Зачарованное сердце

Когда на улице раздался глубокий рёв автомобиля, она оторвала голову от влажной подушки и издала короткий, придушенный вскрик. Где-то там, за непроглядной тьмой, спали непробудным сном другие девочки, которые, в отличие от маленькой семилетней Шелли, давно перестали пугаться звуков уличной жизни, будь то разудалое пение старых пьяниц или рычащий, как раненый зверь, мотоциклетный мотор. Да что уж там, даже пролетающий самолёт над самой крышей не мог потревожить этих двух сонь, хотя от такого гулкого шума даже воздух в комнате становился колючим и нервозным. Увы, Шелли не умела спать столь крепко, чтобы не слышать ничего из вышеперечисленного. Возможно, виной тому были её непропорционально крупные и до болезненности чуткие уши, не позволявшие ни единому звуку проскользнуть мимо её внимания. После того жуткого автомобильного рёва Шелли очень долго не могла прийти в себя. Холодный пот мелкими капельками стекал по её бледному личику, даже тёмные волосы от влаги превратились в липкие, тонкие сосульки. Шелли судорожно обняла колени под тоненьким одеялом и уставилась на одинокое пятно лунного света, отпечатавшее на стене призрачный силуэт окна. Шум мотора давно растворился в наступившей тишине, и на смену ему пришло робкое, монотонное стрекотание сверчков. И всё же её маленькое, трепещущее сердечко никак не могло вернуться к прежнему спокойному ритму. И тут вдруг за дверью раздались шаги. Кто-то неспешно поднимался по скрипучей лестнице на второй этаж. Глаза Шелли широко распахнулись, и девочка вжалась в подушку, стараясь стать как можно меньше. Она отчаянно желала, чтобы шаги прекратились, однако те лишь нарастали, становясь с каждым мгновением всё громче и отчётливее. Вскоре прямо за дверью скрипнула старая половица, а затем раздалось металлическое шуршание в замочной скважине. Шелли замерла, затаив дыхание. Её мокрые волосы неприятно щекотали тонкую шею. Она думала о привидении — о страшном существе, чей покой она, должно быть, нарушила своим невольным вскриком, но как только дверь в детскую спальню бесшумно отворилась, вместо призрака или иного чудовища в жёлтом прямоугольнике света показалось улыбчивое, знакомое лицо профессора Орэля. Мягкий коридорный свет ласково ложился на его вытянутое лицо, сплошь изрытое мелкими и глубокими, похожими на трещины, морщинами. Несмотря на полумрак, который всё ещё цепко держал вторую половину его фигуры, Шелли совершенно точно знала, что старик был одет в свой неизменный серый, слегка поношенный костюм, а под пышной седовласой бородой алел тёмно-багровый галстук-бабочка. Профессор Орэль никогда не изменял своей привычной манере и не позволял детям видеть его в каком-либо ином обличье. Честно говоря, Шелли не могла вообразить Орэля в другой одежде, даже если бы очень сильно этого хотела. Недолго постояв в проёме, старик очень осторожно, стараясь не нарушить сон других девочек, направился к кроватке Шелли. Как только он оказался рядом, свет из окна упал на его старческое лицо, и маленькие круглые очки на его горбатом, длинном носу вспыхнули двумя яркими точками. — Я услышал твой крик, — проговорил он тихим, бархатным голосом. — Не стоит притворяться, я слышу твоё дыхание и знаю, что ты не спишь. Шелли неохотно открыла глаза. — Это всё из-за машин, — призналась она с писклявым недовольством. — Они такие… громкие, и я слышу их постоянно. Мне кажется, они уже поселились у меня в голове вместе с другими мыслями! — она похлопала себя по лбу, словно этот жест мог подтвердить её слова. Профессор Орэль взглянул в окно, за которым трепетали от ночного ветра пышные, тёмные лапы сизых елей. Увидеть деревья в этой части Нью-Йорка считалось редкой удачей. Орэль нежно ценил эту упрямую растительность, что продолжала бороться за своё место среди камня и асфальта. — Да, — признался он, оторвавшись от мимолётных размышлений. — Я прекрасно понимаю тебя, дитя моё. — Вряд ли, — нахмурилась Шелли. — Вы же очень старый. Наверное, вы уже давно привыкли ко всем этим звукам. Её слова вызвали у Орэля тихую, глуховатую усмешку. Пододвинув к кровати стул, старик опустился на него. — Ох, дитя, дитя… Когда-то и мне пришлось очень долго привыкать к этому шуму. Можешь не верить, но когда-то он казался мне невыносимым, — профессор взмахнул руками, словно пытаясь развеять невидимую, тяжёлую пелену. Шелли смущённо улыбнулась. — Я никак не мог взять в толк, как люди вообще умудряются существовать в этом… безумии? Но прошли годы… и знаешь что, Шелли? Девочка удивлённо заморгала. Профессор продолжил, и голос его стал тише: — Меня осенило. Звуки этого чудовищного города давно поглотили меня, и я — волей-неволей — стал их частью. И после этого я осознал, что больше не слышу рёва фур и воя мотоциклов. — Это ужасно, — воскликнула Шелли. — Более чем ужасно, — вздохнул Орэль. — Но, увы, такова цена, которую мы платим, чтобы жить в городе среди других. Ты ведь не хочешь расстаться с подругами и отправиться жить в холодный, безлюдный лес? — А взять друзей с собой нельзя? — Сомневаюсь, что они все на это согласятся. — Ну, тогда, — рассудила девочка, сложив маленькие ручки замочком на животе, — мне бы там было очень одиноко. — Помолчав, она спросила: — А вы, сэр? Вы чувствуете себя одиноким? Старик ответил ей нежнейшей улыбкой. — Конечно, нет. Благодаря вам, я… никогда не одинок. Шелли было не впервые слышать столь странные речи от их наставника и уж тем более принимать в них участие. Профессор Орэль слыл в их приюте человеком глубоко старомодным и откровенно чудаковатым. Электронику он постигал с величайшим трудом, компьютеры ненавидел всей душой, а от мысли, что ныне любую проблему — будь то оплата счетов, заказ пищи или покупка билета — можно решить одним лёгким касанием к телефонному стеклу, его охватывала немая ярость. И всё же, несмотря на все свои причуды, дети продолжали любить профессора с трогательной, бескорыстной нежностью. Возможно, именно поэтому начальство не спешило с ним прощаться, хотя всё заведение давно перешло на цифровые технологии, и лишь один Орэль упорно выводил свои заметки на пожелтевших страницах потрёпанного, кожанного журнала. — Постарайся уснуть, мой птенчик, — сказал профессор после недолгого молчания. — Иначе к утру под глазами выступят некрасивые тени. Прямо как у меня, — профессор провёл сухими, исчерченными прожилками пальцами по своему морщинистому лицу. К своему изумлению, Шелли вдруг разглядела, что глаза у старика были довольно крупные, словно кошачьи. — Не могу, — неохотно призналась девочка. — Всё равно не могу, даже когда вы меня просите. Старик тяжело вздохнул. — Что ж, — произнёс он. — Тогда я тебе помогу, но для того, чтобы чудо свершилось, ты должна мне довериться. Закрой, пожалуйста, глазки. Шелли покорно опустила веки. Вскоре она ощутила на своём лице теплоту старческой, шершавой ладони. — Сейчас я уберу руку, и ты уснёшь, — раздался в темноте голос профессора, звучавший успокаивающе и убедительно. — И тебе приснятся дивные, бархатные сны. Уверен, сегодня ты услышишь серебристое пение птиц, что когда-то жили в этих краях. — А где они теперь? — с придыханием спросила Шелли. — Нигде. Они милостиво уступили своё место людям. Но тебя это не должно тревожить. Просто… засыпай. Прежде чем последовать зову Морфея Шелли почувствовала, как по её лицу посыпались крупинки чего-то крохотного и звенящего. Однако открыть глаза она уже была не в силах. Орэль, как и обещал, отнял от девочки ладонь. На её маленьком, веснушчатом личике сверкала крохотная горка волшебного песка, а сама Шелли уже спала безмятежным, глубоким сном. Некоторое время старик просидел у её кровати, а затем поднялся и бесшумно удалился из комнаты. Свою задачу он как всегда выполнил безупречно. Убаюкивание беспокойных детей придавало ему много сил. Более того, если бы кому-то довелось увидеть Орэля той ночью, он поразился бы внезапным переменам в облике всеми почитаемого профессора. Орэль внезапно стал выглядеть заметно моложе своих истинных семидесяти шести (или, быть может, восьмидесяти шести — никто не вёл точного счёта) лет. Его густая, седая борода обрела тёмные, упругие завитки, на лице сгладились глубокие морщины, тело наполнилось мышечной силой, а нос… нос, до того страшно крупный и уродливый, стал чуть менее уродливым. Орэль намеревался отправиться домой, дабы погрузиться в чтение любимого романа, ибо сегодняшняя «охота» была завершена. Однако едва он сделал несколько шагов к выходу, как ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Он отреагировал тут же, посмотрев в ту сторону, откуда, как ему казалось, шла эта подлая слежка. Между высокими окнами, выходящими во внутренний двор приюта, замерла высокая фигура, облачённая в длинный тёмный плащ, полы которого едва касались начищенного до розового блеска кафеля. На охранника или садовника незнакомец нисколько не походил. — Здесь не дозволено находиться посторонним! Поняв, что его обнаружили, незнакомец направился прямиком к профессору — плавно, беззвучно, словно скользя по воздуху. — Эм… Сэр? Незнакомец продолжал приближаться. Орэль не понимал, что это означает, и потому на всякий случай запустил руку под свой серый пиджачок, нащупав там мешочек с магическим песком. — Если вы сию же минуту не назовётесь, я буду вынужден вызвать охрану! Немедленно остановитесь и сбросьте капюшон! Но незнакомец не замедлял шага, и капюшон, разумеется, снимать не собирался. Полы его длинного плаща яростно взметались при каждом стремительном движении. Орэль не мог понять, что происходит. Неужели его раскрыли? Тысячелетия существования научили многому, в том числе и предельной осторожности, и он всегда следовал этому правилу. Любое неосторожное слово, любой косой взгляд в его сторону вызывали в старике глухую, жгучую тревогу. «Бежать! — вопило его взволнованное внутреннее «я». — Нужно бежать отсюда, не щадя старых ног! Если не убежишь, они сдерут с тебя кожу, как с дикого зверя! Они сделают из твоих костей погремушку, а голову выставят в гостиной, словно охотничий трофей! Беги, если жизнь тебе дорога!» Ни одно живое существо на этой планете не желало становиться чьим-то трофеем, и Орэль не был исключением. Когда незнакомец оказался в опасной близости (ещё пара шагов — и они столкнулись бы лицом к лицу), Орэль выдернул руку из кармана и швырнул в него щепотку золотого песка. Едва разжав одеревеневшие пальцы, он рванул к выходу, проклиная в душе своё древнее, почти непригодное для стремительного бега тело: суставы отзывались противным хрустом, спина ныла тупой болью, а во рту вдруг стало невыносимо сухо, как в знойной пустыне. Пробежав несколько метров по слабо освещённому коридору, профессор в изнеможении прислонился к стене, усеянной детскими рисунками. Сдаваться он не собирался. Жажда жизни и вкус свободы были слишком яркими, слишком соблазнительными, чтобы отречься от них. Продолжая опираться о прохладную стену, Орэль кое-как добрел до лестницы. За собой он не слышал шагов и в глубине души лелеял надежду, что волшебный песок подействовал. Как иначе? Ведь это было могущественное, древнее заклинание, перед которым любой современный компьютер казался жалкой игрушкой. Теперь же надо было вызвать полицию. Орэль с трудом вытащил из кармана кнопочный телефон и попытался дрожащими, непослушными пальцами набрать «911». Силы не спешили возвращаться в его одряхлевшее тело — дети, видимо, спали недостаточно крепко и не давали хорошей подпитки. Возможно, кто-то из них тайком читал под одеялом или обмазывал пастой соседа… Проклятая машинка с кучей кнопок опять отказывалась работать как надо! С пятой попытки ему наконец удалось услышать в трубке заветный гудок. — Служба 911, слушаю вас, — раздался вскоре безразличный женский голос. Орэль уже раскрыл рот, чтобы подробно описать незнакомца, который, как он полагал, лежал сейчас без сознания где-то позади, но вдруг его прервал странный, шелестящий звук. Старик медленно обернулся и замер, отказываясь верить собственным глазам. Незнакомец в плаще бодро стряхнул со своих широких плеч золотые крупицы песка (того самого сильнейшего проклятия!), а затем перехватил изумленный взор старика. Рот Орэля открылся в немом крике. Невозможно… Песок всегда действовал безотказно. — Кто ты такой? — услышал он собственный скрипучий голос, после чего в его горле возник сухой ком. Его напугали глаза. Дело в том, что вместо глаз незнакомца на него смотрели две огромные чёрные лупы, и в их отражениях Орэль увидел самого себя — маленького, сухого и до смерти напуганного старичка, пытающегося вызвать помощь по телефону. Лишь позже он понял, что это были глаза противогаза. Но пока что его ум был занят паникой. Профессор дал волю ногам и ринулся прочь от фигуры в чёрном плаще. Он торопился так отчаянно, что не спустился, а слетел по ступеням вниз, словно выпущенная из пращи пуля. При такой скорости падение должно было быть жестоким и опасным, Орэль вполне мог сломать обе ноги, но, видимо, в эту ночь фортуна была к нему благосклонна — от падения старик отделался лишь лёгкой, едва заметной хромотой и сосущей под ложечкой дрожью. Он метался из комнаты в комнату, отчаянно пытаясь выносить хоть какой-то спасительный план. Куда теперь податься? Где укрыться? Тот жуткий человек в противогазе преследовал его уверенно, будто знал Орэля всю его долгую, извилистую жизнь. От такого противника нельзя было просто забиться в чулан. Требовалось нечто совершенно непредсказуемое… Орэль направился в спальню воспитателей, которые, если верить общему графику, сейчас готовились ко сну. Ему нужно было почерпать ещё немного энергии… совсем капельку. Без неё никакая игра не стоила свеч. Он распахнул дверь с позолоченной табличкой и почти кубарем ввалился в слабо освещённую, тесную спальню. Три кровати стояли в строгом порядке, вокруг них и под ними вальяжно валялась одежда, а воздух был густо пропитан запахом сваренного кофе. Старик жадно простёр руки к спящей троице воспитателей и закатил глаза. Это должно было сработать, хоть он и имел дело со взрослыми… но всё же должно было получиться… Ведь в любом взрослом человеке таился маленький ребёнок. Нужно было лишь хорошенько растормошить этого ребёнка и заставить его выглянуть наружу! Вскоре он ощутил прилив знакомого, согревающего тепла — сила сновидений начала сочиться из зарытых в одеяла лохматых голов и вливаться в его жилы, смешиваясь с кровью. Боль в ноге мгновенно испарилась, мышцы на руках и ногах обрели приятную упругость и ощущение безграничного могущества, дыхание выровнялось, пульс замедлился, а голова очистилась от липкой тревоги. Орэль больше не был тем седовласым, хрупким старцем, каким представал перед детьми и коллегами. Теперь это был вполне крепкий мужчина лет сорока, с густой и чёрной, как воронье крыло, бородой. Орэль развернулся и сжал руки в мощные кулаки, готовясь наконец встретиться с незваным врагом лицом к лицу. Как он и предполагал, человек в противогазе уже ожидал его в дверном проёме, не делая ни малейшей попытки напасть. Неужели… неужели он ждал, когда Орэль завершит свой ритуал и помолодеет? «Либо он невероятно благороден, либо безнадёжно глуп. Не знаю даже, что в данном случае хуже…», — пронеслось в сознании профессора. Тем временем незнакомец просунул руку под складки плаща и извлёк оттуда нечто небольшое, с множеством разноцветных, причудливо переплетённых углов. Это был ловец снов, собранный из шерстяных нитей в единый, почти гипнотический узор. Орэль судорожно сглотнул, поняв, чем неминуемо закончится эта погоня. Он вытянул вперёд руку и приготовился к атаке. — Тебе не удастся заточить меня в эту мухоловку, — произнёс он своим новым, бархатным голосом. — Никому не удавалось, и тебе тоже не удастся. — Разве? — раздался голос из-под кожаной маски. — Мне кажется, у меня уже получилось. Орэль непонимающе заморгал. Что значит «получилось»? Тем временем незнакомец стянул с лица противогаз. — Меня зовут Альфред Джонс, — представился юноша с большими небесно-голубыми глазами. — И, пожалуйста, посмотрите вниз. Не то чтобы Орэль горел желанием следовать советам незнакомца, однако что-то заставило его рефлекторно опустить взгляд. Он так и не понял, что это было за чувство… Возможно, его сразила открытая, почти дружеская улыбка? Обычно охотники на нечисть никогда не проявляли к нему подобного уважения и уж тем более не обращались на «вы». Но оставим душевные терзания Орэля и вернёмся к тому, что заставило несчастного бывшего старца вскрикнуть и мгновенно побледнеть. Дело в том, что его изящные лиловые туфли стояли прямо в центре сложного рисунка, начертанного белым мелом на дощатом полу. — Прошу прощения, надеюсь, моё кошмарное неумение рисовать не повредило точности руны. Не хотелось бы ударить лицом в грязь перед вами. Голос Альфреда звучал спокойно и даже безмятежно, и если бы Орэль не был парализован ужасом, он был бы покорён этим приятным тоном. — Вы не посмеете! — проскрипел Орэль и словно съёжился. Он уже чувствовал, как криво нарисованные линии начали свою чёрную работу, бесцеремонно вторгаясь в его тело. Он снова становился меньше, суше, его облик терял человеческие черты, как это было сотни лет назад. Длинный нос вытянулся, постепенно чернея и заостряясь, пока окончательно не превратился в хищный птичий клюв, а глаза сделались маленькими, бледными и лишёнными разума. Не прошло и пары секунд, как профессор Орэль превратился в огромную, плешивую птицу, которой оставалось жить не больше пары часов. Если бы Альфред не знал, что творит, он мог бы содрогнуться от столь кардинального превращения, однако при виде угасающего уродливого тела, некогда бывшего человеком, его лицо не дрогнуло. Наклонившись к несчастному существу, он ткнул в клюв профессора ловцом снов. — Это ваш последний шанс, — сказал Альфред, понизив голос, будто их мог кто-то подслушать. Хотя осторожность была излишней — благодаря магии профессора взрослые спали настолько крепко, что даже марш оркестра не смог бы их разбудить. — Если вы не войдёте сюда добровольно, мне придётся оставить вас в таком виде. Представьте только, как отреагируют дети, когда увидят вас утром. А взрослые? Вы рискуете либо умереть, либо оказаться в контактном зоопарке, либо стать объектом экспериментов под эгидой ООН. Подумайте, Орэль, и сделайте правильный выбор. Существо, которое шестьдесят три года назад назвалось Орэлем, пристально посмотрело в голубые, бездонные глаза юноши. Его молчание длилось минуту, но казалась вечностью. Орэль был невероятно стар. Конечно, ему не довелось узреть сотворение Вселенной и эпоху высоких, неразумных существ, которых люди с трепетом называют «динозаврами», но у него имелся свой, немалый опыт. До Альфреда Джонса его навещали и сектанты, и сатанисты, даже с друидами ему приходилось неохотно вступать в контакт. На фоне всех этих фанатиков, вооружённых до зубов и слепо верящих в свои догмы, Альфред казался простым молокососом. Пойти за этим юношей означало ввязаться в очередное нежеланное приключение, а Орэль, будучи повелителем снов, королём покоя и вождём тишины, подобные развлечения не жаловал. Также ему предстояло попрощаться с детьми, которых он любил всем сердцем, которого, к сожалению не имел, а вот этот факт уже навевал тоску. Как же так? Кто же, как не дети-сироты, будет кормить его своими сновидениями? Если бы Орэль умел в этом облике плакать, то слезы уже давно бы брызнули из его глаз. Но вместо этого он вновь взглянул на Альфреда, глубоко — по-птичьи — вздохнул и потянулся сальными перьями к разноцветным нитям. Превращение длилось всего секунду, после чего Альфред мог с лёгкой улыбкой наблюдать новую, золотистую нить в узоре своего ловца. — Что ж, — сказал он, убирая ловец снов во внутренний карман плаща — благо, тот был достаточно просторным для подобных вещей. — Вышло даже проще, чем я думал.

***

Где-то в каменной глубине стен тихо затрещало электричество. Раскрыв глаза, Орэль принялся оценивать обстановку медленно, сквозь влажную пелену тяжёлого забытья. Его окружал слепяще-белый кафель, а с потолка лился жёсткий, неестественный свет. Затем он перевёл взгляд на свои привязанные к холодным подлокотникам руки и опечалился, обнаружив уже знакомые сухие культи, покрытые чёрными родинками и глубокими, древними морщинами. В стерильном воздухе витал едкий запах медицинского спирта и… чего-то кислого? Лимона? — Ой, простите, — парень, назвавшийся при их первой встрече Альфредом, поспешил убрать чашку подальше от ненасытного взгляда существа. — Вы…э-э… любите чай? — Я не нуждаюсь в чае, — монотонно ответил Орэль, прижавшись седым затылком к железной спинке стула. — Гм. Ну да, логично, — пожав плечами, Альфред присел за единственный стол, расположенный напротив прозрачной стены камеры. — Ведь существа вашей природы предпочитают простой еде что-то более… экзотическое. Например, детские глаза. — Ах, — простонал Орэль, и в этом звуке пробежала тень чего-то невозвратно утраченного — целая буря призрачных, сладких и в то же время невыносимо горьких воспоминаний. Его взор увлажнился. — Я… уже давно этим всем не занимаюсь, юноша. — Что ж так? Променяли глаза на детские сны? Орэль резко склонил голову и с немым любопытством уставился на своего похитителя. Альфред больше не носил чёрный, развевающийся плащ, сменив его на белую, мягкую кофту, бордовые брюки и очки в тонкой, изысканно-золотистой оправе. В этом новом обличье он напоминал заурядного столичного клерка — существа столь же понятного, сколь и скучного. — Зачем вы поймали меня? — прямо спросил Орэль, вспоминая о своих тощих запястьях, заключённых в наручники. — Разве я кому-то мешал своим… существованием? — О, нет, нет, — Альфред в нервной спешке развёл руками. — Вы вовсе никому не мешали. Нет, на самом деле… Договорить ему не удалось — в гулкой тишине помещения вдруг раздался звонок. Смущённо извинившись, парень вынул из кармана мобильник. — Да? Ты уже приехала? — Альфред резко вскочил с места. — Как быстро… Нет, это хорошо, даже очень! З-замечательно! Сейчас я поднимусь. Выключив аппарат, Альфред обратился к ничего не понимающему Орэлю с виноватой улыбкой: — Извините, профессор, моя девушка вернулась домой. Мне… э-э… нужно её встретить! Сообщив эту нелепую новость, он стремительно покинул комнату, оставив Орэля наедине с его тягучими, одинокими мыслями. — Как будто я куда-то тороплюсь, — фыркнул старик в ледяную пустоту.

***

Мэри переступила порог прихожей и сбросила с плеч тяжёлый, пыльный рюкзак. Вот он, дом, милый и утомительно-знакомый. Её встретили нежно-клубничные обои, сладковатый запах благовоний, мерный гул города, доносящийся с открытого нараспашку балкона… Казалось, будто она и не покидала этих стен — будто её долгое отсутствие было лишь мимолётным сном. — Ну, здравствуй, моя блудная дочь, — раздавшийся за её спиной голос показался ей немного насмешливым. Впрочем, Альфред всегда был таким… не до конца серьёзным. — Честно говоря, я думал, что ты приедешь завтра. Отменил на завтра уйму встреч, чтобы встретить тебя в аэропорту. — Извини, — буркнула девушка, стряхивая с себя кожаную куртку. — Но меня не прельщают привокзальные ночлежки. Ты в курсе, что у них в белье обитает всякая мелкая, отвратительная живность? — Ой, я тебя умоляю, — Альфред лениво оттолкнулся от стены и приблизился, чтобы чмокнуть Мэри в слегка потрескавшиеся от ветра губы. — Думаешь, в нашей постели обитает меньше живности? — Не неси ерунду! Нашу постель убирают каждый день! А ты… ты сегодня по лесу бегал, что ли? — Мэри поспешила сменить тему и указала пальцем в чёрные, влажные комья земли, которые тянулись от входной двери к мужским ботинкам, небрежно брошенным на коврик с надписью «Пожалуйста, уходите» (ещё одна чёртова шутка). — Почти, — Альфред слегка замялся. — Если что, я не стану сейчас это отмывать. — А я и не настаиваю, любимая. Закончив возмущаться, Мэри с облегчением опустилась на пуфик и стянула с ног кроссовки. Спустя несколько секунд тяжёлого молчания она невольно заметила, как её парень пристально разглядывает её обувь — изучающе, почти хищно, словно желая испепелить взглядом их натуральную белую кожу. — Что? — не выдержала она. — Они не похожи на «Найк», — без тени улыбки ответил Альфред. Не дождавшись внятного ответа, он присел на корточки, взял в руки один кроссовок и покрутил его перед собой, как некую странную диковину. — Что это такое, господи? — Не твоё дело! — внезапно вспыхнула Мэри. Она резко поднялась и грубо вырвала кроссовок из его пальцев. На мгновение в её болотисто-зелёном взгляде вспыхнуло нечто яркое, ядовитое — но тут же угасло, растворившись в густой тине. Пока Альфред пытался понять, что увидел в то мгновение, Мэри снова стала холодной и отстранённой. — Эм. Прости. То есть… это моя временная обувь. Старые кроссовки порвались во время прогулки, да так сильно, что их уже нельзя было починить. — Ты не думай, что я хочу тебя высмеять, — осторожно заявил Альфред. — Просто мне казалось, что тебе нравится что-то более известное и… современное. Где ты их отыскала вообще? Мэри коротко посмотрела на вышитые рукой тонкие узоры на белой, чуть запыленной коже и… швырнула кроссовки на пол с таким отвращённым видом, словно они вызвали в ней настоящую неприязнь. — В Рэдкиле, прямо накануне Белтейна. Если хочешь, отнеси их на помойку. Свою задачу они выполнили. Альфред издал странный звук — не то короткий кашель, не то сдавленный смешок. — С тобой всё хорошо? — тихо уточнил он, когда Мэри уже вальяжной походкой отправилась на кухню, чтобы исчезнуть там в ледяном свете открытого холодильника. — Да. Лучше не бывает, — отозвалась та, достав откуда-то из сырых закромов огромную пластиковую бутылку с молоком. — Просто я немного устала. Мне пришлось объездить почти всю Ирландию, навестить кучу сонных деревень, поговорить с людьми разного возраста, пола и общественного положения, и даже с кем-то из них завести что-то вроде дружбы, — на последнем слове девушка изобразила воздушные кавычки и болезненно поморщилась, будто проглотив целый лимон. — Я не люблю дружить с людьми… — Знаю, — Альфред передал ей чистый стакан. — Мне доподлинно известно, что ты, мягко говоря, не самый коммуникабельный человек на этой зелёной планете. Но что уж тут поделать? Мы честно с тобой голосовали, и жребий пал именно на тебя. Ты отлично знала правила. И торжественно обещала им следовать. Это… — он нарочито прокашлялся. — Это не та работа, при которой ты имеешь моральное право жаловаться. Приняв от него стакан, Мэри с глухим стуком захлопнула дверцу холодильника. — Иногда ты ведёшь себя, как вылитый отец, — она налила себе немного молока, но так и не решилась его выпить. Усталость давила на плечи свинцовой тяжестью, а в ушах шумел водопад. Её уже несколько дней до тошноты, до звёзд в глазах терзала страшная мигрень. И всё началось после Рэдкила, после этой богом забытой помойки! Как будто ирландский городишко нарочно проклял её, оставив на ней своё невидимое, липкое клеймо. «Глупости, конечно, — пыталась она себя утешить в редкие минуты прояснения. — Город не способен проклясть. Просто так чудесно совпало, что я уехала оттуда и у меня тут же начала болеть голова». Погружённая в эти мрачные размышления, она вдруг почувствовала на своём плече робкое, неуверенное прикосновение. Альфред, хоть и был скуп на нежности, но порой — даже такой едкий вредина, как он — нуждался в простом человеческом внимании. — Прости, что донимаю тебя вопросами, но… — он уткнулся носом в её шею, вдыхая запах её кожи и небрежно нанесённых ежевичных духов. — С тобой точно всё в порядке? Ты выглядишь так, будто тебя огрели лопатой. — На себя бы посмотрел, — буркнула девушка, не открывая глаз. — Со мной всё прекрасно, а вот с нашей миссией… С ней засада. Альфред замер, и его пальцы слегка сжали её плечо. — В каком смысле? — В прямом, — Мэри вывернулась из его объятий, чтобы повернуться к нему лицом. Её взгляд был ясным и холодным. — Ни в одном из посещённых мной городов я не обнаружила ни малейшего намёка на сверхъестественное. Никакой магии, никаких гномов, фей, гоблинов, домовых эльфов и прочей сказочной мишуры. Зато меня чуть не загрызли одичавшие псы на просёлочной дороге, которая вела в аэропорт. Благо, я сидела на мотоцикле… — Хочешь сказать, что мой супер-радар дал сбой? — Альфред вдруг побелел, будто откровение Мэри поразило его в самое сердце. — Ты проверила все точки, которые я отметил на карте? — Ты сомневаешься во мне? Альфред посмотрел на Мэри с вымученным прищуром, и та постаралась ответить ему тем же. Раньше им часто доводилось играть в эти немые гляделки — это было одним из немногих занятий, которые они умели разделять. К тому же, их взгляды зачастую оказывались в тысячу раз красноречивее любых затяжных диалогов, неловких объятий, сухих поцелуев… — Хочешь, я сделаю тебе массаж? — вдруг сдался Альфред, моргнув первым. — Ступни? Плечи? Или что-то более… интимное? Девушка ответила ему кривой усмешкой. — Пошли со мной в душ. А там по ходу дела разберёмся, в каком массаже я нуждаюсь сильнее всего. Альфред пристально вгляделся в её глаза, которые горели неспокойной, болотистой зеленью. Его не покидало смутное, но упорное ощущение, будто во всей этой сцене, в каждом их слове и в каждом прикосновении таился тонкий, почти неосязаемый обман. Как будто что-то шло не так — чуть-чуть, едва заметно, но безвозвратно. Вся проблема, конечно, крылась в Мэри. Её взгляд казался более отчуждённым и равнодушным, чем обычно, а голос… Альфред резко потряс головой, пытаясь стряхнуть навязчивые сомнения. «Тебе кажется, старина. Ты просто слишком давно её не видел, ты соскучился…» Не отводя от Альфреда глаз, Мэри стянула с себя футболку и бросила её на пол. Альфред проследил за этим жестом. Поняв, что от него ждут ответной любезности, он взялся за свои брюки.

***

Серебристые, тяжёлые капли звенели, врезаясь в белоснежный, отполированный кафель, в насыщенном воздухе блуждали густые клубы горячего пара. В висках же, упрямо и назойливо, продолжала пульсировать та же глухая, знакомая боль. Мэри опустила взгляд на свои руки — слегка распухшие от влаги, отливающие перламутром. Они продолжали мелко, предательски дрожать, хотя, казалось бы, с чего бы теперь? Альфред бережно, почти робко обнимал её хрупкие плечи, и порою его горячие, удивительно мягкие губы касались её мокрой шеи. Его ласка оставалась таким редким, почти мимолётным явлением, что даже спустя долгие годы отношений Мэри так и не смогла к ней притерпеться. Как только он целовал её, она невольно вздрагивала от внезапности, а когда его пальцы с неловкой любовью касались обнажённого тела, по её коже пробегали мурашки. Каждое его прикосновение дарило ей настолько сильные, настолько острые и почти болезненные ощущения, что она готова была разрыдаться от этого безумного и всегда нежданного порыва. Она отчаянно желала бы к ним привыкнуть, чтобы наслаждение растянулось, стало глубоким и томным, но, увы, ничего не выходило. Альфред, сам того не ведая, не позволял ей привыкнуть. Вечно не хватало запала, дыхания, той самой искры. Едва ему удавалось разжечь в её теле пламя, как тот же огонь мгновенно угасал в нём самом — будто их души были двумя разными, несмешивающимися стихиями, которым просто не суждено было слиться в едином чувстве. Страдали ли они от этой странной, почти кошмарной несовместимости? Ну… Лишь отчасти, и то по-разному. Альфред не видел — или не желал видеть — в их союзе никаких изъянов. Его вполне удовлетворяли эти короткие, редкие любовные вспышки, после которых наступала привычная тишина. Что же касается Мэри… Она прилагала все мыслимые усилия, лишь бы он не заметил её грустно поджатых губ и не прочёл в её глазах того, что могло бы его расстроить.

***

Орэль с болезненной внимательностью вглядывался в своё мутное, расплывчатое отражение на гладком стекле камеры. Его ужасно, до физической тошноты раздражало это старческое тело, в котором тлела тоска по давно утраченной молодости. А ведь когда-то он был изворотливым, кровожадным монстром, который тайно пробирался в распахнутые окна детских спален и настигал тех, кто безмятежно спал в своих постельках. Ему не нужны были их хрупкие тела — лишь влажные, блестящие глазные яблоки. Забрав у ребёнка желанную добычу, он аккуратно укладывал поникшее тельце обратно в кроватку, разглаживал помятое одеяло и бесшумно улетал навстречу бледной луне — единственной безмолвной свидетельнице его ночных преступлений. Но со временем люди стали прозревать в смерти своих чад зловещую логику. Один дотошный и донельзя умный немец прозвал Орэля Песочным человеком и соизволил даже написать про него короткую, но невероятно скучную историю, которая, тем не менее, сыскала бешеную популярность не только в Германии, но и далеко за её пределами. Вскоре его тихие расправы над младенцами стали недопустимой роскошью. Бежав от разгневанного люда, Орэль сменил имя, внешность, сочинил новое, правдоподобное досье, придумал себе безупречное резюме и, собрав всё это бумажное добро в свой потёртый чёрный чемоданчик, отправился на поиски места, где его никто не мог узнать. В те смутные времена большинство волшебных существ стремилось покинуть старую Европу с её вечными интригами, устаревшими правилами и ярым, удушающим консерватизмом. Всех их, в том числе и Орэля, неудержимо манили новизна и безбрежный простор Новых земель, что простилались за большим океаном. Несколько недель, прожитых в бескрайней водной глади, были несказанно мучительны. Орэль бредил от голода и морской болезни, его сознание плыло и мутилось. Колени дрожали, кожа покрывалась ледяным, липким потом, а желудок урчал, ворочаясь в тощем животе, словно страдающее бессонницей существо. Он требовал пищи, требовал хотя бы маленькую щепотку сил. Орэль старел уже так стремительно, что люди начинали инстинктивно избегать его компании. Однажды какая-то напудренная дама даже воскликнула, столкнувшись с ним возле входа в столовую: — О, мой бог, да кому вообще на Новых землях сдалась эта дряхлая, страшная мумия? После её наглого высказывания Орэль обезумел окончательно. Он усыпил женщину взмахом своего длинного изумрудного рукава и принялся остервенело пожирать её большие, прекрасные, покрытые алой сеточкой нервов, карие глаза. Насытившись до отвала, он в спешке выволок бездыханное тело на пустынную палубу (попутно, разумеется, позаботившись о том, чтобы ни одна живая душа не стала свидетелем преступления) и сбросил его в тёмные, бездонные воды. Он совсем не гордился своим поступком, но голод был сильным противником, которого невозможно было просто запереть на ключ и благополучно забыть до утра. Вскоре он даже попытался настроить себя на позитивный лад. Мол, и что с того, что он не смог удержаться и убил ту глупую женщину? Для нового мира ему всё равно понадобились бы силы, а откуда, как не из людей, ему оставалось их черпать? Обычная еда — пресный хлеб, да безвкусное мясо — совсем не пробуждала в нём ни малейшего аппетита. Он, подобно вампиру из пошлых сказок, не чувствовал в простой пище никакого вкуса. Погружённый в воспоминания, Орэль лениво растянулся на неудобном кресле. Подвал Альфреда Джонса пребывал в каком-то особенном вакууме. Непонятно, миновал ли давно час, а, может, целых два. А вдруг прошла всего одна мучительная минута? Даже волшебное существо оказалось бессильно перед такой неприятной материей, как «терпение». Ведь оно требовало преодоления скуки, а скука, как назло, всегда оказывалась слишком большой и тяжёлой заразой. Она представлялась Орэлю бесконечной кирпичной стеной, через которую невозможно было ни перелезть, ни перепрыгнуть, ибо её концы терялись где-то высоко в небе. Вскоре Орэль окончательно понял, что сидение на одном месте было придумано не для его натуры. Легко взмахнув руками, он тотчас избавил себя от холодных железных кандалов и поднялся на ноги. Вот, теперь он чувствовал себя лучше. Неизмеримо лучше. Прежде чем покинуть клетку, старик поднял глаза и окинул взглядом две камеры, которые зияли с двух сторон и безжалостно фиксировали каждое движение пленника. Потребовалось лишь слегка махнуть рукой — и эти примитивные игрушки мгновенно рухнули к его ногам, разбившись и оставив после себя лишь аккуратную горку золотого, переливающегося песка. Это зрелище развеселило Орэля. Давненько ему не доводилось пользоваться своими силами в таком почти игривом жанре. Теперь на его пути стояло лишь одно препятствие — огромная стеклянная стена, подсвеченная сотнями маленьких, холодных лампочек. Орэль деловито засучил рукава пиджака и сделал широкий, решительный шаг вперёд. Тот фокус, который он намеревался исполнить, уже не раз помогал ему беззвучно проникнуть в чужое жилище. Профессор Орэль глубоко уважал тишину, ибо она дарила людям иллюзию покоя и умиротворения, а ему — богатое пиршество. Старик закрыл глаза, мысленно представил, как гладкое стекло бесшумно разделяется на два идеальных прямоугольника и распахивается перед ним, подобно парадным дверям, и начертал в воздухе магическую руну. С замиранием сердца он ожидал, что древняя магия мгновенно откликнется на его отчаянный зов, как это происходило всегда. Однако… На этот раз ничего не случилось. Орэль прождал возле стекла примерно минуту, надеясь, что на его непроницаемой поверхности проступит хотя бы мелкая трещина, но стекло отвечало ему издевательской непоколебимостью. Орэль даже удивлённо поднял свои седые брови. Никогда ещё чары не давали такой оглушительной осечки. Разумеется, не все заклинания выходили безупречно, но они хотя бы были ощутимы: либо они начинали по-особенному звенеть воздухе, либо согревать кончики пальцев. Иными словами, Орэль всегда чувствовал их силу, знал, что совершает свои крохотные ритуалы не впустую. А тут… тут он не чувствовал ничего, кроме внезапного и жгучего стыда, который резко, как удар хлыста, обжёг его лысеющий затылок. Что же он сделал не так? Может, руки вытянул недостаточно изящно или принял позу, лишённую прежней магической грации? В волшебстве, как и в любом тонком ремесле, первостепенны опыт и внимание к деталям. Старик вновь принял твёрдую стойку и повторил тот же жест, но на сей раз более медленный, выверенный до миллиметра, насколько позволяла его скованная поза. Однако даже после этой тщательной попытки стекло не дрогнуло, не ответило ни малейшей вибрацией на нахлынувшую силу. Орэль опустил руки и выругался немецким проклятием. Между прочим, все эти, как говорят люди, «пляски с бубном» тоже оставляли после себя тяжёлый отпечаток. Орэль явственно ощутил, как у него подкосились ноги, а кожа на руках будто натянулась и покрылась новыми, глубокими морщинами. Сила постепенно покидала его плоть, сочилась сквозь пальцы, как мелкий, неудержимый песок. Ледяное сосредоточение в одно мгновение сменилось жгучим гневом. Орэль не помнил, как метнулся к стулу и поднял его над своей головой, вцепившись в длинные, тонкие ножки. Также он не помнил, как, издавая хриплый клич отчаяния, обрушил его на ненавистное стекло. Он помнил лишь, как на месте удара вместо ожидаемой паутины трещин возникла лишь слабая, мгновенно угасшая рябь, похожая на всплеск воды в водоёме. Орэль опустил стул к ногам. Он был уверен в том, что это проклятое стекло издевается над ним и даже смеётся, наслаждаясь его беспомощностью. Словно его бесконечно забавляла слабость дряхлого старика. А тем временем по ту сторону прозрачной преграды Альфред Джонс-младший восхищённо хлопал в ладоши, наслаждаясь разыгравшимся в камере невольным представлением. Он был облачён в яркий халат, раскрашенный под американский флаг, а его волосы, тщательно собранные назад, блестели под светом ламп жирным блеском, словно их обильно смазали дорогим маслом. — Браво, — откликнулся он, уловив на себе взгляд пленника. — Забавно, но каждый, кто оказывался в этой камере, непременно пытался метнуть стул в стекло. Наверное, мне стоит поменять мебель на что-то менее провоцирующее. — Кто ты такой? — не сводя с Альфреда тяжёлого взгляда, хрипло спросил старик. — Что, шутки в сторону? — Альфред встрепенулся, и яркая улыбка начала меркнуть в его устах. — Ну… ну, хорошо, так и быть, из уважения к вашим сединам я поведаю кое-что о себе. Но вот с чего начать — не знаю, — он присел на краешек массивного рабочего стола и задумчиво почесал гладко выбритый подбородок. — Столько всего в голове ютится… Порою сам диву даюсь, откуда у моего мозга находятся силы переваривать весь этот винегрет? А ведь мне ещё даже нет тридцати! Вот вы, Орэль, как вообще существуете со всем этим? Мне даже страшно представить, сколько в вашем мозгу таится древних знаний… Орэль метнул в Альфреда щепотку песка, но золотистые крупицы лишь слабо чиркнули по непробиваемой поверхности. Альфред сделал вид, что не заметил столь жалкого и беспомощного покушения. — Орэль, — сказал он, — вы слышали когда-нибудь о Фреде Джонсе-старшем? Орэль не стал радовать парня ответом. Его кожа казалась мертвенно-бледной, и под ней проступали синие, извилистые реки вен. — Ладно. Не стану вас томить. Этот человек был моим отцом. К сожалению, он уже давно мёртв. Что, неужели вам интересно, как он умер? — Альфред изобразил наигранное удивление, хотя Орэль не проронил ни звука. — О, нет-нет, он умер не своей смертью. Его протаранила машина, когда он ехал на встречу с важными европейскими гостями, — Альфред вальяжно поправил на переносице очки. — А про Артура Кёркленда вы слышали? Он был лучшим другом нашей семьи. Они вместе вели одно дело, словно два родных, неразлучных брата. А знаете ли вы, в чём именно заключался их скромный бизнес? От гнетущего молчания Орэля начинало противно давить в висках. — Они были ведьмоловами, — продолжил Альфред. — Представляете себе? Ведьмолов в двадцать первом веке… Что он вообще может из себя представлять? Джонс-младший поднялся со стола и подошёл вплотную к стеклу. Если бы не эта прозрачная преграда, он бы ощутил на своём лице медленное, горячее и звериное дыхание волшебного монстра. — Нет, они вовсе не отлавливали ведьм… По крайней мере, не тех жалких дилетанток, что устраивали спиритические сеансы в своих душных гостиных, о нет. Их интересовали куда менее… приземлённые существа. Существа, обладающие силой, совершенно неподвластной нам, простым смертным. На мгновение замолчав, Альфред взглянул на своего пленника с кривой, победной ухмылкой, а затем отстранился. Его движения были размеренными. Он был хозяином положения, и ему всё было дозволено. — Поначалу ведьмоловы, конечно, их убивали. Признаюсь, за это я их осуждаю. Убивать существ, которые лишь немного отличаются от твоего вида — метод крайне грубый и негуманный. С другой стороны, я понимаю, какой титанический труд они проделали, сколько провели неудачных, абсурдных экспериментов, сколько потратили денег, крови и отчаянных слёз на то, чтобы построить эту чудесную камеру и составить целый трактат о способах поиска волшебного зверя, и поэтому не испытываю к ним ненависти. Да что уж темнить — я преклоняюсь перед их работой. Они совершили поистине невозможное! — Ты убьёшь меня? — в скрипучем голосе Орэля не ощущалось ни страха, ни тоски, лишь плоская, безразличная обречённость. — Что… Нет! — Альфред вспыхнул, как спичка. — Накопленных моим отцом и Артуром Кёрклендом знаний хватит с лихвой на то, чтобы выполнить свою задачу и не причинить вреда. — Твою задачу? — уточнил старик. — Мою задачу. Семейную задачу, — Альфред поспешил вернуться за свой стол. — Вы, господин Песочный Человек, Орэль… Неважно, как вас зовут в действительности! Вы обладаете одной вещью, которая сводит меня с ума. Если вы не станете препятствовать, то я, даю слово скаута, — парень торжественно приложил ладонь к тому месту, где билось его взволнованное сердце, — что не лишу вас жизни. Я понимаю, что вы, скорее всего, презираете саму мысль о доверии. Я не осуждаю вас, сэр. Мы с вами даже в чём-то похожи. — Что тебе от меня нужно? — резко прервал его Орэль. Теперь он выглядел усталым. Этот сосунок слишком много говорил. Альфред на миг задумался, приложив к своим тонким губам указательный палец. И вскоре произнёс тихо, но с жадным придыханием: — Ваше бессмертие, сэр.

***

Где-то внизу, в каменных ущельях улиц, неумолчно шумели машины. Казалось бы — три часа ночи, а ненасытный Нью-Йорк даже не помышлял о сне. Наоборот, он словно набирал силу с каждым часом, становясь всё громче, ярче и невыносимее. Мэри подняла правую руку в темноте и попыталась дотянуться до потолка, ощущая странную, зыбкую нереальность момента. Как интересно… Ещё вчера ей приходилось спать в тесном, дурно пахнущем мотеле, слушая раздражающее стрекотание сверчков и невнятное бормотание соседей за тонкими, как бумага, стенами, а сегодня она уже тосковала по тому дурацкому беспокойству. Приключение завершилось, она снова дома, в тепле и уюте. И всё же что-то не позволяло ей опустить руку и погрузиться в желанное царство Морфея. Уши ловили шорох вздымающегося на сквозняке тюля. Мэри глубоко вздохнула и повернулась на правый бок. Её взгляд случайно упал на луну, ярко сиявшую в разрыве чёрных облаков. Странно, мелькнуло у Мэри, в небе не видно ни единой звезды. Хотя в каком-то смысле это было даже закономерно — в городе звёздам просто не оставалось места. Они берегли своё нежное сияние для горных хребтов и глухих, спящих лесов. Яркому и крикливому городу они были неинтересны. Мэри попыталась плотнее сомкнуть веки и сосредоточиться на предстоящем сне. Несмотря на то, что в последнее время её не посещали сны, она всё равно лелеяла тлеющую надежду их увидеть. «Возможно, — утешала она себя, наматывая на палец золотистую, шелковистую прядь, — если я заставлю себя расслабиться, то сон придёт ко мне?» Спустя несколько томительных минут она яростно хлопнула ладонью по прохладной подушке. Было уже почти четыре утра, а её сознание оставалось прозрачным и напряжённым, как струна. Когда она закрывала глаза, перед ней расстилалась лишь густая темнота, но тело отказывалось расслабляться, застыв в скованной позе. Она прикрыла лицо ладонями. Сердце билось в груди с такой бешеной, неистовой силой, будто стремилось вырваться наружу. Кровь шумела в ушах, заглушая даже рёв ночного города. Всё шло не по плану, не по тому тихому, домашнему сценарию, что она рисовала в мыслях. К своей глубочайшей досаде, она вспомнила долгие ночи в чужих кроватях. Стайку вялых мух, круживших мутным вихрем под одинокой лампой, тяжёлый запах чужого пота и едкую, прилипчивую вонь разогретой индийской еды. Иногда она выходила на улицу, надеясь вдохнуть ночную свежесть, ибо кто-то же говорил ей, что ночные прогулки усыпляют. Но, увы, это не помогало. В Дублине, Мэри купила снотворное. И оно тоже оказалось бессильным. Проклятая Ирландия что-то с ней сделала! Мэри чувствовала это кожей, хотя словами объяснить это было сложно. Да и кому бы она рассказала? Альфреду? Тот был слишком увлечён поисками волшебных существ, и порою Мэри начинала думать, что он и вовсе не видит в ней женщину и соратника. Он не понимал её. И, возможно, даже не пытался понять. Неужели Ирландия украла её сны? Мэри пыталась вспомнить детали минувшего приключения, но память оказалась хрупкой, как сухой песок. Вспомнить не получалось. Лишь голову разрывало от мигрени. Но вдруг ей почудилась музыка — очень тихая, воздушная, как трепет мотыльковых крыльев, и в то же время пронзительно-печальная. Мэри поднялась с постели и, шатаясь, направилась к балкону. Что-то её влекло. Что-то очень знакомое её сердцу. Что-то, что она умудрилась по глупости забыть. Она положила локти на подоконник и подняла слезящиеся глаза на яркую луну, которая продолжала ехидно ухмыляться ей с чёрных облаков. На одно короткое мгновение ей показалось, что она увидела на луне чей-то силуэт. Сердце дрогнуло так сильно, что аж подкосились колени. Мэри отчаянно замотала головой, пытаясь отогнать накативший на неё ледяной волной испуг. «Что со мной происходит?» Луна ведь слишком далека, чтобы на ней мог кто-то сидеть! Однако зёрнышко сомнения уже проросло в толще её мыслей и заставило Мэри вновь поднять взгляд. Да, как бы нелепо и невозможно это ни звучало, на луне действительно кто-то сидел. Вернее, не кто-то, а юноша. Его глаза, цвета зимнего, прозрачного льда, с безмятежным любопытством наблюдали за Мэри, а тонкие, бледные пальцы нежно перебирали серебристые струны гитары. Мэри отшатнулась. Этот юноша… Она ведь уже видела его однажды! Разум лихорадочно рылся в памяти, выискивая утерянное, а сердце неистово колотилось в грудной клетке. — Ты ненастоящий! — выкрикнула Мэри, а сама нервно отшатнулась, словно не веря в сказанное. К её печали, юноша её не испугался. Его руки продолжали невозмутимо играть свою грустную мелодию. Мэри проснулась в холодном поту и закричала от собственного бессилия. За окном, над стеклянными башнями, нежно-розовой полосой стелился рассвет.