Зачарованное сердце

Из гостиной донёсся пронзительный детский возглас: — Папа, иди скорее! Решив, что случилось неладное, Оэн тотчас же оставил все свои занятия и бросился на зов. Его взору открылось поразительное, трогательное зрелище: маленький мальчик, сосредоточенно и упрямо переступая, пытался удержать шаткое равновесие. Это был первый его подъём после четырёх месяцев неподвижного существования. Но ребёнок не унывал и продолжал свои попытки вновь и вновь, невзирая на накопившуюся усталость и ноющую боль. Оэн смотрел на сына с безграничным обожанием, восхищаясь его неукротимым упорством. На миг в широко распахнутых, сияющих глазах мальчика ему почудился образ давно утраченной супруги, по которой он до сей поры безмолвно и неутешно скорбел, и губы его задрожали от нахлынувшей, сжимающей горло горечи. — Папа, папочка! Смотри, я хожу! Я снова могу ходить! — Я… я вижу, сынок, — он припал к мальчику и бережно обнял его хрупкое, почти невесомое тельце. Такое беззащитное, маленькое и податливое… Всепоглощающая радость затмила собой и тоску по жене, и тень былой, саднящей тревоги. Нежно прижимая ребёнка к груди, Оэн на мгновение позабыл о договоре, что в порыве безумного отчаяния заключил с одной злобной, коварной фейри…

***

Шон проснулся в своей постели. Летнее солнце медленно, почти лениво подбиралось к зениту, робко золотя края белоснежных, пухлых облаков. Из распахнутого окна веяло медовыми запахами распустившихся яблонь и горьковатой пыльцой полевых цветов. Юноша неохотно уставился в потолок, затянутый белизной, затем плотно сомкнул веки и попытался сосредоточиться на внутренних ощущениях. Кто знает — вдруг в его теле уже начали твориться неведомые перемены? Но не почувствовав ничего, кроме тягучей, вязкой сонливости, налипшей на веки, и неотступного позыва посетить уборную, Шон обиженно выбрался из-под одеяла и ступил навстречу свету, что каскадами лился из окон спальни, золотя пылинки в воздухе. Пока он брёл по коридору, в его сознании ленивым хороводом кружились обрывки вчерашнего вечера. Шериф Куинн ворвалась в его дом в самый разгар ночи, убеждённая, что с Шоном приключилась беда. Она была до того измождена и взвинчена, что принялась настаивать на том, чтобы остаться у него дома. К счастью, парню удалось, хоть и не без труда, отговорить её от этой опрометчивой затеи. Шон понимал: его новая жизнь… нет, его «другая» жизнь не должна была пересекаться с миром, где обитала шериф Куинн. О том, что Шон Грин отныне и навеки стал Лепреконом, должен был ведать лишь он один. Посторонних свидетелей это таинство не касалось. Устав размышлять о шерифе и её почти сверхъестественной проницательности, Шон мысленно переключился на планы на грядущий день. Чем обычно занимались Лепреконы в будни, когда их не тревожили люди с вилами и зажжёнными факелами? Что вообще делали сиды за пределами пожелтевших страниц детских сказок? Вопросы разрешились сами собой, едва Шон взглянул на своё отражение в зеркале. Ибо оттуда на него взирало нечто, лишь отдалённо напоминающее человека. Нет, рост оставался прежним, да и конечности были на своих местах, но пышная, огненная грива бороды, густым покровом окутавшая лицо юноши, вызывала немой вопрос. Сначала он не поверил увиденному и в ужасе отпрянул от зеркала, едва не опрокинув ногой жестяное ведро. Друзьям он, конечно, не признался бы в этой минутной слабости, но в глубине души понимал: даже самый отчаянный храбрец не удержался бы от истеричного вскрика. Однако вскоре Шон собрал волю в кулак, усмирил бушующий в груди ужас, вернулся к зеркальной поверхности и взял в руки бритву… А затем отшвырнул её прочь и отправился за садовыми секаторами, ибо с такими дьявольскими зарослями следовало бороться подобающим оружием. Спустя час раковина была доверху забита медными, огненно-рыжими прядями, а в зеркале на Шона взирало привычное, юное лицо, усыпанное летними веснушками и россыпью мелких, алых царапин — следов нестандартного бритья. К счастью, кровь из порезов остановилась почти мгновенно, и ранки затянулись, испустив на прощание лёгкий, почти невесомый дымок. — Ух-ты! — воскликнул Шон, прильнув к зеркальной поверхности. — Так вот оно какое — бессмертие? На мгновение его посетила соблазнительная, тёмная мысль — нанести себе ещё пару-тройку царапин, но, к счастью, идея тут же растаяла, словно дурной сон. Он ведь не какой-нибудь изувер, чтобы терзать собственную плоть, не так ли? Однако на этом странности не завершились. Более того, буйная растительность на лице оказалась лишь первыми ласточками на фоне последующих событий. После скромного завтрака, состоявшего из сырного бутерброда и чашки крепкого чая, Шон вознамерился отправиться по делам. Точнее говоря, о работе он думал менее всего. В действительности его терзала мысль о мастерской, куда, если память не изменяла, он спровадил прошлым вечером лепреконский котёл. Переодевшись в более-менее приличную для города одежду и наскоро захватив почти пустой рюкзак, Шон направился к выходу. И вот тут-то его поджидал новый, нежданный сюрприз. Когда Шон добрался до двери, на которой после вмешательства шерифа висели уже непригодные ни на что замки, он внезапно ощутил в себе странный, колючий холодок, пробежавший от самого копчика до затылка. Обычные смертные назвали бы это предчувствием. Или дурным знаком. Или даже шестым чувством. Но у Шона это чувство было в разы сильнее, ощутимее и даже болезненнее. «Что за чёрт? — спросил он себя, окидывая взглядом потрёпанную временем дверную раму. Его взгляд внезапно зацепился за веточку майского дерева, прибитую над дверью с уличной стороны. — Да ё-моё…» Он попытался дотянуться до злосчастной ветки, но рука вдруг отказалась повиноваться, а то крошечное, тёмное нечто, что поселилось в Шоне с момента его мнимого воскрешения, съёжилось в глубине желудка и жалобно, по-звериному заскулило. Охваченный смутным, но неотступным страхом, Шон поспешно отступил вглубь дома, прочь от запретного порога. Совсем вовремя ему на ум пришёл чёрный ход через кухню, которым он почти никогда не пользовался. Но, к досаде, оказавшись у другого порога, он вновь испытал внутри схожий леденящий дискомфорт. Дело в том, что над второй дверью также красовалась майская веточка — свежая, упругая, словно только что срезанная. Не дожидаясь, когда на дне желудка вновь заскулит пугливое существо, юноша покинул кухню с нескрываемым раздражением на лице. Его одновременно бесила и восхищала та дотошная осмотрительность, с какой он из года в год украшал свой дом к празднику. И какая же то была славная, злая ирония — расставлять повсюду мышеловки, чтобы в итоге самому угодить в одну из них. Шон метался по дому, отчаянно отыскивая свободный, незащищённый выход. Даже окна, все до единого, были украшены этими зловещими, безобидными с виду ветвями! Его метания продолжались ровно до того мгновения, пока взгляд ирландца не уцепился за изящную, тёмную пасть нерабочего камина, скромно стоявшего в гостиной. Точно, камин! Уж о чём-чём, а о камине Шон никогда не задумывался, ибо тот давно уже служил лишь милым, пыльным декором. Неохотно втянув в себя воздух, пропахший пылью и старой сажей, он втиснулся в узкое отверстие и, ухватившись за шершавые края кирпичной кладки, пополз навстречу тусклому свету, что робко пробивался сверху. «Теперь ты понимаешь меня, — прозвучал в его голове шелестящий голос. — Не будь этих твоих веточек, я бы проник в дом без лишних церемоний». — Ага, — пропыхтел в ответ Шон, с трудом перебираясь по неровным кирпичам. — Значит, чтобы попасть в хорошо охраняемое жилище, меня должны в него пригласить. Вот бы меня кто-нибудь так же любезно отсюда и выпустил! «Если честно, с подобным я сталкиваюсь впервые», — прошелестела Тень. У этого внутреннего спутника, пробудившегося с утра, не было настоящего имени. Поэтому для удобства Шон нарёк его «Тенью». Ведь прошлой ночью он и впрямь был похож на дымчатое видение. — Зря я это затеял, — проворчал ирландец, пыхтя от усилия протолкнуть себя ещё на сантиметр. — Чувствую себя вампиром, который удирает от связки чеснока. «Поверь, вас с ним роднит немногое». — Вампиры хоть в летучих мышей превращаться умеют, а я… — Шон вдруг замер в узкой трубе и нахмурил брови. — А я могу превратиться в летучую мышь? «Пожалуй, нет». — Но я же сид! «Превращаться в иное живое существо — задача, скажем так, не из лёгких, особенно для столь юного дарования, как ты». — Блин… Зачем я вообще на всё это согласился? — Не знаю, — после короткой паузы голос Тени прозвучал настойчивее. — Но запомни раз и навсегда главное правило — за магию всегда приходится платить. Она не даётся легко. Но Шон уже не слушал. Вспомнив о зелёном пламени, что на миг озарило прошлым вечером его кухню, он решил отчаянно повторить этот трюк. Он резко опустил ладони, едва успел растопырить покрытые сажей пальцы и, прежде чем рухнуть вниз, судорожно сконцентрировался на образе изумрудного огня. Он ощутил лёгкое, игольчатое покалывание в кончиках пальцев, а затем увидел, как из его ладоней вырвался сноп ярких, ядовито-зелёных искр. С появлением огня нутро камина озарилось призрачным, трепещущим светом и наполнилось удушающим жаром. Хлынувший могучей струёй поток пламени рванул вниз, и Шон почувствовал, как неведомая сила, подчиняющаяся незыблемым законам физики, стала буквально выталкивать его из узкой глотки дымохода. Буквально через секунду он взмыл вверх, навстречу бледному небу, оставляя за собой тёмно-зелёный шлейф дыма, словно новогодняя петарда, выпущенная из дрожащих рук. Перед ним расстилался бездонный голубой простор, усыпанный пушистыми, ватными облаками, до которых, казалось, можно было дотронуться рукой. Но затем небо стало стремительно отдаляться, набирая пугающую скорость. Шон с грохотом шлёпнулся на прохладную глиняную черепицу, вскрикнул от острой боли в шее и спине, а затем кубарем покатился вниз по крутому скату, пока не рухнул на усыпанный одуванчиками ковёр. Всё, что случилось мгновением ранее, показалось ему дурным, кошмарным сном, хотя кровавая пелена перед глазами и саднящая боль во всём теле упрямо убеждали в обратном. «Твой поступок был безрассуден до крайности, — вынес свой вердикт хриплый голос Тени. — Но всё же не лишён своеобразной изобретательности». — Спасибо, — на автомате выдохнул Шон и попытался подняться на ноги, что, разумеется, далось ему не сразу. Он почти физически слышал тот скрежет, с которым его надломленные кости проворно возвращались на свои места. Шона терзал лишь один вопрос — сколько раз он успел умереть за те мгновения, что летел вниз? Вскоре боль отступила в нём, и Шон, поднявшись с земли, заковылял в сторону калитки. Выглядел он, мягко говоря, удручающе — вся одежда была перепачкана сажей и пылью, а рыжие волосы стояли дыбом, словно через них пропустили электрический разряд. — Ничего, — тихо, почти беспечно пробормотал сапожник. — Дойду до мастерской и там приведу себя в порядок. На мнение горожан ему было решительно плевать. Разве мог он заботиться о таких суетных вещах, когда вокруг вились столь удивительные и жутковатые события? Превращение в сида, зелёное пламя, злосчастные майские веточки, явление Тени… — Кстати, — произнёс он, переступая через скрипучую калитку. — Ты навсегда поселился в моей голове, или это временная мера? Тень хранил молчание. — Эй! — Шон легонько постучал пальцем по виску. — Я к тебе обращаюсь, тварь ты бесплотная! «Ко мне?» — А ты видишь рядом других собеседников? — съязвил юноша, обводя рукой пустынную, залитую асфальтом дорогу. «Похоже, ты позабыл мои прежние слова». — О том, что ты стал частью меня, а я — частью тебя? Нет, не забыл. «Ну так включи, наконец, мозги и сделай из сказанного хоть какие-то выводы! — раздражённо выкрикнул голос призрака. — Что за народ пошёл? Вам только разжуй, да в рот положи. Совсем разучились мыслить самостоятельно». — Но мне по-прежнему не ясен смысл твоего существования. Я полагал, сиды — это… ну, сиды. Такие же, как мы, только с волшебством и вечной молодостью за пазухой. Я и понятия не имел, что у них может существовать некое второе сознание. «Я и сам не ведал о таком, пока был обычным Лепреконом, — с глухой досадой пробурчал Тень. — А потом взял да и оказался духом». — Так ты и есть Липок? «Нет же, duine, я — та часть Липока, что была сидом. Когда он возжелал стать человеком, я откололся от него и, можно сказать, предоставился самому себе. Однако, если бы я не нашёл Лепрекона, то в скором времени бы погиб. Да и, если уж говорить начистоту, найти тебя меня принуждало заклятие, благодаря которому вы с Липоком обменялись сущностями». — Выходит, Липок теперь скитается по земле в человеческом облике? — осторожно предположил ирландец. «В облике смертного, — с сухой горечью подтвердил Тень. — Мерзкого, бренного смертного». — Хех. Вижу, ты не питаешь к людям особой нежности… За спиной ирландца раздался скрип колёс. Обернувшись, Шон увидел знакомый кузов с круглыми, выпученными фарами и облупившейся краской на капоте. Хозяин автомобиля высунулся из окна и весело помахал парню. — Задержался ты сегодня, — прокричал он хрипловатым голосом. — Садись, подброшу! Этим водителем оказался дальний сосед Шона, старый чудаковатый фермер, который иногда подвозил его до города, когда междугородний автобус опаздывал или вовсе не приходил. — Ну-ка, ну-ка, что это ты на себя похож будто после драки в курятнике? — поинтересовался старик, бросив на Шона беглый, но цепкий взгляд, едва тот устроился на потрёпанном сиденье. — Яичницу неудачно пожарил, — небрежно отшутился юноша. Водитель фыркнул, и его смех прозвучал сипло, будто скрип старой двери. — Ничего себе! Ну ты даёшь, мальчик. А знаешь, откуда все беды-то? Оттого, что в доме бабы нет. Будь у тебя жена — и яичница бы не подгорала, и на работу ты бы не опаздывал. Кстати, мне почудилось, будто возле твоего дома вспышка какая-то была… — После яичницы решил камин почистить, — не моргнув глазом, нашёлся что ответить Шон. — А то простаивает без дела. Старик снова разразился громовым хохотом, от которого у него на глазах выступили слёзы. — Эх, странный ты парень! На дворе лето, жара, а он камины чистит. Ой, до чего ж странный! «Ну уж не страннее тебя, ходячего недоразумения, который свято верит в любую пропущенную мимо ушей чушь», — тут же ядовито прошипел Тень. Шон закрыл глаза и постарался сфокусироваться на звуке мотора.

***

Добравшись до Северной улицы, Шон замер на пороге мастерской. Он попытался шагнуть вперёд, но нечто незримое, словно упругий, прозрачный щит, отгородило его от родного убежища. «Твоей предусмотрительности позавидовали бы сами боги! — воскликнул насмешливый голос Тени. — И от кого же ты так усердно защищался, увешивая дома этими оберегами?» — От Лепреконов, кого же ещё? — сквозь стиснутые зубы процедил ирландец. — Это же обувная мастерская, в конце концов. Кто, как не Лепрекон, может позариться на мои башмаки? «О, и не говори. А этот дурманящий запах свежей кожи…» — Да-а… То есть, нет! — Шон резко шлёпнул себя по щеке, будто отгоняя наваждение. — Зачем ты так со мной? Я не хочу превращаться в обувного извращенца! «А придётся». — Нет уж, не придётся! Ну… В любом случае, внутрь мне не попасть, пока здесь висит эта проклятая ветка, — Шон с задумчивым видом засунул руки в карманы, пытаясь выработать хитроумный план легального проникновения в мастерскую. К счастью, размышлять долго не пришлось — его окликнул прохожий, один из постоянных клиентов Грина. Шон с деланной радостью пожал ему руку, когда тот приблизился. — Что это вы на солнцепёке стоите, мистер Грин? — обратился к нему клиент. — Неприятность какая случилась? — он с беспокойством окинул взглядом перепачканное лицо сапожника. — Может, помощь требуется? — Да вот, знаете ли, — Шон натянуто улыбнулся. — Хочу снять эту веточку с фонаря, да не выходит. — Веточку Майского дерева? Вроде бы не высоко… Поднимите руку, да и… — Увы, руки болят. Перетрудился перед праздником, что и поднять их не могу. Услышав это, мужчина аж ахнул: — Эх, что ж вы так? Тогда лучше бы дома отдыхали, а не… — К сожалению, дел ещё невпроворот, — с напускной грустью ответил Шон. — Я искренне вам сочувствую, мистер Грин, — от всей души воскликнул клиент. — Но не пойму одного — зачем вам сейчас снимать эту веточку? Пусть висит себе до Самайна, не велика беда. Шон закусил губу, выискивая в закромах разума новую правдоподобную отговорку. — Просто, — произнёс он наконец, — я хотел повесить на фонарь вывеску о новых скидках, но украшение ужасно мешает. На сей раз наживка сработала безупречно — глаза клиента вспыхнули, словно два отполированных алмаза, а голос зазвенел подобно колокольчику. — Что ж вы сразу не сказали про скидки? — радостно и несдержанно спросил он. — Давайте я вам помогу! Уж простите за навязчивость, но не могли бы вы сделать для нас с супругой персональную скидку? Мы к вам так часто обращаемся… Спустя пару мгновений майская ветка покоилась на широких, мозолистых ладонях клиента. Шон готов был задохнуться от чёрной зависти: его нестерпимо смущала эта унизительная слабость перед ветвями майского дерева. Он, чёрт возьми, мог извергать зелёное пламя, но пройти мимо безобидного растения был почему-то не в силах. Где же тут справедливость?! — Держите, — промолвил клиент, протягивая сапожнику веточку. Но едва та коснулась его пальцев, Шон вскрикнул, с отвращением швырнул её прочь и прижал обожжённые пальцы к губам. То, что пронзило его тело, сложно было назвать просто болью — это было нечто невыносимое, запредельное, выходящее за грань человеческого понимания. Оправившись от шока, он осознал, что посторонний человек стал невольным свидетелем этой немой сцены. И, судя по выражению его лица, одним смущённым «извините» отделаться не удастся… — Я… — Шон поспешно сунул руку в карман, хотя она всё ещё ныла от жгучей боли. — Я… поцарапался. — С вами точно всё в порядке? — спросил мужчина, уставившись на Шона так, словно увидел призрака. Этот взгляд… юноша знал его слишком хорошо. Вытянутое в ужасе лицо, замершие зрачки, направленные как будто сквозь него. Чёрт возьми. Как же он это ненавидел! — От царапины так не кричат, уж простите меня, мистер Грин. Полагаю, вам стоит навестить доктора, чтобы он… Что именно должен был сделать врач, Шон так и не узнал, ибо в следующий миг его губы сами, помимо воли, прошептали странное, труднопроизносимое слово. Взгляд клиента тут же потускнел, как будто его окутало инеем. — Хорошего вам дня, мистер, — произнёс он, учтиво поклонился и зашагал прочь резкими, механическими шажками. Шон проводил его высокую фигуру растерянным взглядом, затем опомнился и ринулся к замку, старательно обходя стороной злополучную ветвь. — Это ведь ты устроил, да? — шёпотом спросил он у своего незримого сожителя, едва нога его переступила порог помещения. «У меня не было выбора, — спокойно и почти небрежно ответил Тень, словно речь шла о каком-то пустяке. — Эта болтливая обезьяна явно что-то заподозрила». — Не смей называть моих клиентов обезьянами, — приказал ему Грин и с раздражением захлопнул дверь. И вот он очутился на месте. С одной стороны, его безмерно радовала густая, почти осязаемая тишина, оплетавшая вавилоны пыльных обувных коробок, ибо отныне не приходилось избегать чужих взглядов и выдумывать небылицы про сажу на лице. С другой же — сердце его сжималось от томительного, сосущего чувства одиночества… И тогда он вспомнил о Мэри. О её длинных, цвета спелой пшеницы, волосах, о строгом, вечно недовольном взгляде, каким она его встречала, и о той сдержанной, тайной улыбке, что озаряла её лицо, когда она думала, будто он не видит. «Не стоит столь болезненно зацикливаться на этих грезах, — презрительно вклинился Тень в хрупкий круговорот чужих чувств и мыслей. — Зависимость от смертной пагубна для нашей натуры». — Вот уж здесь я сам решу, что для меня пагубно, а что нет, — грубо отрезал Шон. — И знаешь что? «Что?» — Эта часть моих мыслей тебя нисколечко не касается, ясно? Ты не смеешь соваться на эту территорию. «А не то?» — А не то я… — Шон на мгновение озадачился. — Я… применю крайние меры. «Ох-ох, и какие же, позволь полюбопытствовать?» — голос Тени был полон яда. — Не позволю, — рявкнул юноша. — Заткнись уже, наконец! Мне тошно слушать твой голос! Как ни странно, Тень умолк. Впрочем, думать о его мотивах хотелось меньше всего на свете. Спустившись в подсобку, Шон узрел знакомый котёл, туго набитый сияющим золотом. Склонившись над ним, он погрузил в его мерцающую утробу свои обожжённые пальцы. Как он и предполагал, прикосновение к волшебному кладу исцелило ожоги без следа. Это открытие наполнило его тёплой, почти детской радостью. Утренний инцидент с майской ветвью подбросил новую, тревожную пищу для размышлений. Его сознание обуревали навязчивые вопросы. Например, сколько ещё существовало на свете таких, казалось бы, невзрачных вещей, способных причинить сиду подлинный вред? Соль? Серебро? Иные деревья, наделённые сокрытыми свойствами? Можно ли было как-то оградить себя от их влияния? Изречь защитное заклятье или облечься в особые доспехи? Ответов он не находил, а Тень, затаившийся на дне его разума, очевидно, был сильно обижен и не спешил выходить на контакт для разъяснений. А между тем рабочий день неумолимо клонился к завершению: заходящее солнце катилось к багровому горизонту, и улицы заметно опустели. Честно говоря, Шон не планировал посвящать работе весь день, но… чёрт побери… будь проклята эта лепреконская сущность с её изощрённым, почти болезненным вкусом к изящной обуви! Шон готов был просидеть за своим верстаком целую вечность, самозабвенно орудуя швейной машинкой, а затем тщательно вбивая гвозди в упрямую подошву. Запах краски, шерсти и кожи волновал его кровь, доводил до сладостного исступления, словно после принятия сильнодействующего зелья. Это было… слишком ненормально. Дабы хоть как-то обуздать свою позорную страсть, Шону пришлось совершить над собой немалое усилие: сперва он нехотя отложил инструменты, а затем, потратив ещё с добрый десяток минут на изнурительные уговоры внутреннего «я», кое-как поднялся и погасил настольную лампу. На весь этот нелепый ритуал ушёл целый час, и для Шона то была подлинная, выстраданная победа. К тому же, на вечер у него имелись иные, куда более важные планы. Он намеревался уйти от Рэдкила как можно дальше, дабы испытать на себе, сколь страшной окажется расплата за нарушение магического обета. Тень хранил молчание, однако Шон отчётливо чувствовал его незримое присутствие где-то в глубинах собственного естества. В итоге терпение призрака лопнуло, когда юноша миновал дорожный указатель с зачёркнутой надписью «Рэдкил» и зашагал вперёд вдоль пустынной проезжей части. «Ты и впрямь вознамерился довести это до конца? Неужто не существует способа отговорить тебя от столь опрометчивой затеи?» — Нет, — твёрдо ответил Шон, ускоряя шаг. Теперь он почти бежал навстречу неведомому. Слева тянулась асфальтированная лента дороги, справа — бескрайнее море пожелтевшей от зноя травы, чьи стебли слабо качались при ветре, провожая ирландца в путь. «Поверь мне, мальчик, — настаивал Тень. — Едва ты пересечёшь незримую черту, боль настигнет тебя. И будет она до такой степени невыносима, что ты начнёшь молить о пощаде…» — Это ты обо мне так печёшься или о себе? «Пока не поздно — развернись!» — Тень был до смешного уклончив. — Не могу, — сквозь зубы процедил Шон, сжимая в потных ладонях лямки рюкзака. — Тебя разве не бесит этот… этот абсурд? «Какой ещё абсурд?» — Да этот! Я не вправе покинуть город, однако и в городе жить не могу, ибо в самом его сердце растёт черёмуха, которая причиняет мне боль. Не говоря уж о бесчисленных оберегах, развешанных почти в каждом доме. Любой языческий символ может с лёгкостью искалечить меня. Неужели тебя это не бесит? — Бесит, но что поделаешь? Зато люди — смертны, а ты — нет. — Сомневаюсь, что оно того стоит. «Вообще-то рядом с городом растёт потрясающий лес, где ты можешь найти отдушину…» — Исключено! Я тебе тут не Маугли, чтобы жить в лесу! «Там обитает местный народец, который может кое в чём тебя просветить. Ты только позволь мне…» — Ну нет. Нет. Нет. Нет! «Ах, вредный сучонок!» — в сердцах выкрикнул Тень, и это почему-то сильно развеселило Шона. Парень широко заулыбался, украдкой поглядывая в сторону алого заката, окутанного тонкими нежно-розовыми облаками. В какой-то момент он испытал такой сильный прилив эмоций, что с трудом смог удержаться от безумного крика. Шон постоянно думал о своей силе, о том, чего он ещё не умел, но чему планировал научиться. Он думал о том, что покажет Мэри, когда снова её увидит, и что она скажет ему, когда поймёт, в кого он превратился. Он Шон Грин. Он новый могущественный Лепрекон. Бойтесь, сосунки, хо-хо! — Эй! Смотрите-ка, кто идёт! Невесть откуда на Шона накатило внезапное облако пыли, взметнувшееся из-под колёс, и перед ним замер велосипед, на котором, вальяжно сгорбив спину, восседал Мерти Фоули. На нём была надета тёмно-синяя, выцветшая футболка с расплывшимся изображением группы «Kiss» и потрёпанные джинсы. — Ну надо же, — протянул он, растягивая слова словно жвачку. — Неужели сам Шон Грин собственной персоной? А мы-то гадали, не лежишь ли ты всё ещё в запое. — Верняк, — пробасил с противоположной стороны Байл, чей велосипед с скрипом затормозил. — Приветствую, ребятки, — кивнул им Шон, чувствуя, как подступает досадливое раздражение. — Да ты бодр, словно огурец из парника, — заметил Мерти, окинув товарища оценивающим взглядом с головы до ног. — Может, в таком случае, глотнём чего-нибудь у мистера О’Доэрти? А то ты нам не пишешь, не звонишь, будто сквозь землю провалился. Хотя бы предупредил, что снова на ногах, а то мы, знаешь ли, беспокоились. Или ты всё ещё дуешься на меня из-за того случая, когда… — Давайте встретимся завтра, ладно? — попытался отгородиться от них Шон. — Завтра угощу чем пожелаете, а сейчас… — А сейчас что? — Я ещё не совсем окреп. Мне нужно домой. — Э-э-э, — Мерти с преувеличенным удивлением выпрямился и обвёл окрестности взглядом. — Но твой дом в противоположной стороне. — Может, я просто хочу немного прогуляться перед сном? Вас это так сильно волнует, или вы просто ищете повод прицепиться ко мне? Мерти громко присвистнул, оскалив ряд кривых, неровных зубов. — Чёрт с тобой, Грин. Не хочешь идти с нами — твоё право. Поехали, Байл! — Пока, Шон! Э, кстати, а классные бакенбарды! Спустя несколько секунд дорога вновь опустела, хотя облако пыли всё ещё висело в тёплом вечернем воздухе, едко щипля глаза. Лишь когда оно наконец улеглось, Шон с запозданием осознал слова Байла. Для проверки он провёл пальцами по щекам. Бакенбарды? Действительно, Байл не соврал. Интересно, когда же они успели прорасти сквозь кожу?

***

Он брёл по безлюдной поляне так долго, что перестал обращать внимание на стрелки наручных часов. Высокая, уже подёрнутая вечерней росой трава, ритмично шуршала о его бёдра, а взмокшую от напряжения спину ласкали последние отсветы угасшего солнца. Дневная жара давно отступила, и воздух утратил свою маслянистую, тропическую густоту. Где-то на опушке леса, в багровеющей дали, раздался пронзительный птичий крик, и Шон с внезапным испугом оглянулся назад. Мысли о «местных жителях» не желали покидать его разум. О многих он слыхал от отца в детских сказках, о некоторых читал в потрёпанных фолиантах, а с кем-то сталкивался воочию… И, признаться, даже обладая этим скудным багажом знаний, он не был готов к встрече с собратьями-сидами. Он даже отдалённо не представлял, какой окажется их реакция, когда они прознают, что в их ряды влился бывший смертный. В какой-то момент ему пришлось остановиться, ибо взгляд начал тонуть в наступающем мраке. Последняя алая полоска заката угасла минуты две назад, оставив на небе лишь блёклые розовые разводы, тогда как на противоположной стороне небосвода уже вовсю мерцали робкие звёзды. Ещё полчаса — и ему пришлось бы пробираться вперёд наощупь, с беспомощно вытянутыми руками. Но, к счастью, он вспомнил о зелёном пламени, что уже однажды, если можно так выразиться, спасло ему жизнь. Он протянул вперёд руку и с торжественной важностью растопырил бледные пальцы. — Огонь! Его повелительный окрик повис в наступающей тишине и растаял, не вызвав ни искорки. Тогда Шон вытянул руку снова, на сей раз пытаясь силой мысли заставить пламя вспыхнуть. Стиснул зубы до хруста, сдвинул брови, напряг мышцы руки и пресса, пока те не заныли тупой болью. Затем он нервно вытёр вспотевшую ладонь о футболку и вновь воздел её, словно Гамлет, проникшийся трагизмом собственной роли. — Огонь! Явись! Вспыхни! — выкрикивал он заклинание за заклинанием, хотя смутно понимал, что прежде пламя рождалось спонтанно и без словесных приказов. — Ну же! Чтоб тебя! «Что это ты тут устроил?» — раздался в его сознании удивлённый голос Тени. — Колдую, как видишь! Что тут непонятного? «Но зачем ты кричишь об этом вслух?» — Это стимулирует процесс, — сердито парировал ирландец. — Да и чёрт с ним! Всё равно ничего не выходит! «Потому что ты ведёшь себя странно». — А как иначе? Почему утром всё получилось почти само собой, а сейчас… — не в силах подобрать точных слов, он в отчаянии плюхнулся на траву, но руку продолжал держать наготове — вдруг всё-таки вспыхнет. «Забавный ты человечишка, — усмехнулся призрак. — Пытаешься укротить магию сида за один присест. Твои упования более чем опрометчивы…» — Так научи меня, как не быть опрометчивым, тупое ты создание! — рявкнул в ответ ирландец и резко обхватил себя за плечи, будто желая сдержать дрожь. — Засел в моих мозгах и кукарекает без умолку: «Туда не ходи, этого не трогай, сюда не смотри!». «Я неспроста предложил тебе направиться в лес. Там таятся древние места, где обитает сила куда более могущественная, нежели та, что дремлет в тебе». — Ну, допустим, я найду это место, и что тогда? «Оставшись наедине с природой, ты сумеешь заговорить с нею, и, весьма вероятно, она поможет тебе стать подлинным Лепреконом. Не тем жалким подобием, каким ты тщишься быть сейчас, а настоящим». — И сколько же мне предстоит вести с ней эти беседы? — Шон слегка дрожал от нетерпения и накипающей злобы. Признаться, перспектива удалиться в лес и слиться с матушкой-природой не вызывала в нём восторга. В этом было нечто первобытное, почти дикое… «Столько, сколько потребуется», — сдержанно, почти бесстрастно ответил Тень. — Так не пойдёт, — отрезал парень, поднимаясь с земли и отряхивая со штанов прилипшие травинки и колосья. — Такими темпами я до Мэри никогда не доберусь, а ведь это — единственная моя цель. Плевать, каким я буду Лепреконом — правильным или нет. И плевать, умру ли я, покинув Рэдкил! Главное — найти Мэри! Несколько секунд его отчаянный возглас вибрировал в вечернем воздухе, пока его не поглотил безмятежный шелест трав. Шон стоял, сжимая кулаки, в позе вызова, и сердце его стучало в груди, словно барабан, отбивающий дробь перед битвой. «Ну надо же, — искренне изумился Тень. — Мало того, что ты упрям, так ещё и невероятно, до одури, глуп. Я… не знаю, как достучаться до твоего сознания. Ты не пойми превратно — я прожил в этом мире раз этак в сто дольше, чем ты и твои родители, вместе взятые. Мне доводилось сталкиваться и с тупыми смертными, но, не знаю, с чем это связано, раньше всё было проще и как-то… прозрачнее?». — Что, не привык, когда тебе противоречат? «Не привык сталкиваться с непробиваемой глупостью. Я долго терпел твой нрав. Поверь, я не из числа самых терпеливых сидов. Обычно при первом же возражении я ломаю собеседника, как цыплячью косточку, но для тебя я сделал исключение, ибо лелеял надежду, что в тебе хватит разума не перечить мне. Как оказалось — напрасно: ты туп, как обрубок, и упрям, как ишак. И знаешь что?» — Что? — нахмурился Шон. — Пора это исправить, — прозвучал ответ его же собственными губами. Затем его руки, движимые чужой волей, грубыми, беглыми прикосновениями ощупали его же тело, которое, как он с ужасом осознал, уже не принадлежало ему. Он попытался вскрикнуть, но крик застрял в перехваченном горле. Теперь он ощущал себя не человеком, а крошечной, трепетной искоркой, заточённой внутри сложной и могучей системы. У штурвала стоял не он, а некий Другой. Тот, к кому Шон испытывал глубочайшее отвращение.

***

— Дай тоже погляжу, чё там, — проворчал недовольный Мерти, вырывая из пухлых, неуклюжих рук Байла массивный бинокль в камуфляжной оправе. Прильнув к холодным линзам, он замер на несколько секунд. Его лицо то вытягивалось в маске немого изумления, то сжималось, словно гармошка, отражая внутреннюю борьбу. — Это что вообще такое?! — Не знаю, — пожал плечами Байл. — По-моему, он с кем-то разговаривает. — Думаешь? — Мерти озадаченно закусил губу, после чего отодвинул бинокль. — А мне вот кажется, что он просто рехнулся. Да ты глянь на него! Он же только что говорил со своей рукой. Байл снова пожал плечами — иного ответа Мерти от этого здоровяка и не ожидал. Они пригнулись ниже, подкрадываясь к густым зарослям кустарника, откуда открывался куда более удобный вид на Шона. — Да, я был прав, он точно рехнулся. У него же эта… как её… — Мерти рассеянно постучал ладонью по влажному от волнения лбу. — Ну, давай же, Байл, выручай! Ты ведь медбрат, в конце концов! — Шизофрения? — нехотя предположил Байл. — Точно! Диагноз-то на лицо! Шляется непонятно где, болтает с пустотой. Теперь-то мне всё ясно, Байл. Я-то ломал голову — с чего это шериф так рьяно его покрывает, а на общественные работы таскает лишь нас с тобой? А теперь понял: она специально его бережёт, чтобы власти не упекли бедняжку в дурдом! — Э-э… — Байл озадаченно почесал затылок. — Нет, ты не прав. Шериф ко всем нам относится одинаково. — Нихера! Она души не чает лишь в Шоне, нас же она попросту не замечает, пока не возникнет желание вправить кому-нибудь мозги. Признай, Байл, мы для неё — пустое место. Ничто, — немного уняв ураган эмоций, Мерти снова припал к биноклю и сфокусировал взор на тёмной фигуре Шона, которая теперь не бродила по поляне, словно беспокойный призрак, а замерла на месте, уставившись на собственную ладонь. — Может, она его просто жалеет? Я всегда знал, что Шон не в себе… Ну, ты понимаешь — трудное детство, смерть отца, жизнь с полоумной тёткой хрен знает где, а потом ещё та девчонка бросила на Белтейне. Как тут не свихнуться? — Мерти, — позвал его друг, и лицо его было бледным, как мел. — Пошли отсюда, а? Мне не по себе немного… — Погоди, — отмахнулся тот. — Давай глянем, что он будет делать дальше, — и вновь приник к окулярам. Какое-то время он молча наблюдал, как Шон садится на землю, продолжая эмоциональную беседу с невидимым собеседником, затем встаёт и вдруг… будто растворяется в воздухе. Мерти отодвинул бинокль и тщательно протёр пальцами затуманившиеся глаза. Ему не могло это привидеться, он был абсолютно уверен в своей трезвости. Хотя ночь была поздней… Он снова взглянул в бинокль, медленно обводя взором поляну, подёрнутую сумеречной синевой, но Шона нигде не было. Когда осознание этого наконец достигло его мозга, ладони Мерти мгновенно покрылись липкой влагой. — Ну и что там? — усталый тон Байла вызвал в Мерти прилив резкого, почти яростного испуга. — Не томи. Я замёрз, блин! Замёрз, подумаешь. Этот увалень заботится лишь о собственном комфорте, а до остальных ему и дела нет. Мерти стало тошно. Не такого союзника он хотел бы видеть рядом. Стоило ли вообще делиться с ним увиденным? «Нет, конечно, нет. Оставь это при себе». — Ничего особенного, — проговорил он вслух и тяжело поднялся с земли. — Идём в город. — А как же Шон? — Похер на Шона! Идиотская затея — следить за ним. Зря только время потратили. Пошли лучше… — Мерти попытался хлопнуть друга по плечу, но его пальцы предательски дрожали. — Это… как его… Выпьем! — О! Вот это другое дело!