4.
4 августа 2021 г., 12:50
В окружении неярких свечей и сложных, остроугольных золотистых орнаментов в изысканном стиле ар-деко было почти безлюдно, что не только удивляло, но — если говорить откровенно — вызывало тихую, благодарную радость. Мэри не любила чрезмерно людные заведения, где обычно царил оглушительный гам, а для утомлённого сотрудника, у которого и без того нещадно гудела голова, такая атмосфера показалась бы настоящей пыткой.
— Тебе, как обычно? — поинтересовался её парень и начальник в одном лице, когда они устроились за предложенным столиком и взяли в руки бархатистые меню. — Газированная вода? Или к чёрту все приличия — и айда сюда чего-нибудь покрепче для экстренного восстановления нервных клеток?
— Газированная вода, — быстро ответила девушка.
Губы Альфреда растянулись в ехидной усмешке, прочертив на щеках веер тонких, лукавых морщинок.
— Ты такая скучная и правильная… А я вот пошлю всё к чёрту и выберу шампанское!
Мэри не успела на это ответить, так как в их сторону уже торопливо направлялся официант, облачённый в чёрный костюм с прямыми золотыми линиями, который, очевидно, должен был соответствовать роскошному стилю ресторана.
— Желаете сделать заказ?
— Да, разумеется, — ответил Альфред и картинно захлопнул книжку с меню. — Мне, пожалуйста, игристого Корбеля и салат с голубым сыром, перепелиными яйцами и осьминогом.
Мэри закатила глаза, наблюдая за этим позёрством. Порой её парень слишком уж увлекался своей ролью, ведя себя по меньшей мере как граф, снизошедший до общения с простонародьем. Артур, к примеру, никогда не позволял себе столь дерзких па, даже располагая достаточным состоянием, чтобы ежедневно посещать рестораны и заказывать изысканнейшие блюда. Но Альфред был иного склада… он вечно переигрывал. Даже когда ему приходилось менять амплуа для поездки в иную страну, он делал это резко и вычурно, словно дешёвый лицедей, обделённый каплей подлинного таланта.
— А мне — воду с газом и… что-нибудь из родной английской кухни. Жареную картошку с рыбой, например, — произнесла она наконец, но, заметив вопросительный, слегка ошарашенный взгляд официанта, сухо добавила. — Видите ли, я изрядно соскучилась по простоте отечественной кухни.
— Погоди-ка… Ты же не выносишь жирную пищу! — удивился Альфред, но сначала терпеливо дождался, пока официант, слегка изумлённый, запишет заказ и удалится на кухню — дабы наверняка поведать шеф-поварам о странной гостье, которая вместо фирменной фуа-гра пожелала отведать жареной картошки. — Или ты что, пытаешься таким образом язвить?
— Нет, не пытаюсь, а именно язвлю, — ответила девушка, изобразив ехидную гримасу. — В отличие от вас, жизнелюбивых американцев, желчи в нас, британцах, больше, чем солёной воды на планете, и потому мы язвим постоянно — даже во сне или в минуты любовных утех. Особенно, — с нажимом подчеркнула она, — в минуты любовных утех.
Немного поразмыслив над таким дерзким высказыванием, Альфред залился смехом.
— Чёрт возьми, как же я рад вновь увидеть прежнюю Мэри! — признался он, и в его глазах вспыхнул тёплый огонёк. — Буду откровенен: в последние дни ты вела себя до того отчуждённо и холодно, что сумела напугать даже меня, хотя — ты сама знаешь — я никогда не числил себя среди пугливых людей. Ты смотрела на меня так, словно между нами не осталось ровным счётом ничего, и я уже начал было думать, уж не угасла ли та самая искра, что прежде пробегала между нами? — помолчав, он шёпотом добавил. — Я ли послужил тому виной? Или тебя кто-то влюбил в Ирландии? Может, даже околдовал?
Продолжая слушать эту странную, сбивчивую исповедь, Мэри вдруг ощутила, как её ладони покрылись липкой, холодной влагой. Она попыталась вытереть их бумажной салфеткой, но пальцы упрямо продолжали потеть и неприятно блестеть под мягким светом позолоченных ламп, будто делая ей назло.
— Что за глупости? — тихо выпалила она.
Альфред вопросительно поднял одну бровь. Мэри заговорила громче:
— Ты сам себя слышишь? Околдовал… Влюбил! Сам же отправил меня в эту долгую поездку и теперь с какой-то стати пытаешься обвинить в… в чём? В измене?!
Гости, сидевшие за соседними столиками, поочередно оглянулись и с любопытством уставились на Мэри. Благо, их было немного.
Альфред же потерял дар речи, невольно приоткрыв рот и расширив глаза. Наверное, он ждал от своей пассии каких-то оправданий или язвительной шутки, но вот внезапная агрессия совершенно не входила в его идеальный планы.
— Чт… что? Нет, дорогая, я не имел в виду, что…
Но Мэри уже невозможно было остановить.
Её щёки заалели, в глазах возник зловещий блеск, и она продолжила неумолимо говорить, обвинять его в подлости, в недоверии и в прочих грехах. На самом деле она сама не понимала, что делала, она просто открывала рот и из него, как рвота, извергались громкие оскорбительные слова. Не прошло и минуты с начала её пламенной речи, как к их столику подоспел обеспокоенный официант. Взгляд его выражал такой ужас, будто он никогда не видел ссоры между партнёрами.
— Могу я вам чем-то помочь?
Увидев рядом постороннего, Мэри моментально оборвала свою речь. Гнев её быстро спал, и когда она обнаружила, что находится в центре жадного, пристального внимания всей публики, её охватил жгучий стыд. Что же она натворила? Повела себя, как истеричка, пойманная на сокрытии некоей тайны.
«Да нет у меня никакой тайны!» — в отчаянии попыталась возразить она самой себе, но почему-то этих возражений было недостаточно. Сердце продолжало биться с такой трусливой скоростью, словно Мэри было, что скрывать.
Тем временем Альфред вышел из-за стола и, поправляя на ходу пиджак, направился к официанту, дабы, по всей видимости, успокоить его и заверить, что у них с Мэри всё под полным контролем и это лишь минутное недоразумение.
Пока он был занят тихими объяснениями, Мэри наконец пришла в себя и окончательно, с леденящей ясностью осознала весь унизительный ужас происходящего. До той поры она ощущала себя холодной и неприступной, как одинокая, величественная льдина посреди бескрайнего океана. Теперь же в её груди словно разверзся огненный вулкан, в горле скопилась терпкая горечь, а глаза жгли предательские слёзы.
Она уже собралась встать и бежать, ибо невыносимо было оставаться центром всеобщего внимания, но вдруг почувствовала, как кто-то очень мягко, почти бережно взял её за дрожащую руку и осторожно удержал на месте.
— Нет, прошу тебя, останься, — взмолился Альфред, появившись перед ней так внезапно, что она с трудом сдержала испуганный вскрик. — Видимо, я был слишком резок с тобой, совсем позабыв, что тебе необходим покой. Мне не хотелось обижать тебя своей глупой прямолинейностью. Я прекрасно понимаю — ты бы никогда намеренно не сделала мне больно. Я люблю тебя, Мэри Кёркленд. Искренне, бесконечно люблю. Поверь мне.
Услышав это, Мэри ошарашенно уставилась на Ала. Очень редко тот признавался ей в своих чувствах.
Она послушно опустилась обратно на стул и изо всех сил постаралась забыть о своём недавнем порыве покинуть ресторан в слезах и унижении.
Вскоре им принесли горячие блюда и напитки. Мэри старалась есть, хотя после пережитого потрясения аппетит к ней возвращался с трудом. Альфред же не терял попыток развеять её мрачные мысли лёгкой, непринуждённой болтовнёй, рассказывая самые занятные новости, случившиеся в её отсутствие. Он в живых подробностях поведал, о чём спорили на важных совещаниях, кого пришлось с треском уволить, а кого повысить, какие новые вакцины ушли в продажу и сколько выпустилось хвалебных статей, связанных с разработкой уникальных, многообещающих лекарств. Он говорил так много и с таким увлечением, что его хотелось слушать, затаив дыхание, и ни в коем случае не перебивать. Но главное заключалось в том, что он больше не возвращался к злополучной поездке в Европу, и благодаря этому Мэри удалось довольно быстро позабыть о недавнем скандале и окончательно отогнать чувство жгучего стыда. Прошло ещё немного времени, и она уже сама начала живо интересоваться рабочими вопросами. Более того, она даже напомнила Альфреду о том, что он собирался рассказать ей ещё утром, но, очевидно, позабыл из-за своей вечной занятости. И едва она подняла эту тему, как Альфред заметно помрачнел и задумчиво провёл вилкой по остаткам недоеденного салата.
— Во время твоего отпуска я отыскал здесь ещё один источник магии.
Между ними возникло короткое, тягостное молчание. Мэри понадобилось некоторое время, чтобы тщательно, как бы на вкус, переварить эту новую информацию. Затем она медленно отняла руку и взглянула на Альфреда с недоверием:
— Источник магии… в Нью-Йорке? Ты шутишь?
— Алкоголь действует на человека подобно сыворотке правды, и, как ты видишь, выпил я уже предостаточно, — Альфред указал на полупустую бутылку, словно та должна была служить неопровержимым оправданием всем его дальнейшим словам.
— Но порой алкоголь лишь побуждает человека слегка привирать и приукрашивать свои заслуги, — продолжала стоять на своём Кёркленд. — Я это к тому, что в городе уже давно нет никакой магии. Наши отцы хорошо об этом позаботились.
— И я тоже прежде так полагал. Но источник существует, и он всё это время находился у нас под самым носом!
Мэри скептически покачала головой.
— И что же это за источник такой? Фея? Гоблин? Домовой? Или, быть может, все они разом?
— Ты, разумеется, снова мне не поверишь, — Альфред театрально развёл руки в стороны, — но я поймал…
***
— Песочного человека? — она посмотрела на него так, как смотрел бы любой человек, услышавший подобную чепуху. — Тебе нужно срочно протрезветь, Ал. Песочный человек! Найти это существо было практически невозможно, потому что песочные люди — редкие создания, с которыми невозможно встретиться лицом к лицу и при этом сохранить рассудок. Даже опытным Артуру Кёркленду и Джонсу-старшему не улыбнулась удача, хотя у них было гораздо больше опыта в поиске магических существ, чем у их детей. Не удивительно, что признания Альфреда звучали, как чепуха. — Может, я и недостаточно трезв, но всё же говорю правду! — Альфред отвернулся от окна и вперился в свою подругу обиженным взглядом. — Да, это песочный человек. Самый настоящий! Генерирует песок, усыпляет им людей, поедает их глаза… — Сам он тоже из песка состоит? — Представь себе, нет! — раздражённо ответил парень. — Ты мне всё ещё не веришь? — Разумеется, не верю! Я сто раз перечитывала дневники ведьмоловов, поэтому я точно знаю, что в Нью-Йорке нет ничего волшебного и — тем более — нет песочных людей. — Я тебя понял. Аделфи! — крикнул Альфред рабочей панели. В этот вечер вёл машину не он. — Да, Альфред Джонс-младший? — Прибавь газу!***
Спустившись на джипе в подземный гараж, где в мерцающем свете теснился десяток чужих автомобилей, они вышли из салона, пожелали спокойной ночи болтливой Аделфи и торопливым шагом двинулись к самой дальней и неприметной двери, затаившейся в глубине помещения. На ней висела слегка потертая, пыльная табличка с выцветшей надписью «охрана» — забавно было осознавать, что охране это место уже много лет как не принадлежало. Прежде чем извлечь из кармана ключ-карту, Альфред что-то тихо, нараспев пробормотал себе под нос, и на тёмном дереве двери вспыхнула извилистая магическая руна — древний инструмент, созданный ведьмами, которым ведьмоловы пользовались без малейшего зазрения совести. Раздался короткий, сухой треск, будто жжёное дерево, после чего руна бесследно исчезла, не оставив ни единого пятнышка. Альфред подождал пару секунд, затаив дыхание. Ничего не произошло, и тогда он приложил ключ-карту к незаметному магнитному считывателю. Дверь тут же бесшумно отъехала в сторону, и два ведьмолова ступили навстречу плотной тьме, которая вмиг, с их приходом, сменилась резким, холодным больничным светом. Лаборатория оказалась небольшой, тесной и состояла из короткого коридора, пары глухих дверей — одна из них всегда была заперта на массивный замок, ибо служила проходом в шахту лифта, — и единственной темницы, отделённой от коридора толстым, идеально прозрачным и невероятно прочным стеклом. Напротив неё стоял высокий, дубовый стол, заваленный компьютером, кипами пожелтевших бумаг и древних свитков, а на стене, на блестящих металлических крючках, аккуратно висел целый оружейный арсенал — здесь находились и мечи разной величины с отточенными лезвиями, и заострённые деревянные колья, и механические арбалеты, и связки серебряных, смертоносных пуль, и много иной, зловещей утвари, способной подсобить в охоте на нечисть. В углу стояла вешалка, увенчанная комплектом тёмных плащей и пустых противогазов. Не знай Мэри истинного назначения этих предметов, она бы наверняка решила, что попала в логово маньяка. В темнице тут же возникло вялое, едва уловимое движение. Сердце Мэри забилось чаще. Сначала она замерла в нерешительности на самой верхней ступеньке, но затем, собрав волю, осторожно приблизилась к стеклянной стене. В нескольких сантиметрах от темницы на сером бетонном полу виднелись изящные, выведенные серебристой краской рисунки малых рун, которые причудливым орнаментом огибали стекло ровно до того места, где начиналась кирпичная кладка. Эти руны не только запирали пленника, но и охраняли само помещение от незваных гостей извне. Мэри знала это, потому не рискнула подойти слишком близко. За стеклом она увидела иссушенного, унизанного тонкими проводками старца, устало расположившегося на жёстком железном стуле. Его сухие, как пергамент, руки безвольно покоились на подлокотниках, плечи обвисли, а крупная, лысеющая голова поникла на худощавую грудь, скрытую в складках когда-то белой рубахи. Длинные, седые пряди волос небрежно ниспадали на его высокий, блестящий от пота лоб, а глаза — тусклые, бездонные — с отрешенной усталью смотрели куда-то в невидимую даль, упорно игнорируя чужое присутствие. — И… — Мэри перевела взгляд на Альфреда, который стоял позади. — Это и есть твой песочный человек? — Всё ещё не веришь мне? — усмехнулся парень. — Меня что, одного Артур учил распознавать такие иллюзии? Мэри попыталась скрыть вспыхнувшее раздражение. Она резко отвернулась от Альфреда и снова взглянула на пленника, но теперь более внимательно. Альфред оказался прав: перед Мэри предстал не изможденный старик, а странное существо. Его бледная кожа была покрыта пятнами и чёрными перьями, на пальцах росли длинные острые когти, а вместо носа и губ — изогнутый клюв, напоминающий восклицательный знак. Однако существо продолжало неподвижно сидеть на стуле, глядя в пустоту. Когда иллюзия спала окончательно, Мэри в ужасе отпрянула от стекла. — Где ты его нашёл?! — Это было довольно просто, — самодовольным голосом ответил ей Альфред. — Для поимки потребовалось несколько поисковых рун и капелька здоровой смекалки. — Я серьёзно, Ал! Каким образом ты выследил его и где именно поймал? — А тебе так важно знать, под чьей личиной он жил раньше? — Не то чтобы важно, просто… — девушка глубоко, с присвистом вздохнула и стиснула кулаки до побеления костяшек. Очень не хотелось казаться излишне сердобольной, но эти вопросы и вправду жгли её изнутри. — А вдруг… вдруг его объявят в розыск? Альфред на мгновение замер. Возможно, до этой самой минуты он и не задавался таким вопросом. Может, Артур и обучил его распознавать иллюзии монстров, но о заметании следов, очевидно, умолчал. Многие волшебные твари учились существовать в мире людей, сочиняли до мельчайших подробностей свои человеческие биографии, и вот так просто взять и вырвать их из этой ткани бытия лично для Мэри казалось недопустимым и чудовищно опасным проступком. Но Альфред был слишком упоён самолюбованием, чтобы замечать подобные мелочи, и потому, едва в его идеальной операции обнаружилась первая трещина, его сладостно-елейный голос мгновенно стал раздражительным и надрывным. — Кому он сдался? Он был старым, беспомощным человеком, которому оставалось жить всего пару лет! То есть, — резко поправил себя Джонс, заметив удивлённый взгляд Мэри, — я не думаю, что руководству приюта есть дело до такой дряхлой личности. Эм… ну, ладно-ладно, — окончательно сдался он. — Я напишу от его имени заявление об увольнении. Придумаю легенду. — Он работал в приюте? Альфред недовольно скрипнул зубами. — Да. И, скорее всего, успел пожрать там немало невинных душ. Внезапно их диалог прервался тихим смешком. — Смешно вам, мистер Орэль? — переключился на существо Альфред. — Ах… Лишь самую малость, — ответил ему старик дребезжащим голосом. — Знаете ли, герр Джонс, я случайно вспомнил всех своих детишек, которые приходили ко мне, наивно полагая, что я помогу их маленьким проблемам. Мне вспомнились их бледные, почти прозрачные лица, похожие на изысканный фарфор, их тоненькие сиреневые губы и две тёмные дырочки, зияющие на месте глаз. Глаз, которые я, как прилежный стервятник, разумеется, отведал. Альфред и Мэри решительно промолчали, сумев скрыть ужас за маской ледяного, непроницаемого спокойствия. — Но это было давно, — протянул мистер Орэль. — Так безвозвратно давно, что вспоминать о тех временах теперь даже как-то стыдно. Сейчас я никого не убиваю. Мэри едва заметно выдохнула. Но стоило ей расслабиться, как старик вдруг неестественно вздрогнул всем телом. Хрупкие проводки на его теле звонко затрещали и посыпались на пол, словно стеклянные нити, и когда Мэри снова сфокусировала взгляд на кресле, где секунду назад восседал Орэль, перед ней возникло лицо, обезображенное длинным, костяным клювом. Всё случилось с такой стремительной быстротой, что ни она, ни Альфред не успели издать ни звука. — Даже если бы я мог освободиться от ваших жалких пут, — пророкотал он, прислонившись кончиком клюва к запотевшему стеклу, — и даже если бы во мне вспыхнуло жгучее, неодолимое желание отведать ваши прелестные глаза на ужин, дорогая фрау, я бы этого не сделал. А знаете почему? Мэри приоткрыла рот, желая что-то ответить, но затем резко захлопнула его. Старик это подметил, и его клюв взволнованно задрожал. — Вы и сами знаете почему, — прошипел он, и в его шёпоте послышался скрежет. — В ваших глазах зияет вселенская, бездонная пустота, словно их уже выклюнул кто-то другой, куда более прожорливый, задолго до меня. Признаться, я даже изумлён, что, несмотря на столь катастрофическую потерю, вы продолжаете… существовать. — Мистер Орэль, — вмешался в разговор Альфред, шагнув вперёд и отважно заслонив обомлевшую девушку своим телом, — мне кажется, вы переутомились и готовы нести любую бредятину, лишь бы запугать нас. — Отнюдь, — возразил ему старик, переведя на Джонса свой птичий взгляд. — Я чую, как во мне клокочет та самая сила, за которой вы гонитесь, словно слепой и глухой пёс. Вы так увлечены своим ребяческим хобби, герр Джонс, что совершенно не примечаете того, что творится у вас под самым носом. — Довольно! — отрезал Альфред, махнув на него рукой. — Хватит зубы мне заговаривать! Вы мне нравились милым дедушкой, а не чудищем с замашками дешёвого пророка. Мэри, — обернулся он к девушке, — ты достаточно на него насмотрелась. Пойдём отсюда, пока он не наговорил ещё какой-нибудь чуши. Мэри послушно последовала за Альфредом, но периодически оглядывалась назад, надеясь посмотреть на Орэля еще хоть раз. — У вас очень занятная судьба, фрау Кёркленд, — бросил ей вдогонку Песочный человек. — Досадно, что мне не суждено стать её свидетелем.***
На улице раздался оглушительный рёв автомобиля, окрашенный звонким мальчишечьим смехом. Вскоре главная городская дорога настолько заполнилась клубами рыжей пыли, что несколько её желтоватых, непрозрачных облачков ворвалось в распахнутую дверь маленького кафе. Владелица кафе осуждающе цокнула языком и отвернулась к замызганной молоком кофемашине. — Проклятые детишки, — заворчала она, сжав пальцами холодный носик молочника. — Только-то получили права и давай носиться по дорогам, будто ошалевшие, а о прохожих пусть позаботится коронер. Ещё немного подумав, женщина заговорила громче и отчётливее. — А вы, случаем, не собираетесь их оштрафовать за неправомерное поведение? Аманда Куинн с трудом оторвалась от своих мыслей и с изумлением уставилась на владелицу кафе. — Не тревожьтесь, оштрафую, — немного помедлив, заверила она. — Мне достаточно по одному звуку понять, чья именно машина промчалась мимо. Как только я покончу с основным делом, сразу же переключусь на этих юнцов. — Ах да-а, ваше основное дело… — женщина повернулась лицом к шерифу Куинн и поставила перед ней стакан, полный чёрного, густого кофе. — Как, кстати, оно продвигается? Известно что-нибудь о мальчишках? Чета Доннели очень сильно переживает за сына, — добавила она, чуть склонив голову набок. — Ни дня не проходит, чтобы я не видела бедную женщину в слезах. Они боятся, что с их мальчиком случилось что-то… м-м… необъяснимое. Он ведь, понимаете ли, никогда надолго не пропадал. Даже за город не выезжал, несмотря на свой возраст. — Закон запрещает мне обсуждать с горожанами ход следствия, если только они не являются подозреваемыми или свидетелями. Вы же не хотите стать ни тем, ни другим? — Что вы, нет! — тут же встрепенулась женщина, словно её уже обвинили во всех смертных грехах. — Я никогда лично не общалась с этими двумя. Вы же знаете, шериф, что они поклонники несколько… иных заведений. Куинн покрутила стакан своими длинными, усталыми пальцами, а затем бросила взгляд на часы, висевшие прямо над кассой. Без двадцати десять. — Надеюсь, я всё правильно сварила. Без помощницы мне тяжко даётся вся эта новенькая техника. Эти джиггеры, холдеры… голова только кругом идёт от выдуманных названий! Аманда отпила немного из стакана и постаралась изобразить на лице нечто, отдалённо напоминающее удовольствие. Напиток, рождённый крепкими руками старой поварихи, мало походил на правильный кофе, но обижать хозяйку заведения своими замечаниями как-то не хотелось. — Ам-м-м… если мне не изменяет память, у вас раньше была какая-то помощница, — с небольшим усилием сглотнув обжигающий глоток, она старательно сменила тему. — Была, да сплыла. То голова болит у неё, то простудилась, то упадок сил, то ещё какое-нибудь мнимое несчастье. Я бы с радостью взяла двух помощниц вместо одной, чтобы они друг дружке мозги выносили по поводу отгулов, а не мне, да боюсь, что не потяну их финансово. Клиентов у меня — кот наплакал. Доходы едва-едва покрывают расходы, а тут ещё и аренда подорожала… — Что ж, искренне сочувствую, — Куинн поднялась со стула и направилась к дверям. — До свидания и хорошего дня. — До свидания, шериф. Удачи в вашем нелёгком деле! Ой, вы кофе забыли! «Удача мне точно не помешает», — подумала Куинн, зайдя за угол кафе и вылив содержимое стаканчика в кусты. Удивительно, почему она выбрала это место для кофе? Ведь оно не могло сравниться с её любимым кафе на другой стороне города. Но дело было не в любви к экспериментам. Ей просто нужно было скоротать время перед встречей с Малоуном и его подопечными. Всю предыдущую ночь она боролась с кошмарами, ворочаясь в постели, как взвинченный волчок, затем провела долгие часы на кухне, уставившись в окно, за которым не происходило ничего примечательного, что могло бы рассеять её тяжёлую тревогу. Ближе к шести часам она не выдержала, натянула рабочую форму и вышла на улицу, где её обняла свежая утренняя прохлада. До восьми она колесила по спящему городу, раз за разом повторяя вызубренный маршрут, не жалея бензин и собственные нервы. И всё равно, как отчаянно Куинн ни пыталась убить время, в дверях актового зала она возникла на целых полтора часа раньше условленного срока. В школе дежурил один-единственный охранник, тогда как все учителя пребывали в блаженном отпуске. Пожилой мужчина с обаятельной, чуть усталой улыбкой вручил Аманде ключи от актового зала и даже любезно вызвался проводить её на этаж, словно она была не в состоянии отыскать нужную дверь. Глупости, конечно — она без труда нашла бы зал и без посторонней помощи, ведь когда-то сама выпустилась из этих стен, и если бы её разбудили среди ночи и потребовали описать, скажем, кабинет математики, она сделала бы это, не моргнув глазом. В актовом зале, разумеется, царила тишина. Стулья, сложенные в неловкие башни, жались к стенам, а сама сцена скрывалась за длинным, пыльным занавесом алого бархата, на котором поблёскивала потускневшая золотистая надпись: «С Белтейном!». Даже пол ещё не подмели с того памятного вечера — он был щедро усыпан мишурой и липкими конфетти. «Ну-с… подождём», — мысленно вздохнула шериф, достала один стул, разложила его и опустилась на сиденье. Затем она вынула из-под куртки книгу сказок, взятую из дома Гринов, и раскрыла её на случайной странице. Конечно, все эти истории ей были хорошо знакомы. Одни она слышала в юности от друзей и мимолетных возлюбленных, другие рассказывала ей в детстве отец. Но теперь у нее появилось свободное время, и она могла снова погрузиться в старые сказки. Она испытывала тёплый восторг, узнавая знакомые мотивы, и содрогалась от их наивной, почти детской жестокости, которая граничила со средневековым варварством. Удивительно, что в тех сказках не боялись говорить с детьми о насилии, предательстве и даже смерти. Но больше всего её поражало, что Оэн рассказывал эти сказки Шону. Но оставьте истории — как же здесь были изумительные иллюстрации! Вот, например, белокожая девица с точеной, гибкой фигурой выбирается из мерцающей, будто алмазная крошка, тюленьей шкурки и сладко потягивается, словно только что пробудившись после дивного сна. Заходящее солнце нежно ласкает её юное тело. Девушка жмурится, улыбается и, вероятно, думает о чём-то сокровенном и забавном. А вот за высокой скалой, затаившись, прячется юноша — его глаза горят тёмным, ненасытным желанием, рот приоткрыт, обнажая алый язык. Его жадный взгляд прикован к юной шелки, пальцы судорожно впиваются в каменное покрытие, и вся его поза, каждым мускулом, кричит о постыдном порыве — выйти из укрытия, подбежать к девице и навсегда украсть её хрупкую свободу. Вся эта история о похищении волшебной шкурки ради тотального контроля над чужой судьбой была пропитана едкой ревностью и желанием обладать кем-то ради утоления своих низменных, животных потребностей, а слова о любви звучали здесь лишь с привкусом обжигающей горечи. Интересно, нравилась ли эта сказка Шону? Просил ли он Оэна рассказать её снова и снова? Мечтал ли и он сам когда-нибудь ощутить власть над чьей-то жизнью? Куинн никогда не думала о Шоне в таком ключе. Она всегда старалась относиться к нему с той же мягкой бережностью, что и к его отцу. Даже когда он жестоко напивался и начинал безобразничать, она продолжала видеть в нём лишь того маленького, невинного мальчика, забравшегося на высокую кровать и пугливо смотрящего на неё из-под вороха огненно-рыжих волос. Шериф уже собиралась перевернуть пожелтевшую страницу, как вдруг двери в актовый зал с грохотом распахнулись, и внутрь, словно вихрь, ворвались девочки вместе с преподавателем Хиггинсом. Тот, конечно, выглядел крайне паршиво — волосы были дико растрёпаны, лицо — красное, как спелая мякоть арбуза, а щёки покрывала небрежная, колючая щетина. Страшно было даже вообразить, какой отвратительный, перегарный запах исходил от этого опустившегося человека. Сначала вошедшие не заметили в полумраке зала постороннего, но когда Куинн медленно поднялась со стула, все разом застыли на месте, будто пойманные с поличным на месте преступления. — Вольно, — на автомате буркнула Аманда и, спрятав книжку во внутренний карман куртки, направилась к труппе. — Вы попросили их привести, вот — я привёл, — махнул на своих воспитанниц Малоун.— Какие будут дальнейшие указания? Кстати, дамы, где ваше воспитание? Поздоровайтесь с шерифом! — З…здравствуйте, — несинхронно отозвалась группа из десяти девочек. Шериф Куинн окинула их очень внимательным взглядом.Её больше всего интересовали волосы. Она внимательно смотрела на девочек, пытаясь найти ту, чьи пряди по цвету и густоте напоминали клочок, который она держала в специальном пакетике для улик. — Я признательна, что вы все пришли на встречу, несмотря на каникулы. Не переживайте, я не отниму у вас много времени. Мне необходимо задать каждой из вас всего парочку вопросов. — Мы подозреваемые в убийстве? — прозвучал смелый голос в толпе. — Нет, вы не подозреваемые, — терпеливо возразила Аманда, — но от ваших слов может зависеть судьба одного очень важного дела. — Пс-с! Она про исчезновение тех парней говорит, — зашушукались тут же в толпе. Куинн снова постаралась удержать на лице улыбку. «Надо поскорее с этим кончать, — подумала она. — И лучше будет всех их разделить, а то они сейчас мыслят слишком коллективно». — Ладно, не будем терять время. Я опрошу каждую из вас по отдельности, а потом отпущу по домам. Как вам такой расклад? В ответ она услышала крайне неуверенное бормотание и сделала вид, что этот звук означал согласие. Она попросила Малоуна помочь ей перенести пару стульев за кулисы, и когда они вместе оказались на сцене, шёпотом спросила у хореографа: — Ты привел всех девочек, как мы договаривались? — Я сделал всё, что была в моих силах! — раздраженно прошипел в ответ мужчина. Куинн тут же отшатнулась от него, когда ощутила невыносимый запах перегара. — И знаете ли, это было непросто! Не все родители были в восторге от моего вечернего звонка и странной просьбе одолжить их ребёнка на пару часов. — «Одолжить»? — шериф ухмыльнулась, поставив стул напротив другого под светом софита. — Ты к своим ученицам как к брёвнам относишься что ли? Малоун что-то тихо пробурчал себе под нос и в спешке удалился со сцены, пока ему в спину не прилетела очередная язвительная шутейка. — Хорошо, девочки! — обратилась шериф Куинн к девичьей труппе, выглянув из-за кулис. — Заходите ко мне по очереди. Прошло полчаса. Ни одна из девочек не подходила по цвету волос, и никто из них не был знаком с Роджером и Шоном. К концу поисков Куинн уже готова была от злости разорвать блокнот. Она была уверена, что эта зацепка приведет к успеху. Чёрт возьми, мистер Магваер не мог ошибиться! Последняя девочка зашла за кулисы и, не дожидаясь предложения сесть, плюхнулась на свободный стул. Низкорослая, черноволосая, с выраженными азиатскими чертами лица. На щеке наклеены розовые звёздочки, веки украшены блестками, а на ушах покачивались серьги с фигурками котиков. Куинн устало помассировала веки. — Имя…? — Верджиния Ким. — Что ты делала в минувшие субботу и воскресенье? — Ездила с родителями в соседний город, чтобы подать документы в колледж, — с гордостью объявила девушка. — Папа снял нам шикарный номер в отеле и мы все выходные гуляли по городу. — Понятно. Ты случайно не знакома с Роджером Донелли и Шоном Грином? — Нет, не знакома, — покачала головой девочка. А потом, немного подумав, вдруг резко выдала. — Но у мистера Грина мы заказывали балетки для Белтейна. Карандаш застыл в сантиметре от клетчатой бумаги. Куинн затаила дыхание. — Кто заказывал балетки? Вирджиния неуверенно заёрзала на стуле. — Ну… мы. Наша труппа. — Это я поняла, — шериф не заметила, как тоже начала ёрзать. — А кто конкретно делал заказ? Вы же не всей толпой ходили к нему в мастерскую! — Вы правы, — кивнула девочка. — Заказ делала Лиза МакКарти. Куинн лихорадочно полистала блокнот, ища в нём названное имя. В списке опрошенных девочек таковой не нашлось, а ведь Вирджиния была последней, кого Аманда должна была допросить. — Она… хм, она числится в вашей труппе? — Ну, конечно. Только она с нами не с самого первого дня основания. Она пришла где-то года два назад, наверное. — Понятно, — теперь на место любопытству пришла жгучая злость. Почему, чёрт подери, Малоун не сообщил ей об ещё одной девочке?! Затем она подняла глаза и посмотрела на допрашиваемую. Она заметила, как лицо Вирджинии стремительно залилось краской, а её маленькие пальцы судорожно стиснули края стула. — Я что-то не то сказала, да? — пробормотала она. — Ах, да… остальные об этом же не знали. Лиза никому не говорила. — А тебе, значит, говорила, — заметила шериф. — Нет, но я видела, как она заходила в его мастерскую вместе с той англичанкой. Я не хотела подглядывать, честно-честно! Куинн нахмурилась. — Лиза сегодня не пришла? Девочка покачала головой. — Не знаешь причину? Девочка покачала головой: — Лиза очень добрая и общительная, но в то же время скрытная. Она не любит говорить о своих внешкольных увлечениях. Мы ничего о ней не знаем кроме того, что у неё всегда полно идей по поводу выступлений. Кстати, это она придумала тот танец для Белтейна, — добавила она с ноткой гордости. Куинн записала имя Лизы в свой блокнот, затем рядом приписала слово «Белтейн» и соединила две надписи жирной стрелкой. — Скажи, пожалуйста, а помимо заказа она ещё как-то контактировала с мистером Грином? Девочка задумчиво прикусила нижнюю губу. — После Белтейна мы собрали деньги на обувь. Лиза не говорила нам, где она покупала её, но я знала… Думаю, она снова встречалась с ним, чтобы передать деньги за работу. — То есть, костюмы вам не школа оплачивала? — осведомилась шериф, попутно написав имя Шона рядом с именем Лизы и Белтейном. — Нет, вы что! — засмеялась Верджиния, хотя в вопросе шерифа вообще не было ничего смешного. — У школы о-о-очень скромный бюджет. Его с трудом хватает на декорации, а костюмы обычно шьём мы сами в свободное от учебы время, а что не можем сшить — покупаем на карманные деньги. — Понятно, — Куинн опустила блокнот на колени. — Что ж, ты свободна. Можешь идти к подругам. Как только последняя девочка из труппы скрылась в дверях запасного выхода, Куинн сошла со сцены и резвым шагом направилась к Малоуну. Хореограф стоял возле плаката старого выступления дошкольников и крутил в руках сильно потёртую фляжку. Очевидно, думал — пить или не пить, ведь ещё только полдень. — Почему ты не предупредил меня, что труппа пришла не вся? — сердитым голосом поинтересовалась Аманда. Малоун аж вздрогнул и едва не выронил флягу. — Я уже говорил, что сделал всё возможное! Я не волшебник, чтобы по взмаху руки заставить своих учеников прийти сюда. У детей сейчас каникулы, между прочим, — объяснил хореограф. Это уже была последняя капля. Куинн чувствовала себя ужасно: голова болела от недосыпа, глаза зудели, а на душе было так погано, что хотелось обнять себя за плечи, лечь где-нибудь в уголке и тихо заскулить. И вот, имея в теле такой багаж недомоганий, Аманда не имела ни малейшего желания выслушивать ещё какие-то претензии от лица пьянчуги. Она схватила Малоуна за грудки и рывком пригвоздила его к стене. Мужчина закричал и задрыгал беспомощно ногами. Если у него когда-то и имелись какие-то мышцы в теле, то те давно иссушил алкоголь, поэтому он не мог противостоять стражу порядка, который, в отличие от него, всегда старался держать своё тело в форме. — Слушай меня внимательно, господин заслуженный хореограф Рэдкила, — прошипела женщина. — Компромата на твою бездарную работу с девичьим кружком собралось у меня уже выше крыши, и это не считая массы жалоб на твои пьяные выкрутасы, так что если ты не перестанешь играть со мной, я упеку тебя за решётку, где из-за нехватки этанола тебя сразит белая горячка. И когда ты начнёшь прыгать по камере, как балерина, крича, что за тобой бегают комки пыли, я буду стоять рядом и наслаждаться этим зрелищем. Малоун выглядел до того испуганным, что у него аж побледнели и задрожали губы. — Вы… вы не посмеете этого сделать… — забормотал он. — Да и вообще вы уже весь город свели с ума этими идиотскими поимками! Сапожник и парень в панаме уже совершеннолетние мужчины, и они вправе хоть в Антарктиду переехать и жить с пингвинами, не спрашивая вашего разрешения! — Мне доставать наручники, умник? — Да что вам надо-то от меня, Господи?! — зарыдал Малоун от отчаяния. — Хотите, чтобы я в смерти их признался или что? — Мне нужен адрес Лизы МакКарти. Малоун тут же заткнулся и уставился на Куинн большими заплаканными глазами. На секунду ей даже захотелось пожалеть его. Да, возможно когда-то в молодости он неплохо исполнял риверданс и даже взял под своё крыло девичий кружок, но на этом его грандиозные успехи благополучно закончились. Дальше за светлой дорожкой начиналась долгая и чёрная, состоящая из беспробудного пьянства, драк и порушенной мебели. — Х-хорошо. Если вам только это нужно, то я с радостью… мне вам продиктовать или написать? Как удобно? Куинн отпустила мужчину и пока тот отдувался, протянула ему свой блокнот. Малоун повиновался ежесекундно, написав всю информацию в блокноте, попутно залив его страницы слезами. — Благодарю, — сухо сказала шериф, вырывая блокнот у него из рук. — И, к слову, ты ошибся: пингвины живут в Антарктике.***
Дом Лизы МакКарти стоял на самой окраине города, практически на отшибе, где заканчивалась сносная дорога, почти не встречались работающие фонарные столбы и устойчиво пахло хвойным лесом. Само строение напоминало маленькую, покрытую бархатистым мхом избушку, сколоченную из потемневшего, почти полусгнившего дерева, которую окружал настолько редкий забор, что между его кривыми досками мог пролезть даже медведь. Пока Куинн медленно приближалась к скрипучему крыльцу, её память неспешно, словно сквозь густой туман, подкидывала обрывки воспоминаний, которые до тех пор казались настолько далёкими, что призвать их можно было лишь через какие-то ассоциации. Например, через входную дверь, выкрашенную в густой зелёный цвет. Или через три ступеньки на крыльце, одна из которых выглядела слишком ненадёжно… С великим трудом всплыл в сознании образ маленькой девочки в простеньком сарафанчике, сидящей на скамейке у дома и с упоением читающей книжку, пока её бабушка — дородная особа с двумя седыми косами и одним зорким, птичьим глазом — усердно вспахивала землю на заднем дворе, засаживая грядки семенами неприхотливых цветов и корнеплодов. Ни Лиза, ни её бабушка никогда не нарушали закон и вели себя тише лесной мыши. Ни малейших слухов, ни скандалов, ничего такого, что могло бы выделить старушку с внучкой среди прочих невыразительных горожан. И потому Аманду охватило глубочайшее удивление, когда пришло известие о том, что бабушка Лизы скоропостижно скончалась, и всё её небогатое имущество, включая этот дышащий сыростью дом и заброшенные ныне грядки, перешло во владение несовершеннолетней внучке. Хоть и смутно, но шериф помнила тот странный день, когда она собралась вместе с напарником забрать Лизу из дома и передать её органам опеки. Приехав к ней домой, они увидели на крыльце девочку с конвертом в руках. — Это вам, — сказала она, приветливо улыбаясь незваным гостям. Шериф удивилась ещё сильнее. Ей показалось странным и неестественным видеть эту светлую, спокойную улыбку на лице ребёнка, так недавно потерявшего единственного родного человека. Когда умер её собственный отец, Аманде потребовалось больше полугода, чтобы просто прийти в себя и снова вернуться к работе. Шериф неохотно взяла конверт, ощутив под пальцами шершавую бумагу, и украдкой заглянула за спину девочки, ища там сумки или чемоданы. В ту минуту её душу уже начало терзать смутное, неприятное предчувствие. Что-то шептало, что никуда они с Лизой сегодня не поедут — ни сегодня, ни в обозримом будущем. Затем она отбросила сомнения и аккуратно вскрыла желтоватый конверт, украшенный внушительной красной печатью. В письме сообщалось, что у Лизы объявился дальний родственник, проживающий где-то на севере страны, который изъявил готовность стать её опекуном, но при одном условии — девочка должна остаться жить в Рэдкиле. Новый опекун обязался навещать её несколько раз в месяц и обеспечивать необходимыми средствами, дабы она не чувствовала себя ущербной. Далее текст прерывался размашистой подписью одного из представителей опеки. — Странные какие, — произнесла тогда шериф, поворачивая листок в руках, будто пытаясь разглядеть между строк скрытый смысл. — Сами не соизволили приехать, а письмо отправили. Разве так решаются подобные вопросы? Речь ведь о ребёнке, а не о бесхозном чемодане. Вернувшись в участок, Куинн решила самостоятельно связаться с опекой, чтобы окончательно убедиться, что её не водят за нос. Голос, отвечавший на её вопросы, был пропитан ледяным, почти механическим равнодушием, словно женщина на другом конце провода отчаянно желала поскорее избавиться от надоедливого разговора и заняться куда более приятными делами. — Да, да. Я рада, что вы столь ретиво исполняете свой гражданский долг. Конечно, печально, когда ребёнок теряет близкого, а уж тем более — становится круглой сиротой. К счастью, в данном случае это не так. У Лизы МакКарти уже имеется законный опекун. — Опекун, который обитает в сотнях миль отсюда, — упрямо возразила Аманда. — Он дал письменное обязательство навещать девочку не менее двух раз в месяц. Таково решение суда. — Какой ещё суд? — опешила Куинн. — Когда вы всё успели провести? Бабушка Лизы скончалась вчера! — Я готова выслать вам копию постановления на почту или по факсу. А то, что дело рассмотрено в ускоренном порядке — неудивительно. Мы стремимся к тому, чтобы дети как можно скорее обрели новую семью. Куинн тщательно изучила присланную по факсу копию. В документе чёрным по белому значилось ровно то же, что ей твердили по телефону. Внизу этой безупречной, отточенной бюрократической вакханалии красовалась каллиграфическая подпись верховного судьи. Но даже не условия опекунства изумляли полицейскую больше всего. Куинн не могла поверить, что делом об опекунстве одной провинциальной девочки занимался аж Верховный суд Ирландии. Позже она предприняла попытку связаться с судом по телефону, и, хотя это оказалось нелёгким делом — её бесконечно перекидывали от одного апатичного секретаря к другому — в конечном счёте ей удалось побеседовать с компетентным в вопросах усыновления лицом. Тот полностью, слово в слово, подтвердил всё, что Аманде было известно ранее. После этой изнурительной прогулки по различным инстанциям, в ней уже зародилось сомнение в собственной правоте. Не могло же столько людей, от секретарей до судьи, участвовать в одном сплошном обмане? Возможно, так оно и должно быть? Времена меняются, законы устаревают, уступая место новым, более соответствующим духу времени. Шериф не имела морального права вмешиваться в судьбу чужого ребёнка, особенно если тот внешне выглядел вполне довольным своей новой самостоятельностью. После смерти бабушки Лиза продолжала вести тихий, почти монашеский образ жизни. Настолько неприметный, что если бы она однажды собрала свои нехитрые пожитки и бесшумно исчезла, её отсутствие обнаружили бы не сразу, а может, и вовсе — никогда. Единственная видимая активность, которую она проявляла все эти годы, ограничивалась посещением школы и скромного творческого кружка. Работала ли она где-то — Куинн не знала. Живой интерес к судьбе Лизы вскоре иссяк, растворился в потоке будничных дел. История одной маленькой сиротки начисто стёрлась из памяти Аманды Куинн, будто её и не существовало вовсе. Поднявшись на ветхое крыльцо, полицейская решительно постучала в дверь. Дом выглядел настолько покинутым, словно в нём не ступала нога человека уже много лет. Неудивительно, что никто так и не отозвался на её стук. Для верности женщина постучала ещё раз, но уже сильнее, а сама засунула руку в карман и достала оттуда маленький пакетик с медными волосами. «Какого же всё-таки цвета были волосы у Лизы…? Чёрт. Не помню!». Закон, разумеется, строго воспрещал полицейскому проникать в чужое жилище без дозволения хозяина или без обладания ордером, но Куинн не желала тратить сутки на ожидание, пока прокурор выпишет ей заветную бумажку. Поэтому она спустилась с крыльца, обошла дом сбоку и потянула за ручку второй двери, которая, судя по тяжёлому запаху сырости и земли, вела прямиком в теплицу. Дверь, разумеется, тоже оказалась заперта. Куинн внимательно осмотрелась. У самого порога была выложена цветным камнем узкая тропинка, убегавшая к нескольким грядкам. К слову, сами грядки выглядели не в пример ухоженнее дома; даже почва на них казалась тёмной, влажной и дышащей, словно её только что обильно полили. Может, здесь всё же кто-то обитал? Не могли же грядки орошать сами себя! Не придумав ничего более разумного, Аманда решила воспользоваться старым дедовским методом: она достала из нагрудного кармана носовой платок, обернула им подобранный с земли увесистый камень и с силой стукнула им по запотевшему стеклу в двери. Окно тут же треснуло, издав тонкий скрежет. Шериф выдавила самый крупный из осколков, просунула руку в проём и на ощупь отыскала внизу железную задвижку. После всех этих неловких манипуляций дверь с тяжёлым вздохом отворилась. Теплица оказалась небольшой, но, несмотря на скромные габариты, ей удавалось вместить несколько длинных столов, заполненных до краёв глиняными горшками разной величины, из которых вырывались наружу мясистые, сочные стебли. Здесь росли и неприхотливые овощи, и какие-то тёмные ягоды, и даже пышные цветы, многие из которых выглядели слишком экзотично, слишком ярко для сдержанных ирландских краёв. Глядя на эти буйные, почти тропические джунгли, толстым ковром покрывавшие стены и потолок теплицы, Аманда ощутила внезапный восторг и, возможно, маленькую, едкую капельку зависти — ведь чтобы вырастить такое великолепие, требовалось немало сил и врождённого таланта. И, судя по всему, в этом плане Лиза выловила самый что ни на есть счастливый джекпот. Помимо глиняных горшков, на столах лежали аккуратно разложенные инструменты для ухода за растениями, большие банки с мутными удобрениями и пакетики с семенами. На краю одной столешницы был прилеплен засаленный листок с неровным краем, словно его вырвали из книги. На листе изумрудными чернилами был каллиграфически выведен следующий рецепт: — 50 грамм тимьяна — растолочь в ступке до консистенции мелкого порошка и добавить в медный котёл с водой; — поставить котёл на самый маленький огонь, не перемешивать; — веточку цветущей сирени (желательно наличие шести лепестков в бутонах, но пять тоже сойдёт) добавить в чуть подогретый отвар; — добавить три стебля одуванчика и тщательно размешать полученную жидкость строго по часовой стрелке; — бросить в котёл четыре куска тёмного тростникового сахара; — добавить ложку крапивного сока, отжатого на молодой луне; — довести отвар до медленного кипения. «Это что, рецепт сиропа?» — подумала Аманда, нахмурившись. Она и не подозревала, что хозяйка дома обладала столь глубокими познаниями в травничестве. Талантливая девица, видимо, была талантлива во всём. Аккуратно положив рецепт на прежнее место, шериф решительно двинулась ко второй двери, которая вела в жилые комнаты дома. Дом был одноэтажным, что сильно облегчало предстоящие поиски. Куинн сразу же вышла в узкий коридор, разветвлявшийся на несколько дверей. В неподвижном воздухе витал густой запах сырости, старой пыли и… почти осязаемого, бесконечного одиночества. В коридоре царил строгий порядок — вся мебель стояла чётко вровень, лишённая каких-либо ярких украшений, а цвета стен, штор и пола выглядели намеренно тусклыми, сдержанными, не желавшими поведать постороннему ничего сокровенного или важного. Однако даже в этом царстве унылой правильности имелось одно маленькое пятно, за которое невольно цеплялся взгляд. На невысокой ореховой тумбе стояла рамка с фотографией, перед которой лежали засушенные, хрупкие бутоны полевых цветов: одуванчиков, ромашек, маков. Смотрелось это странно и немного жутковато, будто фотография служила своеобразным домашним могильным камнем. На пожелтевшем снимке была запечатлена пожилая женщина с распущенными седыми волосами, в которых тонули её крупная грудь и сильные плечи. Женщина выглядела строгой, но это была правильная, мудрая строгость, за которой обычно скрываются безмолвная любовь и тихое переживание. Видимо, такой и была в действительности бабушка Лизы МакКарти. К сожалению, Куинн её совсем не знала. Она даже не могла вспомнить, где находилась её могила и когда проходили похороны — а это уже казалось слишком странным. Если в Рэдкиле кто-то умирал, весть об этом облетала каждого жителя. «Но наверняка всему есть своё объяснение, — заспорила сама с собой шериф. — Возможно, похороны были закрытыми, поэтому о них никто и не услышал». В меру удовлетворившись этим шатким умозаключением, женщина оставила фотографию в покое и открыла первую попавшуюся дверь, которая, к её несказанной радости, вела прямиком в девичью спальню. Комната Лизы представляла собой полную противоположность унылому коридору. Её украшали голубые обои с крупными, переливающимися перламутром звёздочками, а на белоснежном потолке висела литая лампа с витиеватыми вензелями. В углу стояла узкая кровать, укрытая лазурным покрывалом из мягкой козьей шерсти, на которой, слегка понурив головы, сидели несколько плюшевых игрушек. Напротив размещался простой школьный стол с компьютером, принтером и настольной лампой. Рядом со столом жались друг к другу манекен и старой модели швейная машинка, на крышке которой ровными рядами лежали лоскуты тканей и корзинка, набитая разноцветными нитками. В другом углу, купаясь в лучах подкравшегося к окну солнца, стоял невысокий шкафчик, сплошь расписанный акриловыми красками. Огромный алый цветок растекался своими лепестками по тёмной, старой древесине, будто раскалённая лава, а на его фоне тонкими, ядовито-зелёными змеями извивались лианы. С трудом оторвав восхищённый взор от этой диковинной живописи, Куинн отворила дверцу шкафа и к глубочайшему изумлению обнаружила внутри лишь пустые полки и одиноко покачивающиеся на перекладине вешалки. Разочарованно вздохнув, она отступила. В душе бурлило непонимание. Не могла же девчонка насовсем покинуть свой дом! А как же её растения? И действительно — судя по размаху теплицы, Лиза любила свой сад. Грядки во дворе так и вовсе выглядели увлажнёнными, словно их тщательно и ежедневно обрабатывали. Значит ли это, что Лиза покинула дом лишь на время? Может, она ушла в магазин или в лес по грибы? Куинн опустилась за рабочий стол и на мгновение попыталась представить себя Лизой — странной, тихой девочкой, вокруг которой никогда не вились назойливые сплетни. Чем она могла привлечь внимание Шона и Роджера? И могла ли она послужить причиной их таинственного исчезновения? Вопросов возникало всё больше, а ответы по-прежнему утопали в густом тумане. Куинн чуть встряхнула головой и нажала кнопку включения компьютера. Техника Лизы была древней, вероятно, перекупленной с чьих-то рук, ибо заводилась она мучительно медленно и с таким громким, надрывным гулом, словно внутри её корпуса раскручивалась по меньшей мере турбина самолёта. Когда на ярко-голубом экране высветилось окно с требованием ввести пароль, Аманда сдавленно выругалась и, оставив тщетную затею с компьютером, перешла к осмотру боковых полок, примкнутых к рабочему столу. Ничего другого она всё равно сделать не могла, ибо хакерскими навыками, в отличие от Брэди, который с электроникой явно был на «ты», не обладала и в помине. Сначала она открыла верхнюю полку и обнаружила там аккуратную стопку бумаг, спрятанных в розовой картонной папке, и тонкий блокнот, украшенный наклейками. Бумаги оказались скучными счетами за коммуналку и старыми, пожелтевшими магазинными чеками, тогда как блокнот почти целиком был заполнен странными — по-настоящему странными — зарисовками. Хотя даже зарисовками эти каракули назвать было бы слишком смело. Нет, скорее, это был сплошной, бесконечный набор слов на каком-то выдуманном языке. По крайней мере, так подумала Куинн, ибо ни одна из выцарапанных острым карандашом закорючек не показалась ей знакомой. Следом она открыла вторую полку и извлекла оттуда конверт со сломанной красной печатью, из которого торчало несколько помятых писем. Вынув одно из них, шериф пробежалась по тексту взглядом — и вдруг у неё похолодели кончики пальцев, а в висках болезненно застучало. Текст в письме был неполным, некоторые слова были яростно зачёркнуты и заменены другими, а кое-где изящный почерк резко сбивался, становясь по-детски небрежным. Но не эти помарки сильнее всего удивили и смутили Аманду, а само содержание послания. Ведь это было в точности такое же письмо, которое она получила несколько лет назад, явившись забрать сиротку из дома. Внизу, среди множества клякс и поправок, даже виднелась подпись начальства из органов опеки, которую окружало несколько слегка размазанных синих печатей. Внезапно раздался механический скрежет. Выронив конверт, Куинн вскочила со стула и в испуге замерла, озираясь по сторонам. Неужели Лиза вернулась? Но нет — звук шёл не из коридора, а из-за спины, и источником его оказался включившийся вместе с компьютером принтер. Лампочка на его серой панели замигала красным цветом, явно сигнализируя о какой-то технической неполадке. Аманда подошла к аппарату и нажала на мигающую кнопку. Принтер хрипло вздохнул и замолк, но сигнал не прекратился. Тогда шериф взяла из розовой папки один лист со счетами и, перевернув его чистой стороной вверх, положила в специальный лоток, а затем снова нажала на мигающую кнопку. С глухим скрежетом принтер втянул в себя бумагу и мгновение спустя выплюнул её обратно. Женщина схватила лист и пробежалась по нему лихорадочным взглядом. Увы, текст пропечатался не полностью — чёрнила, видимо, были на исходе, — но и этих скупых, обрывистых строк хватило с лихвой, чтобы в голове сложилась невероятная картина. — Это… билеты на самолёт?! Когда она осознала, на чьё имя были выписаны эти билеты, её душу охватил целый вихрь неистовых чувств. Сначала она испытала радость, прочитав в колонке знакомую фамилию и инициалы, но затем радость сменилась полным недоумением. Так, что же получается… Шон улетел куда-то на самолёте? Но… зачем? А Роджер… неужели Роджер полетел за ним следом, как преданный пёс? На всякий случай Куинн ещё раз снабдила принтер бумагой и с отчаянной надеждой нажала на кнопку печати, молясь, чтобы машина забыла о пустом картридже и послушно изрыгнула из своего чрева полноценный билет, но — увы — принтер лишь хрипло вздохнул и отказался работать. «Нужно забрать её компьютер на проверку», — пронеслось в голове, и Куинн, наклонившись, с силой выдернула из розетки несколько тонких, запутанных проводков, присоединённых к системному блоку и монитору. Затем она сгребла в охапку рассыпавшиеся по полу письма, сложила их обратно в конверт и прижала к груди, ибо их тоже следовало тщательно изучить. Не могла же одна маленькая девочка одурачить целую страну, разослав чиновникам липовые письма! Может, и опекуна она тоже выдумала? На всякий случай Аманда решила ещё раз тщательно ощупать стол, дабы убедиться, что не упустила ни одной важной мелочи. Однако стоило ей просунуть руку в самую нижнюю, тёмную полку, как ладонь внезапно пронзил обжигающий жар. Похожее ощущение она испытывала прежде, когда тушила горящие волосы Шона, и, к несчастью, с того дня на её руке осталось розовое напоминание в виде некрасивого ожога. Инстинктивно отпрянув от шкафчика, Куинн заметила, что следом за её рукой из квадратной деревянной пасти потянулось серое облако дыма. Дым мгновенно сгустился: он стал плотным, удушающим, от него заслезились глаза и неприятно запершило в горле. Затем раздался хлопок, и пол возле стола объяло жёлтым пламенем. Дрожа от адреналина и животного страха надышаться гарью, Куинн стянула с себя кожаную куртку и накинула её на стремительно растущее, живое пламя, случайно рассыпав по полу собранные письма-улики. Но, похоже, тушение не спасало, а лишь подстёгивало огонь, помогая ему быстрее расползаться по комнате. Пламя перестало рваться ввысь, но вместо этого растеклось по полу, словно раскалённая река. Тогда шериф швырнула куртку в самую гущу огня и кинулась спасать рассыпавшиеся листы, но те выскальзывали из её почерневших, дрожащих пальцев, будто осенние листья. — Проклятье! — в сердцах выкрикнула женщина. Впервые за долгие годы она чувствовала себя такой беспомощной размазнёй, неспособной мыслить и действовать с холодной, полицейской расчётливостью. В итоге, плюнув уже и на письма, она схватилась за системный блок, рывком высвободила его из плена проводов, крепко обняла тяжёлый корпус и, кое-как минуя проворные, лижущие пол язычки пламени, ринулась в коридор, пока тот окончательно не исчез за плотной завесой едкого смога. Позади раздалась череда взрывов, словно комната была сплошь напичкана бочками с порохом. Последнее, что ощутила шериф Куинн, прежде чем её сознание поглотила тьма, — невыносимую боль, жадно растекающуюся по спине подобно раскалённому свинцу. Дальнейшие её воспоминания бесследно затонули в густом и беспамятном тумане.***
Мэри устремила сонный взгляд в темноту. Ей пришлось потратить немало времени, чтобы ощутить хотя бы призрачное подобие безопасности и утихомирить своё бешено колотящееся сердце. Тени минувшего кошмара неохотно, словно живые, отползали по углам комнаты, постепенно являя в бледном свете луны знакомые, успокаивающие очертания родной спальни. Под боком, сложив руки под голову, спал Альфред. Он выглядел таким умиротворённым, погружённым в бездну бездумного покоя, словно и не слышал её захлёбывающихся криков. Или… быть может, и они ей лишь привиделись? Может, ей также привиделся их недавний секс? Хотя нет — это она помнила слишком отчётливо, ибо никогда ещё их интимная связь не была столь странной и как будто чужой. На сей раз Альфред вёл себя с неожиданной решимостью и слепой страстью, чего обычно за ним не водилось в силу его меланхоличной натуры. А вот Мэри… честно говоря, ей было совсем не до любовных утех. Даже когда Альфред сжимал её бёдра, проникал в неё и бессознательно, прерывисто шептал её имя, будто находясь в бреду, она всё равно не слышала его, не чувствовала его кожу и продолжала думать о сыром подвале, о Песочном человеке и о том, что могли значить его последние слова, которые неустанно звучали в её голове, подобно мерному бою колоколов, отсчитывающих время до неотвратимой беды. После того, как всё завершилось, Альфред обессиленно рухнул на подушки, и на его лице появилась усталая улыбка. — Надеюсь, тебе понравилось, — прошептал он. — Я копил всю эту страсть к твоему приезду. — Мне очень понравилось, — уверенно соврала ему Мэри, ибо знала, что малейшая искренность ранила бы его. Сна не было ни в одном глазу. Накинув на плечи шёлковый халат, Мэри вышла в гостиную и, включив свет ночника, подошла к высокому зеркалу в золочёной раме. В отражении на неё смотрела миловидная, будто сошедшая с рекламной карточки девушка с длинными золотистыми волосами и алыми, сочными губами, которые растягивались в идеальной улыбке. Однако стоило ей перестать улыбаться, как лицо мгновенно становилось суровым и каменным, а глаза — пустыми, бездонными, точно у той самой медной Статуи Свободы с далёких островов Эллис. Ещё одно нежеланное, роковое наследие отца, от которого невозможно было избавиться, не причинив себе непоправимого увечья. Может, господин Орэль увидел именно это её застывшее, серьёзное лицо и ошибочно решил, что раз она родилась с такой холодной маской вместо лица, то значит, у неё и вовсе нет ни живого сердца, ни трепетной души? Да, такая версия была успокоительно проста и приятна. Но назойливые сомнения всё равно не отступали. А вдруг Орэль не ошибся, а Альфред оказался прав в своих безумных догадках, связанных с древним колдовством? Вдруг в Ирландии с ней действительно приключилось нечто чудовищное, чего она просто не помнит…? Мэри упрямо наклонилась вперёд и пристально всмотрелась в свои собственные, широко распахнутые глаза. Она жаждала увидеть в них хоть малейшую странность, трещину, что-то, способное пробудить в ней оправданный ужас. Но… это были всего лишь глаза без единой капли изъяна. — Как я и говорила, — прошептала она отражению. — Со мной всё в полном порядке. Я абсолютно нормальна. И постаралась улыбнуться снова.
