлёк на свет маленький, покрытый колючками шарик. — Таскаешь с собой недозрелый каштан? И от кого же он тебя оберегает? От лесных клещей? Шарик мгновенно исчез, превратившись в густой, ядовито-зелёный дым. — Какого лешего?! — только и успел выкрикнуть Лепрекон, ибо в следующее мгновение едкий, приторно-сладкий дым уже заполнил его рот и ноздри. Возможно, он просочился даже в глаза и уши, но сид уже не мог этого осознать. — И вовсе не от клещей, — победоносно прозвучал голос из монеты. — Это скромная ловушка для назойливых негодяев, обожающих рыться в чужих вещах. — Слабовата твоя ловушка, — сид непроизвольно тряхнул головой, пытаясь рассеять остатки дыма. — Приготовила её для простых смертных? — И для них тоже. Сделав несколько неуверенных шагов в сторону прилавка, Тень внезапно рухнул на пол, словно подкошенный. — Ага, — раздался бодрый, почти ликующий девичий голосок. — Судя по звуку, зелье начало действовать. Отлично. Теперь, пока у тебя ещё осталась капля сознания, сделай благородное дельце — выпусти меня из этой монеты! Тень недовольно заворчал и попытался подчинить себе хотя бы верхнюю часть тела. На мгновение ему почудилось, что мизинец на правой руке дёрнулся. Но, как оказалось, это был всего лишь потревоженный нерв. Проклятая, непослушная ирландская туша! — Эй, ты, Лепреконище! — кричала заточённая в монете Лиза. — У тебя есть минута, чтобы освободить меня, а взамен я обещаю обойтись с тобой не слишком сурово. Довольно этих дурацких ловушек. Сделай же то, о чём я прошу! — Ага, щас, — фыркнул в ответ Лепрекон, подняв своим тяжёлым дыханием облачко пыли. — Не дождёшься, дорогуша. Раз уж суждено нам страдать, так будем страдать в… в… вмефте. — В чём страдать? — Я фкавал, фто мы будем фтрадать вмеф-фте. — Ох-ох, ну вот, ты уже теряешь дар речи, — с притворной жалостью вздохнула Лиза. — Я надеялась, что ты проявишь больше ума и успеешь произнести заклятье, но нет — как и все сородичи, ты невыносимо упрям. Хочешь знать, что будет дальше? — Тень в ответ лишь хрипло прошипел в пыльный пол. — Ты погрузишься в беспробудный сон, словно спящая красавица из сказки. Слыхал такую? В ответ она услышала громкий, нарастающий храп, и это означало, что её изощрённое проклятие вступило в завершающую фазу. Признаться, Лиза ожидала несколько иного развития событий. И что же делать теперь? «Не время паниковать! — мысленно воскликнула ведьма, мечась по ограниченному пространству монеты. — Соберись, дурочка! Чудовище спит, но спит ли вместе с ним Шон?» Её воображаемое лицо прояснилось от внезапной надежды. — Шон! — позвала она в окружающую её пустоту. — Шон Грин! Ты слышишь меня? Подай хоть какой-нибудь знак, если слышишь! Но вместо желанного ответа стены мастерской сотряс лишь протяжный, оглушительный храп Лепрекона. Видимо, Шон её не слышал, а если и слышал, то был не в силах ответить. А значит — и вызволить её из золочёной темницы он тоже не мог. Лиза вновь забегала по ограниченному пространству монеты, ловко огибая искусно вычеканенные кустики и витиеватые веточки. С каждой секундой паника обволакивала её существо. Она отчаянно пыталась придумать хоть какое-нибудь заклинание, но голова отвечала ей зияющей пустотой. Вся эта ситуация, в которую она так лихо впрыгнула, отдавала гротескной нелепостью — не каждому выпадала честь быть заточённой в позолоченную кружку. «Будет что рассказать внукам, — мелькнуло у неё с горькой иронией. — Если, конечно, мне суждено их когда-либо увидеть…» Но тут на другом конце мастерской звякнул железный колокольчик, и девушка прильнула к невидимому барьеру, отделявшему её от внешнего мира, пытаясь разглядеть незваного визитёра. Кто бы ни был этот незнакомец, он вёл себя молчаливо. Глухие, размеренные удары каблуков отчётливо доносились до её слуха, выдавая приближение к распластанному на полу телу Шона. Лиза отчаянно хотела подать голос, но остаток здравого смысла удержал её от опрометчивого шага. Ведь неизвестно, как отреагирует гость на говорящую монету… «Ну же, пророни хоть слово! Выдай себя!» — мысленно взывала юная ведьма, прижав ладони к холодной поверхности незримого экрана. И — о чудо! — гость наконец подал голос. — Ш-Шон? Голос принадлежал молодому юноше, но Лиза никак не могла вспомнить его обладателя. Вообще-то, она и Шона-то знала весьма поверхностно, а уж его вечно вертящуюся вокруг компанию — и подавно. Все эти мальчишки казались ей на одно лицо — вечно перепачканные, неуклюжие и невыносимо шумные. — Просыпайся! Судя по шороху ткани, незнакомец склонился над бесчувственным Шоном. Возможно, он пытался удостовериться, не притворяется ли тот, раскинувшись на полу, словно выброшенная на берег медуза. — Ты что, напился? — за этим вопросом в воздухе повис звук оглушительного шлепка. Лиза невольно зажмурилась. — Типа так рад меня видеть, да? — снова раздался звонкий удар. — Напился и даже не попытался разделить выпивку со своим лучшим другом. Снова забыл обо мне, будто я ничего не значу, — в сердцах проронил юноша. — Какой же ты… говнюк! И снова шлепок — уже третий по счёту. — Будь я Мерти, — продолжал изливать душу вспыльчивый гость, — оставил бы тебя тут дальше собирать пыль. Но, к твоему счастью, я — не Мерти. Хотя это вовсе не значит, что я терпеть не могу твою пьяную рожу! Это признание было подхвачено очень чувственным и долгим храпом. — Muc, — буркнул в ответ тот, кто не был Мерти. — Поднимайся, доведу тебя до дома. «Какой милосердный жест, — подумала Лиза, медленно отстраняясь от преграды и деловито упирая руки в бёдра. — Значит, ещё немного, и я останусь совсем одна…» Пока что она не могла определить, насколько критической была её ситуация. Она находилась в маленькой и до тошноты круглой монетке, внутри которой здешний пейзаж был целиком отлит из настоящего золота. Под пейзажем подразумевалось решительно всё — и низкорослые деревья, и нежные цветы, и прихотливо извилистые поля, и даже небо, которое глазами пленницы больше напоминало грандиозный потолок с застывшими в воздухе облаками и птицами. Эдакая театральная сцена с тщательно приготовленными декорациями, но без намёка на зрительный зал и актёрскую труппу. «Для одного пенса здесь слишком просторно», — вскоре пришлось ей признать очевидный и горький факт. Она не очень-то и хотела далеко уходить от экрана, ибо до сих пор наивно лелеяла надежду освободиться из плена. С другой стороны, в запасе не было ни одной путёвой идеи для побега, так что… Был ли смысл дальше топтаться на месте? Очевидно, нет. «Да ладно тебе, это же всего лишь монета! — попыталась себя утешить Лиза, неуверенно шагая вглубь ослепительных декораций. — Никто тебя тут не съест. Разве ты слышала о том, чтобы рисунки на деньгах могли кого-то покалечить? Нет, милая, калечат не они, а тот, кто ими распоряжается. Так что нечего трусить!» Мыслить в таком принуждённо-бодром ключе получалось не просто, но всё же реально. Она не думала, что когда-нибудь золотой цвет начнёт вызывать в ней острое, почти физическое отвращение. Особенно, когда им было выкрашено решительно всё! Даже она сама — и та была сплошь покрыта позолотой. Пальцы, локти, волосы, платье… Страшно было подумать, что же приключилось с её лицом. «Ну, по крайней мере, меня бы точно полюбили цыгане. И золотые зубы теперь отлично гармонируют с моим новым обликом… О, боги! Что это за звук? Он доносится из мастерской или меня уже настигли галлюцинации?!» К несчастью, ни одна из догадок не оказалась верной. Звук действительно был — резкий, пронзительный для ушей, похожий на трение металла о металл. Он совершенно не походил на глюк, и рождался он явно не в мастерской Шона. Нет… Он был здесь, в самой монете — где-то близко, но не настолько, чтобы Лиза могла тотчас разглядеть его источник. Ведьма вынужденно остановилась посреди золотой тропинки и нервно стиснула кулачки. Что бы ни обитало в этих безмолвных просторах, оно звучало тревожно и пугающе. Скрипучий звук продолжал раздаваться из густой чащи. Он не приближался и не отдалялся. Он словно висел на одном месте и не намеревался замолкать. Что бы это ни было, оно либо не ведало о существовании Лизы, либо знало, но не проявляло к ней ни малейшего интереса. Лизе кое-как удалось заставить себя идти дальше, хотя страх, который вился внутри неё крупным и холодным угрём, сковывал каждый её шаг. Остановившись возле очередного куста, она нерешительно потопталась на месте, опустила глаза и увидела под ногами золотой камешек. Бесшумно склонившись к земле, она подобрала свою находку и несколько раз подкинула её в воздух. Этот камень весил немного и был гораздо легче настоящих камней, но и им можно было набить нехилую шишку. Кем бы или чем бы ни было то, что скрывалось в золотой чаще, теперь оно обязано было очень серьёзно подумать о своей безопасности. Вскоре ведьме удалось выйти на небольшую полянку, где, по её точным подсчётам, и должен был затаиться источник звука. Она ожидала увидеть монстра — одноглазого, зубастого, может быть, даже чешуйчатого… Но вместо него на золотом, причудливо изогнутом пне сидел… человек. Он был окутан в большой килт, который, как бы банально это ни звучало, был соткан из золотых нитей. Собственно, он весь — от кончиков волос и до высоких сапог — был вырезан из того же золота. К золоту невозможно было привыкнуть, особенно когда оно лежало повсюду и горело, словно ослепительное пламя. А незнакомец продолжал себе невозмутимо точить свой огромный золотой меч золотым оселком, раскидывая вокруг снопы золотых искр. Он был так поглощён своей работой, что не сразу обратил внимание на Лизу. — Кхм! — негромко прокашлялась ведьма, и только тогда незнакомец замер. Подняв свои золотые, глубоко посаженные глаза, он внимательно, почти пристально посмотрел на девушку. — Halò, — произнёс он удивительно приятным, тонким голосом. — Отрадно увидеть среди всей этой… бездушной роскоши… хоть что-то живое и способное на подлинные эмоции. — Э-э, да, согласна, — неуверенно ответила Лиза, с трудом понимая его акцент. — А… Ты откуда здесь взялся? — Разве не видишь? — театрально раскинул руки незнакомец. — Будь проклят злосчастный день, когда мне довелось встретить этого гнусного беса.

***

Роджер ненавидел Шона всем пылающим сердцем. После того, что приключилось с ними в лесу, его отвращала даже мимолётная мысль о рыжеволосом эгоисте. А появление шерифа Куинн на пороге его дома лишь усугубило это непростое состояние души. В отличие от своего хмурого и нелюдимого сына, родители Роджера были, напротив, несказанно рады любому гостю, особенно, если этим гостем являлась особа значимая и глубоко почитаемая городом. Матушка Роджера даже начала понемногу привыкать к утренним визитам шерифа: теперь она заранее заваривала большой фаянсовый чайник и готовила пирог с какой-нибудь душистой ягодной начинкой, а потом двух женщин можно было застать на залитой солнцем веранде, беспечно беседующих о житейских пустяках. Когда Роджер видел их вместе, его лицо искажала немая гримаса боли. Порою он презирал госпожу Куинн за её безудержную, беспардонную навязчивость. Каким образом ей удалось убедить его сделать первый шаг к долгожданному примирению с Шоном, оставалось для Роджера неразрешимой загадкой. Очевидно, шериф и впрямь обладала поразительным даром убеждения, ибо сам он ни за что в жизни не заставил бы себя переступить порог мастерской и пожать руку человеку, который его так подло предал. «За что мне всё это?» — пронеслось в его сознании, пока он прятал искажённое отвращением лицо в тени панамы. Шон лежал на его плече и не торопился приходить в чувство. И это было ужасно. Шериф Куинн поджидала его неподалёку, в тени разросшейся сирени. Прислонившись к шершавой кирпичной стене, она с немым недоумением взирала на Роджера и его бесчувственную ношу, которые неспешно приближались к ней. Видимо, она тоже пыталась понять, за что небожители ниспослали на её голову столь суровое испытание. Ведь она рассчитывала узреть, как мальчишки церемонно скрепляют мизинцы в знак перемирия, а тут… — Что теперь-то произошло?! — зашипела она на Роджера, едва тот приблизился на расстояние вытянутой руки. — Вы подрались? — Если здесь и была какая-то драка, то явно без моего участия, мэм, — едко отрезал Роджер. — Когда я пришёл в мастерскую, он уже был таким, клянусь вам. Думаю, он напился. — На… что?! — Куинн судорожно замотала головой. — Нет-нет! Исключено! Я видела его сегодня утром, и он был абсолютно трезв! — она вцепилась в безвольного Шона за грудки и принялась трясти его, как тряпичную куклу. Но тому было решительно всё равно. Тогда шериф приблизила своё разгневанное лицо к его умиротворённому лицу и принюхалась. — Странно, спиртом вроде не пахнет. Разве что какими-то… терпкими травами. — Валерьянка? — язвительно предположил Роджер. — В любом случае, спит он сном праведника, которого ничем не пробудишь. Я уже пытался. — Тогда его надо показать врачам, — приняла твёрдое решение шериф, и в голосе её зазвучали стальные нотки. — Это сон какой-то... ненормальный. — Ой, да полно вам, — Роджер несильно стукнул Шона в грудь, и тот ответил ему недовольным храпом. — Хех! Видели бы вы, как спит Байл — хоть танком через него прокатись, он и пальцем не пошевелит. Лучше давайте отвезём его домой, дабы он проспался. Немного подумав, Куинн решительно взвалила свободную руку Шона себе на плечо. — Хорошо, движемся, — скомандовала она и указала в сторону своего автомобиля, который томился в сизой тени деревьев. А Роджер был только рад этому исходу. Вокруг происходило столько всего необъяснимого, что он уже и не жаждал в этом разбираться. По крайней мере, не с тем исступлённым безумием, которое демонстрировала Куинн. Хотя, всё равно это было странно. С какой стати у Шона росли на щеках такие густые бакенбарды, а уши были острыми и длинными, как у сказочного эльфа? И откуда в его мастерской появилась деревянная клетка…? Не сказать, что Роджер был частым посетителем мастерской, но одно он знал совершенно точно — никаких клеток, сделанных из дерева, раньше там никогда не было. Возможно, эти странности случались и раньше, но если и прорывались, то выглядели мелкими и незначительными. Теперь же всё это смахивало на грандиозный вселенский заговор. Чудеса стали происходить куда чаще, нагло попирая всякие мыслимые лимиты. И что страшнее всего — Роджер уже не был скучающим зрителем, а чувствовал себя полноправным участником какого-то безумного движения. Интересно, испытывала ли нечто подобное шериф? Теперь они мерно катили в полицейской машине: Куинн сидела за рулём, впившись остекленевшим взором в дорогу, на соседнем сидении сидел Роджер, а Шон небрежно раскинулся сзади, и голова его бессознательно болталась при каждом рывке. Куинн была явно обеспокоена их незавидным положением. — Как ты думаешь… — внезапно нарушила она молчание, не отрывая глаз от асфальтовой ленты. — Он… что бы он там ни хлебнул… это было намеренно? — О чём вы? — поморщился Роджер. — Ну… эти травы… Может, он хотел… — Куинн поспешно замолчала и закусила губу. К её облегчению, Роджер мгновенно уловил намёк. — Э-эм. Нет. Честно говоря, не знаю, но полагаю, что нет. Шон не из таких. — А что если как раз из таких? После того, что приключилось позавчера, я уже ни в чём не уверена. Роджер опасливо скосил глаза на Шона через мутное зеркало заднего вида. — Ну… Разве что… — он попытался подобрать менее увесистые слова. — Может, он так реагирует на историю с англичанкой? — Англичанкой? — Ну да. Вы же слышали, что они расстались не на самой приятной ноте? — Вот оно что… Вскоре нарядные фасады и пёстрые вывески остались позади, и их сменило бескрайнее поле, залитое ослепительным солнцем. До дома мистера Грина оставалось проехать ещё несколько минут. — И когда он успел отрастить такую звериную шерсть на лице? — раздражённо фыркнула шериф, помогая Роджеру выволакивать безжизненное тело Шона из салона. До крыльца предстояло преодолеть низкий заборчик и извилистую тропинку, поросшую спутанной травой. Тащить на себе взмокшего ирландца оказалось не столь забавно, как могло бы показаться. К тому же, Шон позволил себе непростительную наглость — пускать слюни и временами издавать такой утробный храп, что от его раскатов закладывало уши. «Поскорее бы это кошмарное путешествие завершилось», — с надеждой подумал Роджер. Его панама промокла насквозь и потемнела от пота. Теперь он испытывал к Шону устойчивую, почти физическую ненависть и не собирался прощать ему эти дурацкие выходки. Исчезновение в воде, рыжие бакенбарды, отросшие уши, полуразрушенная мастерская — что же дальше? Когда до входной двери оставалась одна ступень, Роджер почувствовал, что ноша внезапно зашевелилась. Сначала это было лишь ленивое ворчание, но едва пальцы шерифа коснулись дверной ручки, Шон завозился на её плече, словно большой и недовольный кот. — Да что с ним такое, чёрт побери? — запыхтела Куинн, изо всех сил удерживая дёргающегося Шона за острые локти. — Словно бес в него вселился! — Полагаю, вы недалеки от истины, мэм, — мрачно ответил Роджер, предпринимая очередную попытку впихнуть тело Грина в узкий проём. Роджер Доннели никогда не видел горящих людей воочию. В кино — да, бутафорский факел на празднике — разумеется. Но одно дело — наблюдать стилизованную смерть манекена, и совсем другое — агонию живого, мыслящего существа. Созерцать языки пламени, что яростно вырывались из кричащего тела, будто раскалённые вилы, пронзающие податливую плоть, стало для Роджера горьким и совершенно невыносимым опытом. Опытом, о котором он мечтал поскорее и навсегда забыть.