Зачарованное сердце

Тяжёлый и размеренный удар молотка заглушал шелест колыхавшихся ветвей. Ночь, нависшая тёмным и непроглядным куполом над одиноким сараем, была слишком безмятежной, чтобы оказаться таковой. Но Оэн не просто чувствовал — он с несомненной ясностью знал, что сегодня должно было свершиться нечто неотвратимое. Луна, неестественно крупная и медово-жёлтая, пристально следила за его работой, робко выглядывая из пыльного квадратного окна. Склонившись над верстаком, Оэн приступил к завершающему этапу работы. Он был безмерно доволен своим детищем. Маленькие туфельки, сошедшие с его мозолистой руки, вышли на редкость изящными и пленительными. Оэн почти не сомневался, что фейри придёт от них в неистовый восторг, ибо такова уж была причудливая природа сидов. За каждой волшебной способностью таилась своя тёмная, а подчас и нелепая условность: шелки не могли жить без тюленьей шкуры, фейри же и лепреконы буквально теряли голову от прекрасной обуви. Об этих славных мелочах знали все, кому была небезразлична магическая сторона мира, и Оэн тоже об этом знал. — Время пришло, — раздался за его спиной тонкий голосок. — Ты должен был привести ко мне мальчика, однако что-то его нигде не видать. Да и сам ты, я погляжу, не рвёшься на встречу. Неужели надеялся, что я позабуду о нашем уговоре? Оэн медленно обернулся и с опасливым трепетом взглянул на незваную гостью. Фейри восседала на подоконнике, небрежно закинув ногу на ногу, и медленно накручивала белёсый локон на свой тонкий, почти прозрачный пальчик с крошечным коготком. Её кошачьи глаза с холодным любопытством впивались в сапожника, сверкая хищным, алчным блеском в бархатистом сумраке сарая. — Где мальчишка? — спросила она. — О, госпожа, смилуйтесь! — тут же рухнул перед ней на колени Оэн. — Ради всего святого, пощадите моего сына! — Ну, пошло-поехало… — лениво закатила глаза фейри. — И почему вы, глупые duine, чуть что — так сразу в ноги? Неужели лелеете надежду, что я растаю и передумаю? — Я поступил с вашим деревом ужасно, не спорю. Но зачем карать за мою глупость невинного ребёнка? — продолжал жалобно бормотать Оэн, не поднимая головы. — Лучше примите от меня более… приятный подарок. Фейри лишь небрежно махнула чешуйчатой ручкой. — На что мне твои дары? Условия нашего договора звучали внятно и чётко: ты забираешь древесный корень, а я в отместку забираю жизнь младенца. Ты прекрасно знал, на что шёл, duine! — Взгляните на мой дар всего лишь одним глазком… Большего я требовать не посмею, — Оэн с почтительной дрожью протянул ей бархатную подушечку, на которой поблёскивали две изумительные туфельки. — Я сделал их специально для вас. Не сказать, что фейри осталась совершенно не тронута подношением. На самом деле, она была сражена — и это ещё мягко сказано. Её длинные, заострённые уши слабо задрожали от сдерживаемого волнения, а в глазах вспыхнули ликующие искорки. Медленно облизнув бесцветные губы, она даже сменила позу, однако прикасаться к подарку пока не спешила. — Насколько безупречны эти туфли? — уточнила она с притворной небрежностью. — Это лучшее из всего, что выходило из-под моей руки, госпожа. Уверяю вас, они совершенны! — Ах, какое красивое и какое опасное слово сейчас ты изрёк, — пригрозила ему пальцем волшебная особа. — Ничто — ничто! — в этом мире не может быть совершенным, особенно, если оно сотворено рукой человека. Готов ли ты держать ответ, если солгал? — Готов, госпожа! — Что ж, отлично. Тогда я призову своего слугу, дабы он изрёк нам, так ли безупречны эти туфли, как ты утверждаешь, или же нет. В противном случае, я обращу тебя в отвратительную пиявку! Ничего не ответив, Оэн склонил голову в покорном ожидании своей участи. Возможно, фейри отчётливо слышала, как трусливо и гулко колотится в груди его сердце, ибо с каждой секундой улыбка на её устах становилась всё шире и коварнее. Щёлкнув длинными пальцами, она призвала из сгустившейся тьмы маленького бородатого старичка, одетого, как и она, в причудливый наряд из листьев и переплетённых кореньев. Старичок неохотно приблизился к Оэну и принял от него бархатную подушечку с заветным подарком. Крохотные цепкие лапки с тщательным любопытством осязали каждый ювелирно выполненный шов, а длинный, изогнутый нос жадно втягивал сладковатый аромат натуральной кожи. Очевидно, этот дотошный осмотр доставлял существу несказанное удовольствие, ибо он предавался ему до тех пор, пока повелительный голос хозяйки не заставил его замереть. — Довольно! Говори, хорош ли дар этого duine? — Хорош, госпожа, — озабоченно проскрипел старичок. — Необычайно хорош. Сапожник вложил в них всё своё умение. Ах, какие восхитительные каблучки! Натуральная оленья кожа, покрытая тончайшим лаком, камушки на изящном банте, подобные утренней росе… Прислушайтесь, как они мелодично постукивают! — Я поняла тебя, Липок, — буркнула фейри. — А теперь, будь любезен, положи туфли и исчезни с глаз моих, пока я не отлупила тебя крапивой! Маленький старичок послушно вернул Оэну туфли, а сам поспешно растаял в сгущающемся воздухе, словно его никогда и не было. — Что ж, выходит, — протянула фейри, заметно нервничая и теребя складки своего травянистого платья, — ты не обманул меня. Видят боги, я без ума от прекрасной обуви, однако это не означает, что наш договор утратил силу. Ты ведь знаешь, что такое договор, duine? Договор между сидом и человеком? Оэн учащённо заморгал, словно в глаз ему попала соринка. На самом же деле он не знал, что ответить. — Так и быть, — устало продолжила фейри, — я растолкую тебе, хоть и не обязана этого делать. Обычно договор меж сидом и duine скрепляется не одними словами, но и магией. Магией столь древней, что её не способна разрушить никакая иная сила, а уж тем более прихоть жалкого смертного. — И… что же случится, если кто-то из сторон пойдёт против договора? — с замирающим от ужаса сердцем выдохнул Оэн. — По правде говоря, я… не ведаю. Боюсь, мой опыт в общении с duine не так обширен, чтобы я могла им хвастаться. И договоры, составленные мною, никогда ещё не нарушались. Потому я не знаю. Но дерзну предположить, что исход сего деяния не обрадует ни одну из сторон. — Не похоже, чтобы вы испытывали страх, — осторожно заметил сапожник. — Само собою, ибо это я пришла к тебе за платой, а не ты ко мне. Худшее, что могло случиться со мной, считай, уже свершилось. Ты ранил мою ольху, ты заставил её страдать, хотя она не причинила тебе ни малейшего зла. — Я действовал ради жизни сына! — отчаянно воскликнул Оэн. — Будущее не терпит, когда в него влезают такие ослы, как ты! — жёстко парировала фейри. — Ослы, которые не ведают слова «смирение»! Если судьба определила, что сын твой должен умереть, то ему следовало умереть. Иначе никак, понимаешь? Нет… вижу, что не понимаешь. Ты до безобразия упрям, — существо тихо вздохнуло и плавно спустилось с деревянного подоконника. — Что ж, у меня не остаётся иного выбора — я вынуждена проучить тебя как следует. Надевай эти туфли. Оэн уставился на фейри с недоумением, будто она озвучила нелепость. — Но, госпожа… — он осторожно, будто пробуя на вкус каждое слово, прочистил пересохшее горло. — Они же… не предназначены для мужской ноги. — Да неужели? — фейри язвительно вытянула тонкие губы в усмешке. — А ты взгляни на них повнимательнее. Просьба её была лишена всякого смысла, ибо Оэн до мельчайших стежков помнил творение, рождённое его молотком и сшитое его иглой. Никто в мире, кроме него, не мог знать подлинной природы этих туфель. Каждый шов, каждую почти невидимую дырочку, каждый изгиб он мог бы воспроизвести с закрытыми глазами. И всё же необъяснимая сила заставила его усомниться в собственном разуме и медленно, с тяжёлым предчувствием, опустить взгляд. И увидеть, что в его руках лежало не его дитя, а нечто иное, лишь отдалённо напоминавшее его творение. Под «отдалённым» подразумевались лишь цвет кожи, узор да каблуки, которые внезапно укоротились и изменили форму, будто подчиняясь велению магии. — Не пугайся, это всего лишь мимолётная иллюзия. Твои настоящие туфли невредимы, — с лёгкой насмешкой успокоила его фейри. — Мне же нужно было, чтобы твои неуклюжие ступни как-то в них втиснулись. — Но мои туфли женские… — Ох уж эти людские предрассудки, — фейри печально вздохнула. — Мужское… Женское… Вы вообще осознаёте, как сильно усложняете этими ярлыками свою короткую жизнь? Неудивительно, что проживаете её так скудно и бездарно. Но довольно пустых слов! Надевай туфли, пока моё терпение не лопнуло! На сей раз Оэн не посмел перечить. Он склонился к земле и принялся неспешно переобуваться, сознательно растягивая каждый миг, втайне надеясь, что на горизонте вспыхнут первые алые лучи и воздух наполнится дрожащим ароматом полевых цветов. Тогда, быть может, фейри утратит свою власть и покинет его обитель, так и не свершив задуманного зла. Но сколько он ни вглядывался в ночную муть, сколько ни взывал к солнцу — горизонт оставался неподвижным и чёрным. С глубоким вздохом Оэн натянул сначала правую туфлю, затем — левую. Выпрямившись, он с немым вызовом посмотрел в горящие, как угли, глаза фейри. — Что прикажете дальше, госпожа? Его не покидало томительное, леденящее предчувствие, что весь этот спектакль ведёт к чему-то ужасному — чему-то, отчего по спине пробегала предательская дрожь. — А дальше… — фейри хлопнула в ладоши. — Покажи мне, сколь хороши твои туфли на деле. Танцуй, duine. Танцуй, пока мне не наскучит! И вопреки своему отчаянию, своей воле, своему внутреннему голосу, который яростно бил в набат, Оэн начал танцевать.

***

Город Рэдкил являлся крошечным и необычайно тихим местом, затерявшимся в зелёных объятиях лесистых гор в самой глубинной глуши Ирландии. В нём обитало примерно тысяча душ, что по меркам мегаполиса считалось не числом, а разве что скромным капризом статистики. Жители Рэдкила знали друг друга в лицо и охотно делились на фракции: «соседи закадычные», «соседи через дорогу», «соседи со смежной улицы» и, наконец, «соседи с того конца города». И, соответственно, всё, что случалось в жизни одного человека, уже к полудню становилось достоянием всех остальных. Что уж говорить о преступности… Преступность в Рэдкиле находилась не то чтобы на нуле, а скорее где-то между минусом и ещё большим минусом. Быть вором или насильником считалось не просто позорным, но и бесполезным и даже глупым занятием, ибо сбежать от громогласных проклятий местных стариков было куда сложнее, чем от целого легиона стражей порядка. Что же до пропаж, то исчезали люди тоже крайне редко, и то большая их часть попросту сбегала в крупные города, где спешно обретала семью и достойную работу. Люди Рэдкила до тонкостей знали здешние земли и попросту не умели по-настоящему теряться. Они могли заночевать в лесу или уйти в затяжной запой, но пропасть навсегда — нет, о таком даже подумать было невозможно! Со смертью здесь обходились так же, как и с пропажами — она была редчайшим событием, и если уж это событие случалось, то случалось громко, как взрыв динамита. Аманда Куинн неуклонно приближалась к своему тридцатилетнему рубежу — возрасту, который местные барышни почитали почти что «мудрым», хотя в глубине души Аманда не ощущала в себе и тени этой самой мудрости. Во-первых, у неё не было детей, а дети, как она успела подметить из женских разговоров, являлись чем-то вроде знойного очага этой премудрости. Во-вторых, у Аманды не было мужа — ни настоящего, ни даже в перспективе. В-третьих, она обожала ловко орудовать пистолетом и вести машину с безупречной точностью, ничуть не уступая своим самодовольным коллегам. Женщина с оружием за поясом и у руля автомобиля! Какая уж тут мудрость, подобающая её полу? Вот и рэдкиловцы ворчали точно так же, временами сталкиваясь с Амандой на узких улочках и обводя её форму осуждающим взором. Но, к всеобщему раздражению, Аманде были глубоко безразличны слухи. Она почитала себя служителем закона. Ещё в стенах дублинской академии её воображение пленяли картины ночного патрулирования, защиты добропорядочных граждан от происков тёмных личностей. Когда же её мечта осуществилась, Куинн готова была парить от счастья. Ибо, расхаживая среди простого люда с сияющим на груди жетоном, она ощущала себя взрослой. Более того, значок напоминал ей щит, и в этом символе не таилось никакой заумной восточной философии, всё лежало на поверхности: щит — он и есть щит. Матёрый железный панцирь, призванный принять на себя любой удар, будь то град стрел или скользящее лезвие клинка. Короче говоря, Аманда чувствовала себя этим самым щитом. У неё не было друзей, но она никогда не считала себя по-настоящему одинокой. Её вполне устраивало это обособленное положение. Это была её жизнь, а другую она не хотела даже знать. Но затем всё переменилось, стоило Аманде спустя несколько месяцев службы столкнуться на своём пути с Оэном Грином, сапожником с Северной улицы. Люди не жаловали перемен, особенно когда те были связаны с другими людьми. В такие моменты земля будто уходила у них из-под ног, а в сознании воцарялась тревожная путаница. Иными словами, когда горожане узрели, как особа, которую они долго считали холодной и неприступной, внезапно начала наведываться в гости к человеку противоположного пола, у местных сплетников и сплетниц в прямом смысле поехала крыша. Некоторые даже подумывали достать из сарая вилы и учинить нечто вроде суда Линча, но, к счастью, дальше смутных намёков дело не зашло, и вскоре народ нехотя смирился, уселся на лавочки и мужественно принял на себя роль немого зрителя. Тем временем симпатия Аманды к Оэну Грину лишь крепла. И хоть сапожник был далёк от её внутреннего идеала — с его грубыми, искорёженными трудом руками, обветренным лицом, неопрятной, огненно-рыжей шевелюрой и вечно запачканной краской бородой. Зато он был невероятно приятен и чуток в общении. Порой Аманда ловила себя на мысли (вернее, размышляла об этом между делом, за очередной чашкой кофе, бессознательно накручивая на палец каштановую прядь), что было бы прекрасно иметь рядом такого человека, как Оэн. Но затем краска мгновенно заливала её щёки, и она спешно занимала свои мысли чем-то менее прозаическим. Но в целом она не была против их частых встреч. Судя по тому, как порою задерживал на ней свой взгляд сам Оэн, он тоже питал к мисс Куинн нечто необъяснимое. В процессе общения у них даже зародились собственные ритуалы, постепенно переросшие в милую привычку. Например, утреннее распитие кофе и меланхоличное созерцание улицы из окна мастерской. В такие мгновения они были готовы обсуждать любую мелочь, какая только приходила им на ум. Размышляя об этом, Аманда твёрдой и уверенной походкой направлялась к мастерской, сжимая в руках два картонных стаканчика с дымящимся чёрным напитком. Следуя давней привычке, она попыталась толкнуть дверь коленом, но та оказалась наглухо заперта. Отвлёкшись от сладких грёз, Аманда с лёгким недоумением уставилась на запылённое стекло, где безжизненно висела прямоугольная табличка с надписью «закрыто». Девушка озадаченно постучала ногтем по пластиковой крышке стаканчика. В голове почему-то никак не укладывался такой простой факт, что мастерская была закрыта. Каждый раз рядом с этим простым фактом возникал такой же простой вопрос — а, собственно, какого чёрта?! Впрочем, в отсутствии мистера Грина не было ничего сверхъестественного — весь Рэдкил знал, что у Оэна подрастал ребёнок, и этот ребёнок считался… как бы выразиться помягче… не совсем обычным мальчиком. Маленький Шон хворал, и хворал часто, подчас так сильно, что оставалось лишь удивляться, откуда в этом хрупком тельце брались силы для борьбы за жизнь? Аманда почти ничего не знала о Шоне и, если говорить откровенно, ни разу не видела его воочию. Если верить слухам, вившимся вокруг этой истории, болезнь преследовала мальчика практически с самого рождения. Его иммунитет будто бы кто-то проклял, но кто именно — оставалось загадкой. И вот, она стояла перед запертой дверью, впиваясь в злосчастную табличку затуманенным взором. А потом в её голове что-то щёлкнуло. Это можно было считать предчувствием или чем-то на него похожим. Может, даже давно забытым инстинктом… Аманда решительно швырнула стаканчики в ближайшую урну и быстрыми шагами двинулась вверх по холму, всё стремительнее удаляясь от Северной улицы. Направлялась она отнюдь не на свой пост, а к служебной машине наставника, припаркованной на обочине у перекрёстка. Устроившись на водительском сидении, она без раздумий взяла ключи с верхней полки, мельком взглянула на брелок с именем шерифа и твёрдой рукой вонзила ключ в замочную скважину. В тот миг её не заботила моральная сторона поступка — ею владели предчувствие и знание чего-то, чего она на самом деле знать не могла. В голове звучал чужой, но настойчивый голос, приказывающий ей как можно скорее ехать к дому Гринов. И без малейших колебаний она подчинилась. Даже не имея прав, водила она превосходно — не зря же отец в студенческие годы устраивал ей приватные уроки на заброшенных проселочных дорогах. Она мчалась с такой стремительной быстротой, что за окном уже не различалось никаких пейзажей — лишь сплошная, размытая полоса, поделённая на синеву небес и белизну заснеженной земли. А где-то внизу, под капотом, заходился неистовый, агрессивный вой мотора, сливаясь со свистом встречного ветра. Когда Аманда оказалась у дома Гринов, её смутное предчувствие надвигающейся беды начало сжиматься в холодный узел. Владение сапожника встречало её неестественной тишиной, как будто здесь не жили уже очень давно. Аманда с настороженным видом вошла во двор. Двор её тоже встретил подозрительной пустотой. А на крыльце виднелись знакомые мужские сапоги, в которых Оэн обычно собирался на работу. Зайдя на крыльцо, она постучалась. Стук от её кулака звучал как-то сжато, словно был заточен в невидимый пузырь. Она внимательно осмотрела крыльцо на наличие каких-либо не сильно громоздких вещей, под которыми обычно прятали запасные ключи, но не нашла ничего, кроме скамейки и рассыпанных инструментов, чуть тронутых ржавчиной. То, что никто из обитателей дома так и не удосужился отворить ей дверь, настораживало с каждой минутой всё сильнее и сильнее. Смахнув с ладоней липкий, горячий пот, Аманда решительно нажала на холодную дверную ручку. Внутри дома стояла застойная духота, и воздух был густым от запаха спёртости, словно кто-то жил здесь, не утруждая себя элементарным проветриванием. На секретере в прихожей лежала чуть тронутая пылью записка: «Как и договаривались — беру отпуск на неделю. Пожалуйста, присматривайте за Шоном, давайте ему больше горячего и купайте его перед сном. Миссис Виджет». Аманда повертела в руках мелкий листок, словно пытаясь извлечь из него какую-то сокровенную подсказку. Одно она уяснила сразу — всё это время за Шоном должен был ухаживать отец, а не наёмная работница. — Ау! Есть кто дома? — Аманда перевела взгляд на главную лестницу, на стене рядом с которой висели портреты улыбчивых предков, ружьё, скрещённое со старинным топором, и несколько охотничьих трофеев — чучело оленя с печальными карими глазами и несколько мелких, покрытых паутиной и пылью зверьков. — Эй! Оэн, Шон! Вы дома? Комнаты ответили ей молчанием. Аманде было известно, что этот дом перешёл к Оэну от отца, а тому — от его родителя. Другими словами, обитель была настоящей родовой реликвией. И хотя за долгие годы здесь не раз делали косметический ремонт, от высоких стен по-прежнему веяло седой стариной. Порой возникало смутное ощущение, будто у этого дома есть собственный, дремучий разум. Аманде даже хотелось обращаться к нему на «вы». Некоторые комнаты были заперты на ключ, и, судя по слою пыли, лежавшему на дверях, не отпирались они со времён чуть ли не Тюдоров. Остальные покои, напротив, выглядели просторными и даже чрезмерно… хорошими для простого сапожника со скромным заработком, каковым был мистер Грин. Порой это поражало Аманду до глубины души. Ведь ей от отца достался лишь старый пистолет, а от матери… ну, скажем так, сама Аманда. Поэтому она искренне не могла постичь, каково это — жить с таким наследием и не превратиться в жадного скрягу. Немного побродив по первому этажу и не обнаружив ничего примечательного, Куинн поднялась на второй, где располагались спальни. На последних ступенях она заметила грязные следы детских ног, которые пунктиром вились к длинному, погружённому в полумрак коридору с обоями цвета спелой вишни. Этот пунктир привёл Аманду к детской спальне, белая дверь которой была приоткрыта ровно на ладонь, и из щели тонким лучом сочился зимний свет. — Шон? — позвала молодая полицейская, мягко толкнув дверь плечом. — Ты здесь? Подтянув заострённые, хрупкие колени к подбородку, мальчик сидел на краю кровати, и его огромные, стеклянные глаза неподвижно уставились в угол, где не было ничего, кроме свежей, серебристой паутины. Рыжие волосы торчали беспорядочными прядями, кожа отливала снежной белизной, а тонкая нижняя губа вздрагивала в немой истерике. — Шон! Какое облегчение! Я уж подумала, что в доме никого нет, — Аманда присела на край кровати и бережно взяла лицо ребёнка в свои ладони. — С тобой всё в порядке? Где твой отец? Шон хранил молчание, его взгляд продолжал пронзать пространство где-то позади Куинн. — Послушай, — не сдавалась Аманда, ощущая, как тревога сжимает ей горло. — Я видела внизу записку… Как я поняла, твоя няня взяла отгул. Значит, вы с папой должны были остаться вдвоём, ведь так? Можешь сказать, где он? Где папа? — Его забрали, — беззвучно, почти шёпотом ответил мальчик. — Ясно… а… а ты скажешь мне, кто его забрал? Мальчик медленно разомкнул губы, покрытые белёсой плёнкой, и тихо произнёс: — Фея.

***

Полицейские машины оккупировали владение Гринов всего за полчаса. Над мёрзлой землёй тонкой, седой пеленой колыхалась пыль, взметнутая шинами. Начальник Аманды — мистер Моран — неспешно расхаживал по заднему двору, буравя задумчивым взором потёршуюся алую крышу сарая. Стараясь не задеть разросшиеся кусты, двое санитаров бережно выносили укутанное в чёрный глянцевый кокон тело. Несмотря на пронзительные звуки сирен и хруст снега под тяжёлыми ботинками, в воздухе висело напряжённое молчание. — Несчастный случай, — наконец выдавил из себя Моран, вынул из кармана помятую пачку сигарет и прикурил одну. От него нестерпимо пахло застарелым потом и табаком. — Да. Уверен. На это указывает всё, даже место кончины. — А как же борозды на полу? — возразила Куинн, ощущая, как от невидимых слёз сжимается её горло. — Они выглядят слишком свежими. — И что? — тут же ощетинился мужчина. — Ну, борозды на полу, и что дальше? Врачи предварительно диагностировали у Грина инфаркт, и знаешь, что я думаю? — он яростно затянулся, выпуская в морозистый воздух едкий, синий дым. — Я думаю, что у него прихватило сердце во время работы. Сама понимаешь — непомерная нагрузка вне рабочего дня, да ещё больной сын, за которым необходим присмотр. Организм не выдержал такого бремени и в конечном счёте сдался. Возможно, он изрядно мучился, прежде чем испустить дух, — докончил шериф, озадаченно посмотрев куда-то себе в ноги. — Хватался за грудь, судорожно дрыгал ногами, пока лежал на полу и угасал. Может, оттого борозды и остались. Невзирая на логичные доводы, Аманда не могла согласиться с боссом. — А как же кровавые мозоли на его ступнях, сэр? Неужели вы полагаете, будто они возникли оттого, что Оэн… что… мистер Грин слишком исступлённо дёргал ногами в предсмертных муках? — Не слишком ли сильно ты заигралась в детектива, Куинн? — буркнул на неё шеф. — Стоит ли напомнить, что ты угнала мой служебный автомобиль? За такую дерзость я вообще-то обязан лишить тебя работы! Аманда мгновенно зарделась. Она отчаянно жаждала избежать этого разговора, особенно сейчас. В нескольких шагах санитары загружали носилки с телом, что принадлежало её возлюбленному, а она должна была оправдываться за угон машины… Вся ситуация напоминала злую, почти кощунственную шутку, от которой не то хотелось истерично смеяться, не то рыдать до изнеможения. — Я… Простите, сэр, — Аманда уставилась на свои ботинки, влажные от грязи. В горле застрял горький, тугой ком. — Так… само вышло. — Так само вышло, — лениво передразнил её Моран. — Одного не пойму — как ты узнала о том, что в доме Гринов стряслась беда? Тебя кто-то надоумил? — Шестое чувство, сэр, — тихо ответила Аманда. — То есть, ты просто шла по улице, и тебя внезапно осенило — «а съезжу-ка я на чужой тачке до дома Гринов», так? — Практически так, сэр. — Ты сумасшедшая дура. Аманда ответила глухим всхлипом. Голова раскалывалась от боли и горя, и она желала лишь одного — бросить всё, уйти домой, запереться в спальне, рухнуть на кровать и свернуться там калачиком. Лишь бы этот проклятый день завершился. И чтобы не было больше никакого Оэна Грина, никакого Шона, никакого утреннего кофе… Шериф швырнул докуренную сигарету на асфальт и вдавил окурок подошвой. Он изо всех сил старался делать вид, будто не замечает слёз на лице его ученицы. — Пошли уже. Дело можно закрыть, осталась лишь пара формальностей: заполнить нужные бумаги и… — Моран внезапно осекся, уставившись на одну из полицейских машин, где была настежь распахнута задняя дверь. Будучи отныне круглым сиротой, Шон Грин, тем не менее, выглядел достаточно спокойным… для сироты. Разумеется, он не улыбался, но и не рыдал и не бился в истерике. Он был просто… никаким. Кутаясь в тонкий плед, он со скучающим видом смотрел в одну точку и никак не реагировал на происходящие вокруг. — Не похож он на больного, — пробормотала Аманда. — Угу. Возможно, он и не болен, — пожал плечами шериф. — Опять наши старухи напустили сплетни, да понапрасну. Так и знал, что им верить нельзя! — И что нам теперь с ним делать, сэр? — Что делать? Повезём в участок. Пускай посидит там, пока не решим, куда его пристроить.

***

Давно в полицейском участке не стояло такого гула и не наблюдалось такого столпотворения. Стражи порядка сновали по коридорам, словно встревоженные муравьи, сжимая в руках стопки документов. Разумеется, ни для кого, включая самого Шона, не было секретом, что на устах у всех вертелась одна-единственная тема. И обсуждать её позволялось лишь шёпотом, едва размыкая губы. Шон старался не замечать крадущихся взглядов, хотя это и было невероятно тяжким испытанием. Сжимая в руках потрёпанный журнал со знаменитостями Ирландии, он изо всех сил пытался вглядеться в пёстрые картинки, чтобы не видеть того, что запечатлели его глаза минувшей ночью. Но тут он почувствовал лёгкое движение у своего бока и нехотя оторвался от чтения. Рядом с ним присела Аманда Куинн — розовощёкая молодая женщина с глазами цвета спелой черешни. — Привет, — Аманда попыталась улыбнуться, но улыбка её была тоской. — Ты как? Держишься? Шон не знал, что ответить, и потому лишь пожал плечами. Пожимание плечами обладало удивительным свойством — оно отвечало на любые вопросы, даже самые неуместные. — Надеюсь, наш грозный шериф тебя не обижал? Шон снова пожал плечами. — Я помню, что ты сказал мне тогда, — не унималась Куинн. — Я… Понимаю, то, что ты, вероятно, видел в сарае, выглядело ужасающе, но ты же не думаешь, что твоего отца вправду забрала… фея. Шон резко захлопнул журнал и отложил его на стеклянный столик. — А почему бы и нет? — спросил он с недетской серьёзностью. — Я сказал правду. — Что твоего папу забрала фея, — уточнила Куинн. — Но ведь ты сам видел тело… Вернее, то, что от него… — Ничего, — вдруг утешил её мальчик. — Я понял, что вы хотите сказать, мисс. — Правда? — Ага. Я же не сумасшедший, — заумно продолжил Шон. — Я понимаю, что для вас всё это выглядит нереально. Но я ничего не могу поделать… Я видел это! Я видел, как фея вручила ему туфли. — Туфли? — Да. Она велела надеть их и начать танцевать. Она хотела наказать его! Аманда долго смотрела на этот детский, отрешённый профиль, пытаясь отыскать в этом взгляде ту самую лазейку, за которой скрывалась суровая, беспощадная реальность. С одной стороны, ей не хотелось продолжать этот допрос, её тошнило от одной мысли о подробностях смерти Оэна, и она сознавала, что для ребёнка эта трагедия была равносильна Армагеддону. Но по другую сторону баррикад находилась её вторая ипостась — хладнокровная, бесстрастная Аманда, слепо бредущая по страницам объёмного тома законов. Эта вторая Аманда не усматривала ничего дурного в том, чтобы продолжать задавать Шону неудобные вопросы, ибо в её системе координат они таковыми не являлись. Она не понимала, что её неосторожные слова могли кого-то ранить, она лишь действовала согласно предписаниям. И если бы эти предписания вели ей наступить Шону на горло, она бы сделала это, не моргнув и глазом. — Ты ведь понимаешь, — сказала она, положив на руку мальчика свою большую, тёплую ладонь, — что это не может быть правдой. Фей просто не… — Не существует? — Шон отстранил её руку и смахнул навернувшиеся слёзы. Аманда растерялась. — Прости. — Ничего, — сипло отозвался мальчик. — Вы не виноваты. Вы же взрослая. Взрослые никогда не стремятся понять таких, как я. Они верят лишь в свою дурацкую технику и в гороскопы, — он важно скрестил руки на груди. — Мне не нужна ваша поддержка. Можете считать меня сумасшедшим, если хочется. — Но ты не сумасшедший. — Шон Грин? — в коридоре возник начальник Моран. Держа в руках зелёную папку, туго набитую бумагами, он прошагал хромой походкой к стулу, на котором сидел мальчик, и замер напротив. — В соседнем графстве живёт твоя тётя. Ты знаешь Виолетту Скарлетт? Она сестра твоей покойной… то есть, твоей мамы. — Нет. Не знаю, — пожал плечами Шон. Но мужчина не придал значения его ответу. — Мы связались с ней и объяснили ситуацию. Она готова взять тебя к себе. — Вы уверены, сэр, что это хорошая идея? — резко вмешалась Аманда. Однако стоило шефу бросить на неё суровый взгляд, как её уверенность мгновенно испарилась. — По мне, так лучшая, — сухо отрезал он. — Если не мисс Скарлетт, то мальчика ждёт приют. Не знаю, как ты, но лично мне такой вариант противен. Эй, парень! — бодро обратился он к Шону. — Собирайся, поедем, познакомимся с тётей. — Сейчас? — удивился мальчик. — Дорога неблизкая, так что лучше выехать засветло. Ты же не хочешь ночевать в участке? Аманда не успела ничего возразить, а Шон уже засеменил за её тучным боссом, точно утёнок, бегущий по пятам за матерью. Она хотела окликнуть его, но не смогла издать ни звука. Ей оставалось лишь с горечью наблюдать, как крохотная фигурка ребёнка медленно тает в красном свете, льющимся из дверного проёма. Однако Шон вдруг остановился, ухватился тонкими, неуклюжими пальцами за позолоченную ручку и робко оглянулся. Лишь на мгновение Аманде удалось разглядеть в его больших, зелёных глазах нечто такое, отчего на затылке затрепетали волосы. Ей почудилось, будто она заглянула в огромный лесной мир, где царили холод и звериная жестокость. А за этим лесным покровом таилось нечто ещё — что-то огромное, безмолвное, пугающее, но при этом внимательное, умное и злое. Оно наблюдало за Амандой из-под сени пышных кустов. Не выдержав этого пристального, пронизывающего взгляда, Куинн отвернулась первой. Она не хотела, чтобы мальчик видел её слёзы.

***

Вдали от полицейского участка, где ещё несколько часов не смолкали тревожные сирены, а у крыльца толпились журналисты, на опушке леса, утопая в бархатном сумраке, сидела фея. Прижав острые колени к крохотной груди, она с почти детским упорством разучивала сложную мелодию на вырезанной из белоснежного дерева флейте. Время текло неспешно, как мёд, но музыка никак не рождалась — из отверстий доносилась лишь унылая, фальшивая дребедень. Внезапно выйдя из себя, она швырнула инструмент прочь, и тот бесшумно канул в гущу серебристого сугроба. Словно по мановению незримой руки, перед ней возник Лепрекон. — Вы не желали его кончины, госпожа, — проговорил он виновато, снимая с лохматой головы шляпку, сплетённую из живых стеблей. — То не ваша вина, не терзайте себя понапрасну. — Я и не терзаюсь, — фыркнула фейри. — Мне просто… скучно, оттого я и злюсь. Вместо того чтобы сыпать пустыми утешениями, мог бы развлечь меня, Липок. — Что же мне надлежит свершить? — растерялся сид. — Сплясать? Фея мгновенно переменилась в лице. — Нет уж, благодарю. Придумай что-нибудь… что-нибудь иное. Неужели в этом лесу нет больше никаких интересных вещей, кроме танцев?! — Как же, как же, есть! — торопливо закашлял Лепрекон. — Да вот только за тысячи лет мы изучили все эти ваши вещи, как говорят люди, вдоль и поперёк. — Что ж, прекрасно, — махнула ручкой фейри. — В таком случае, я передумала развлекаться. Теперь я жажду остаться в одиночестве. Окажешь мне услугу? — обратилась она к сиду, и в её глазах мелькнула опасная искра. Зная нрав госпожи, Липок поспешил исчезнуть, пока её меланхолия не переросла в настоящую бурю. И вскоре фея вновь осталась одна — одинокая фигурка на высоком холме, застывшая под розовеющим небом, где уже мерцали, словно осколки разбитого хрусталя, первые звёзды. Впереди её ожидала долгая, холодная и безгласная ночь, а за нею неумолимо надвигался новый день. Фея поспешно смахнула с щеки горячую влагу, делая вид, что это всего лишь капли растаявших снежинок. Как и многие сиды, она не верила в то, что была способна испытывать какие-либо чувства. Она опустила взор на свои новые туфельки, и на её губах выросла горькая ухмылка. Её новые туфельки были совершенны.

***

На протяжении многих лет дом Гринов пребывал в глубоком запустении, постепенно утрачивая своё былое изящество. После бесчисленных дождей и суровых морозов его крыша почернела, обветшала и прохудилась в нескольких местах, словно продырявленный гриб. По пустующим комнатам беспечно сновали мыши, на чердаке обретали пристанище птицы, а на заднем дворе буйный ковёр из диких трав успел подняться до самых оконных рам, подобно изумрудному приливу. Никому не было дела до этого одинокого, заросшего жилища. Машины проносились мимо, не замедляя хода. Некоторые местные жители полагали, будто над этим местом тяготеет страшное проклятие. Но затем, спустя девять лет молчания, на пыльной дороге возник хозяин забытого владения. Сжимая в руке единственный чемодан из клетчатой ткани, молодой человек пересёк покосившуюся калитку и замер на заросшей сорняками тропинке, дабы вдоволь наглядеться на своё печальное наследие. Горько было созерцать, во что превратилось некогда уютное пристанище. Однако хозяин не мог ничем помочь — все эти годы по решению суда он жил в доме у своей тетки, которая, к слову, была очень непростым человеком. От её вредного характера и излишне переменчивого настроения хотелось лезть от безысходности на стену и молить о пощаде. Эта женщина была невероятно безобразна и попросту нелюдима. Вещи, которые она не переносила на дух, можно было перечислять часами. Странно, что она вообще согласилась взять племянника под своё крыло… Тем не менее, та жизнь осталась позади. Ненавистная школа с её ненавистными учителями и чуть менее ненавистными сверстниками осталась в прошлом. Тётка вскоре скончалась от рака, а он… Став совершеннолетним, он наконец-то вернулся в Рэдкил. — Эй! Ты ведь Шон? Шон Грин? Шон резко обернулся, словно застигнутый врасплох на месте преступления. За поржавевшим, обвисшим забором ему улыбалось загорелое лицо в полосатой, бежево-коричневой панаме, надвинутой на самые брови. — Если ты и впрямь Шон, то я тебя припоминаю, — сказал незнакомец, перекатывая тонкий зелёный колосок в уголок рта. — Мы в детстве частенько играли вместе. Я Роджер Доннели. — А-а… Роджер, — пробормотал Шон, делая нерешительный шаг вперёд и протягивая ладонь. — Т-точно. Привет, Роджер. Э-э… Как жизнь? — Вполне сносно, — пожал плечами молодой человек, и его рука на мгновение запоздала с ответным рукопожатием. — Сколько зим, сколько лет! Уж и не чаял, что когда-нибудь тебя снова увижу. Решил вернуться в отчий дом? — Всё так. — Как странно, — ловко перепрыгнув через скрипучую калитку, заявил Роджер и кивком указал на запустелый дом с покосившимся крыльцом. — Он простоял здесь всю мою сознательную жизнь в точности таком виде. Та ещё гнилая развалюха, если честно. — В ней не так уж много изъянов, как может показаться… — осторожно возразил Шон, и в его голосе прозвучала едва уловимая, но упрямая нота. — А если посмотреть под другим углом… Роджер весело рассмеялся, словно в робких словах парня и впрямь крылось нечто до крайности забавное. — Ну, раз так, то, — сказал он, — обращайся ко мне за помощью. Я… э… вроде как кое-что смыслю в ремонте, и всё такое. Несколько мгновений во взгляде младшего Грина читалось неподдельное, почти детское замешательство, но затем он одарил Роджера широкой и застенчивой улыбкой. — Правда? Это… было бы здорово! Спасибо! Казалось, что внезапная, такая неприкрытая радость Шона лишь сильнее смутила парня в панаме. Он потупил взгляд, стараясь скрыть под тенью полей выступивший на скулах румянец. — Да пока что не за что, чувак. Добро пожаловать домой.

***

Минули недели, и вот уже два приятеля стояли на свежевыстроенной веранде, наслаждаясь прохладным пивом. В воздухе витал терпкий коктейль из запахов краски и древесной смолы, а на густой траве у белоснежных ступеней лежали разбросанные ящики с инструментами и мешки с гипсом. Роджер не умолкал ни на мгновение. Он счёл своим долгом ознакомить друга детства с переменами в городе, и, как выяснилось, перемен этих накопилось не мало. Он поведал о новом шерифе, при коем малейшие беспорядки искоренялись в одно мгновение, о выборах мэра, где восторжествовал некий мистер Даффи — молодой и очень энергичный мужчина, о земляках, покинувших город в поисках заработков в Дублине… В общем, всё, что приходило на ум Роджеру, тут же обращалось в неумолчный поток новостей. Шон слушал его с интересом, хотя порою в его взгляде проскальзывала слабая, почти неуловимая отрешённость. Рука, сжимавшая запотевшую бутылку, порой замирала над резными перилами, и юноша смотрел на неё, словно на нечто чужое, не принадлежащее ему. Вероятно, ему нелегко давалось осознание этой простой истины — он снова был дома. В сам Рэдкил он пока что наведывался редко, и то лишь ради закупки стройматериалов. Местные сторонились его и оживлённо перешёптывались за спиной. Давно почившие слухи о загадочном Шоне Грине, причастном к смерти отца, вновь начали медленно, но верно вскипать, подобно тяжёлой и удушливой туче. Из всех обитателей городка лишь к Роджеру Шон испытывал некое подобие доверия, ибо тот, в отличие от прочих, не плёл за его спиной интриги, а напротив — всячески поддерживал и помогал в восстановлении родового гнезда. И всё же было заметно, что движущей силой его рвения являлось самое обыкновенное любопытство. — Признайся честно, — сказал он, отхлёбывая пиво и поглядывая на зелёный горизонт, что простилался за пределами веранды. — Зачем ты вернулся? Э-э… Прости за прямоту, но Рэдкил — не из тех мест, где хотелось бы пустить корни. Особенно если ты молодой парень с амбициями. Ну, сам понимаешь. В ответ Шон прикусил губу практически до крови. — Я не знаю, — наконец проговорил он. — Рэдкил… притягивает меня, как магнит. Не знаю, почему. Но… я ведь родился здесь, не так ли? Было бы несправедливо не навестить эти места хотя бы ради интереса. — Но, допустим, ты удовлетворил свой интерес. Что же дальше? Шон пожал плечами. — Если отцовская мастерская всё ещё на месте, то мне бы хотелось продолжить дело. Разобраться со счетами, лицензией. — Много мороки. — Не то слово. — Но зато ты продолжишь дело своего отца! Младший Грин с улыбкой развёл руками, желая показать, что в его намерениях не было и капли лукавства. И, вопреки сомнениям, Роджер ему поверил. Он не чувствовал в Шоне и тени враждебности — уж слишком открытым и ясным был взгляд этого рыжеволосого парня. — Что ж, — сказал он. — Сапожник, так сапожник, почему нет? Тем паче, у нас в городе и правда нет ни одного добротного мастера. После того как умер… то есть, закрылась мастерская Грина, к нам наведывались всякие сомнительные личности, предлагавшие услуги по ремонту обуви. Сдирали они, конечно, три шкуры, да и качество оставляло желать лучшего. Зато теперь у нас будет свой — персональный — сапожник! Разве это не счастье? — Счастье, — Шон отхлебнул пива и смахнул рукавом липкую пену. — Слушай, а… можно нескромный вопрос? — Спрашивай. — Почему люди на меня так пялятся? Роджер нервно хохотнул. — Не забивай себе голову! Скоро им это наскучит. — Но почему они так смотрят на меня? Его друг отвернулся от дивного весеннего пейзажа и серьёзно посмотрел в глаза Шону. — А почему нет? — спросил он, дёрнув губами в кривой ухмылке. — Они живут в этом городе всю жизнь, и иная им не ведома. Когда в их маленький мирок вторгается кто-то чужеродный — это всё равно что бросить камень в окно дома. — Но я не чужеродный, — поморщился Шон. — А ты, что? Белая ворона? Я тебя не смущаю? — Смущаешь, конечно! Но мы же дружили в детстве, и я… я всегда знал, что ты нормальный парень, — Роджер глубоко вздохнул. Видно было, что сантименты давались ему нелегко. — А что до горожан: ты… просто постарайся не обращать внимания, ладно? Рано или поздно сплетни иссякнут. В конце концов, — продолжил он, почесав переносицу. — Такова уж наша природа: либо уничтожить то, что грозит нашему покою, либо смириться и принять неизбежные перемены.

***

Эти слова, произнесённые когда-то с беззаботной лёгкостью, всплыли в памяти Роджера теперь, когда он сидел на белоснежном стуле и пристально наблюдал за телом, что, завёрнутое в многослойные бинты стерильной марли, лежало на больничной койке, не подавая никаких видимых признаков жизни. Тонкие цветные провода-змеи сползали с веснушчатых рук и тянулись к громоздкому аппарату жизнеобеспечения, где на чёрном экране острыми зигзагами вырисовывался зелёный пульс. Секунды медленно и неумолимо обращались в минуты. Минуты — в тягучие, бесконечные часы. Сцепив пальцы в немой замок, Роджер не отрывал взгляда от неподвижной фигуры и тщетно пытался осмыслить то, что увидели его глаза в тот миг, когда с Шоном приключилось… нечто. Вот именно — Роджер не мог найти слов, чтобы объяснить даже самому себе, что же именно произошло. Зелёный огонь, внезапно вспыхнувший на лице его друга? Звучало как беспросветный бред. Даже когда об этом огне упорно твердила шериф Куинн, бред не переставал быть бредом. Сначала шериф металась по коридорам, умоляя врачей поверить в её историю, но никто из медперсонала не принимал её слова всерьёз: одни откровенно фыркали, слыша о зелёном пламени, другие лишь разводили руками в немом недоумении. Мол, серьёзно? Зелёный огонь? Мы не в состоянии связать этот симптом ни с одним известным заболеванием. После краткого, но напряжённого разговора с главврачом она удалилась на улицу, и уставшие от её натиска медики наконец смогли перевести дух. А Роджер остался сидеть у изголовья друга и в мучительном ожидании вслушиваться в монотонный писк аппаратуры. Опустив подбородок на сцепленные костяшки пальцев, он хрипло, почти беззвучно, спросил: — Во что же ты вляпался, дружище? Но ответа так и не услышал.