Зачарованное сердце

Ей казалось, что сон перелился через край и затопил собою явь. Эти жёлтые, ненасытные языки пламени, что вздымались к чёрному небосводу, этот воздушный хоровод белых одежд — всё это она уже видела, но там, в глухой чащобе, вдали от чужих глаз и людского шума. Внезапно танцовщицы начали петь. Их голоса сливались слаженно, но сама песня… Называть это песней казалось кощунством по отношению к музыке как таковой. Скорее, это был ритмичный заговор, шаманский речитатив, не требующий мелодии, но жаждущий безупречной чёткости. И, судя по озадаченным лицам зрителей, никто, включая Мэри, не понимал смысла этих слов, хотя молодёжь продолжала притоптывать и хлопать. «А вдруг… — мелькнуло у неё. — Вдруг всё это неспроста? Вдруг моё участие было кем-то предопределено?» Но нет, это не могло быть правдой. За всю свою жизнь Мэри никогда не приходилось чувствовать себя особенной. Весь мир, включая её отца, постоянно твердил ей, что она такая же, как и они — такая же простая и блеклая, как пыльная стекляшка от бутылки, зарытая глубоко в песке. Ей так часто приходилось слушала эту горькую истину, что она уже не могла в неё не поверить. Погружённая в мрачные думы, Мэри и не заметила, как танец и песня подошли к завершению. Остановившись в нескольких шагах от испепеляющего жара, она на автоматизме отсчитала десять секунд, опустилась на колено и достала из травы приготовленную свечу. Сухая трава звонко зашуршала, будто одобряя её движение. «Финальный аккорд», — прошептал внутренний голос. Боковым зрением она уловила, как другие девушки в унисон склонились к земле. Их песня стала затихать, растворяясь в ночном мраке. Воск в её ладони был уже тёплым и пах мёдом. Они протянули свечи к костру. Языки пламени жадно лизнули фитили, и девушки отпрянули, словно испуганные феи. Следующим жестом они передали огонь зрителям. Сначала люди брали горящие свечи с опаской, но вскоре те заскользили по рукам, растворяясь в толпе, словно светляки, уносящие с собой частичку ритуала. Когда всё завершилось, поляну накрыла лавина аплодисментов. Дыша полной грудью, Мэри никак не могла поверить в то, что вот он — наступил конец. Её сердце до сих пор неистово гудело в груди. — Это было потрясающе! — голос мистера Даффи, не сходившего со сцены, озвучил её мысли. — Давайте ещё раз аплодисментами поблагодарим наших девушек за их самоотдачу! Несомненно, это лучшее выступление за весь год! Браво! Его слова потонули в море криков и оваций. Несколько детей, воспользовавшись всеобщим ликованием, попытались прорваться ближе к огню, но вовремя опомнившиеся родители с нервной поспешностью оттащили маленьких сорванцов назад. — Прошу вас, друзья, — мягко, но настойчиво произнёс мэр, — не подпускайте детей близко к костру, держите их рядом! Это опасно! — затем он театрально кашлянул в микрофон и поправил свой пёстрый галстук. — А теперь, пока вы не успели остыть… ха-ха, неплохой каламбур, не правда ли? Пока вы не начали скучать, спешу представить вам наш Городской оркестр, который уже вовсю рвётся на сцену, чтобы усладить ваш слух своими хитами! Действительно, на сцену тут же поднялась группа из шести мужчин, хотя по их усталым, отрешённым лицам сложно было сказать, что они прямо-таки куда-то рвались. Когда внимание толпы наконец переключилось на сцену, Мэри едва не расплакалась от облегчения. Она сдёрнула с головы цветочный венок и швырнула его в общую кучу реквизита. Остальные танцовщицы радостно обнимались, хваля друг друга, словно только что совершили нечто грандиозное. — Надеюсь, вам всё понравилось, — обратилась к Мэри Лиза с тёплой улыбкой на устах. — О, ещё бы, — Мэри присвистнула и наигранно провела ладонью по лбу, будто стирая пот. На деле она пыталась скрыть нервную дрожь, прошибавшую тело. — Это был… весьма незабываемый опыт. Вдруг её взгляд уловил в оживлённом людском потоке знакомую фигуру. Шон Грин пробивался сквозь толпу прямо к ней. Он был одет очень просто: на нём была полосатая тёмно-синяя рубашка и хлопчатобумажные бриджи цвета хаки, укороченные до колен, которые, разумеется, держались на подтяжках. Куда же без них? — Очаровательный вышел танец, — произнёс он, приблизившись к Мэри на расстояние вытянутой руки. Синяк под его глазом отливался бледной желтизной. — И ты… тоже была… — Очаровательной? — девушка одарила его улыбкой, в которой плескалось лёгкое лукавство. — Ага… — Спасибо. Выходит, ты успел на наш танец? — Ну, конечно! Честно говоря, такое зрелище было сложно упустить из виду! Чтобы хоть как-то различать слова сквозь гул толпы, им пришлось отойти под сень деревьев. Наконец-то Мэри выпал шанс понаблюдать за костром со стороны — пламя уже превышало высоту двухэтажного дома, и его жёлтые языки, казалось, вот-вот лизнут повисшую в небе луну, оставляя на её бледном лике дымчатый след. — Ты не в курсе, что планируется дальше? — спросила Мэри, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу отступает. — Будут какие-то конкурсы? — Понятия не имею. Но знаю, что через час, — он для верности взглянул на часы, — народ начнёт редеть: детей и стариков отправят по домам, и в конечном счёте на поляне останется одна молодежь. В этот момент к костру пробилась пожилая пара, а за ними, недовольно мыча, плелась пятнистая корова. Старики опустились на колени перед огнём, воздев руки к чернильному небу. Вероятно, это и было то самое «очищение», хотя Мэри представляла его себе более зрелищным — ей грезилось, как они попытаются перепрыгнуть через костёр вместе с неторопливой бурёнкой. На другом конце поляны, прислонившись к стволу дуба, за всем наблюдала шериф Рэдкила. Её замкнутая, строгая фигура составляла разительный контраст с окружающим безудержным весельем. Неподалёку трое молодых парней с азартом откупоривали потрёпанную флягу, в которой, судя по их хихиканю, плескалось нечто крепкое. Лица молодёжи расплывались в нагловатых ухмылках — их пьянила сама близость опасности. Но не успели они сделать и глотка, как шериф уже решительно направилась в их сторону, сверкая значком на груди. Мэри поспешно отвела взгляд, не желая быть свидетельницей неминуемой расправы. Она узнала этих парней. Они были в баре О’Доэрти в день её приезда. А ещё она знала, что, если бы она не приехала в Рэдкил, то Шон был бы сейчас вместе с ними, а не с ней. И почему-то от этой мысли на душе стало очень тепло. Спустя час, как и предсказывал Шон, народ поредел, море голосов сменилось песнями и плясками у догорающего костра, а мистер Даффи и вовсе куда-то пропал, оставив на сцене уставших музыкантов. Мэри почувствовала, как напряжение спало, и ею овладело приятное умиротворение. Шон всё это время сидел рядом на травянистом холмике и меланхолично пожевывал тонкий стебель. Временами Мэри задавала ему вопросы о традициях, а он покорно отвечал. В тот момент, пока молодёжь отплясывала неистовый танец у костра, Мэри почувствовала на плече лёгкое прикосновение. — Пошли, — сказал сапожник. Мэри послушно поднялась с травы и последовала за ним. — И куда мы идём? Они удалялись всё дальше от празднества — это было ясно по тому, как вокруг становилось темно и тихо: ни песен, ни смеха, ни криков. Со всех сторон Мэри окружала окутанная синевой листва. Трава била по коленям, оставляя на коже и одежде влажные следы, а малейший шорох заставлял сердце трепетно сжиматься. — Шон! Перестань молчать! — с нетерпением потребовала Мэри. — Ты сейчас всё увидишь, — наконец произнёс Шон, раздвигая перед собой густую завесу из плакучих ивовых плетей. — Здесь есть одно место… О нём мало, кто знает. Он протянул ей руку, и его пальцы мягко обвили её запястье. Мэри ощутила, как под ладонью пульсирует жила, быстрая и неровная, словно пойманная птица. — Терпеть не могу неопределённость, — пробормотала она, но всё же позволила вести себя через колючий частокол ветвей. Они вышли на небольшую поляну, сокрытую от посторонних глаз словно секретный отдел в бархатной шкатулке. Отсюда, с пригорка, открывался завораживающий вид на праздник — костёр рисовался на ладони, но пламя уже не слепило глаза, претворившись в золотистое пятно, вокруг которого кружили крошечные фигурки. Гул толпы долетал до них приглушённым, подобно отдалённому шуму морского прибоя. — Присядь, — Шон указал на валун, покрытый изумрудным мхом. — Порой куда увлекательнее наблюдать бурю из тихой гавани. Мэри опустилась на камень, ощущая под собой влажную прохладу мшистого покрова. Шон присел рядом. Девушка украдкой взглянула на своего соседа. В лунном свете его веснушки казались россыпью тёмного золота, а медные волосы отливали старой бронзой. — Частенько ты сбегаешь с праздников? — спросила она, и в голосе зазвучала насмешливая нотка. — Лишь тогда, когда на них является тот, с кем жаждешь остаться наедине, — ответил он, не глядя на неё. Мэри почувствовала, как по её спине пробежали мелкие мурашки. Воздух между ними внезапно сгустился и зазвенел, будто натянутая струна. — Хорошо, — продолжил сапожник. Во мраке леса его кожа казалась призрачно-белой и гладкой, словно у фарфоровой куклы. Это зрелище было завораживающе-странным. — Ты ведь помнишь, что в ночь Белтейна завеса, скрывающая мир сидов от нашего, становится зыбкой? — Да-да, ты рассказывал. И что с того? Шон немного помолчал перед тем, как заговорить снова: — Бытует поверье, что когда эта завеса истончится, Королева Фей выходит на прогулку верхом на белом, словно лунный свет, коне. Пойманных ею людей она опутывает чарами и уводит в своё вечное королевство. Он вновь умолк. Где-то в чаще хрустнула ветка, и Мэри невольно вздрогнула. — И что же тогда? — прошептала она, чувствуя, как по коже ползёт холодок. — Тогда они навеки становятся частью её свиты, — голос сапожника приобрёл мечтательные, почти скорбные обертоны. — Говорят, тем, кому довелось лицезреть её, уже не суждено обрести покой в мире смертных. Кроны высоких деревьев, словно большие ладони, укрывали двух молодых людей от света луны, и шелест их листьев был похож на заговорщический шепоток. Над высокой и блестящей от липкой влаги травой безмятежно порхали охваченные золотистым ореолом светлячки. Но, несмотря на окутавшую их бархатную тишину и расстилающиеся вокруг ночные красоты, Шон выглядел странно обеспокоенным: его губы были судорожно поджаты, а в широко распахнутых глазах застыл немой, почти детский испуг. — В том же поверье говорится, — сдавленно продолжил он, — что о её приближении возвещает серебристый звон бубенцов, унизывающих сбрую её лошади. — Ты в это веришь? — выдохнула Мэри. — Не то чтобы верю, — ирландец нервно поправил свои подтяжки, и взгляд его внезапно смягчился, утратив былую напряжённость, — но полагаю, что поджидать Королеву Фей куда увлекательнее, чем стоять на поляне и смотреть на пьяные физиономии. Мэри пожала плечами, ощущая под собой прохладу камня. — А что ещё произойдёт на празднестве? Помимо… пьяных физиономий? — Начнутся выборы Короля и Королевы мая. — Кого-кого? — Это старинный обычай. Их выбирают после полуночи, — Шон вновь взглянул на часы. — В общем-то, — продолжил он, — их назначают путём всеобщего голосования, после чего на избранников возлагают плащи из бархатистой зелени и лёгкие короны. Зелёный цвет, к слову, имеет в наших краях глубочайшее сакральное значение — он символизирует нерушимый союз меж людьми и волшебным народцем. После всех приготовлений новоявленных Короля и Королеву сажают на цветочный трон, водружённый на повозку, и торжественно шествуют в город. — А Король и Королева непременно должны быть связаны узами? Или же это случайно избранные люди, что прежде не знали друг о друге? — Это не обязательно. Ими могут быть как незнакомцы, так и кровные родственники. Скажем, брат с сестрой. — Дикость! — Почему же? Слыхал я, будто в иных странах в школах подобающие мероприятия устраивают, но никто же не воспринимает это всерьёз, не так ли? Вот и наш обычай — не более чем игра. Избранники не обязаны становиться подлинной парой. Они всего лишь временный символ союза Земли и Солнца, понимаешь? Мэри силилась вообразить двух незнакомых меж собою мужчину и женщину, коих причудливая игра случая вознесла на праздничный пьедестал. Они, ко взаимному смущению, вынуждены держаться за руки и разыгрывать линию влюблённой пары, пребывая в вынужденной близости ровно столько, сколько потребует упоённая толпа. Вся эта картина представлялась Мэри несправедливым маскарадом, коему не должно быть места в цивилизованном мире. «Но разве это не похоже на твою историю? — вдруг отозвался в ней едкий внутренний голос. — Вспомни, как отец обручил тебя с Альфредом. Ты была юна, но уже примеряла роль дамы сердца». Подавляя горечь, подступившую комом к горлу, Мэри невольно придвинулась к ирландцу ближе, почти касаясь его плеча. Пожалуй, стоило сменить тему — дабы не позволить старым теням омрачить их зыбкую близость. — Кхм… представь себе, — произнесла она, обрывая тягостное молчание, — что в каком-нибудь другом городе, под таким же деревом, сидят такие же Шон и Мэри — наши двойники — и тоже поджидают явления Королевы Фей. Как ты думаешь, каковы шансы, что изберёт она именно нас, а не их? Вздрогнув от неожиданного вопроса, Шон устремил на девушку изумлённый взгляд, затем задумчиво провёл пальцем по дуге брови. — Чёрт побери, понятия не имею, — чистосердечно признался он. — Такое невозможно предвидеть. Мы узнаем об этом только тогда, когда наступит утро. И, если к тому моменту ничего не случится, то… хм… будем считать, что Мэри и Шону из другого города повезло больше, чем нам. — Будет очень досадно, если всё же повезет им, — Мэри покачала трагично головой и нежно обняла свои колени. — Неужели тебе так уж не терпится увидеть Королеву Фей? — сапожник смотрел на неё с лёгким недоумением. — При условии, что она не утащит меня за собой, — глухо засмеялась Мэри. — Я не готова доживать свои счастливые годы в мире волшебных существ. К тому же, если верить литературе, то у этих… сидов не самый сладкий характер. — В-верно, — протянул Шон с одобрительной улыбкой. — Однако не будем забегать вперёд. Белтейн — праздник мистический, но предназначен он не для того, чтобы трепетать от каждого шороха, а чтобы веселиться и… кто знает… позволить себе чуть-чуть безрассудства? Он уже собирался продолжить, но вдруг лицо его вытянулось, а тёмные брови медленно поползли вверх. — Слышишь? — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Ха! На эту дешёвую уловку я не поддамся, — отмахнулась Мэри, но тут же замерла, уловив нечто в воздухе. — Нет, я не шучу! — настойчиво повторил Шон. — Прислушайся! И в тот миг до них донесся серебристый перезвон, будто кто-то рассыпал в ночи горсть крошечных хрустальных бубенцов. Мэри инстинктивно замерла, вбирая в себя каждый звук. И правда — где-то в чаще, за стеной кустов, послышался настойчивый шорох примятой травы, словно по ней проскальзывал невидимый поток. Он должен был стихнуть, подчиняясь законам природы, но вместо этого нарастал, превращаясь в зловещий, приближающийся гул. Сердце Мэри готово было выпрыгнуть из груди. Она вжалась в Шона, вцепившись в его руку с такой силой, будто от этого зависела её жизнь. Что-то сверкнуло в просветах меж ветвей, и снова прозвенел тот же хрустальный звоночек. В следующий миг Мэри и Шон, движимые единым порывом, закрыли друг другу глаза, застыв в немом оцепенении. Их дыхание стало тяжёлым и прерывистым, ладони — влажными и липкими от ужаса, но, вопреки всему, где-то в глубине души теплилось странное, почти радостное волнение. — Ха! Проклятие, — через минуту выдохнул ирландец. — Да это же всего лишь велосипед. Мэри разомкнула веки и, всё ещё ощущая бешеный стук сердца, робко взглянула сквозь чащу. Шон не обманывал — мимо их укрытия, позванивая стареньким звонком, медленно проплывал седой велосипедист. Мэри плюхнулась обратно. Казалось, вся её жизнь пронеслась перед глазами за эти несколько секунд. Но когда шок уступил место осознанию, она резко развернулась к Шону, сжимая кулаки от возмущения. — Так ты подглядывал! — выпалила она. — Ты сам же говорил, что если Королева Фей заметит нас… Шон ответил ей своей фирменной дурацкой ухмылкой. — Расслабься, это была не она. — А если бы это была она?! — Мэри сердито шлёпнула его по плечу. — Если бы она утащила тебя, что бы я должна была… Шон наклонился к разгневанной девушке и прижался губами к её губам. В тот же миг всё вокруг — шум праздника, трепет листьев, даже сама тень возможной опасности — потеряло всякий смысл. От неожиданности Мэри забыла не только причину своего гнева, но и собственное имя. — Ой. Прости, это… было глупо, — пробормотал Шон, пытаясь отстраниться, но Мэри властно схватила его за подтяжку и притянула обратно к себе. В её глазах горел яркий огонь. — Немедленно повтори. Любое чувство, любая мимолётная мысль, прежде казавшаяся нереальной и даже нелепой, в ночь Белтейна обретала гипнотическую силу. Малейший порыв превращался в навязчивую идею, а горячее дыхание на коже пробуждало под её поверхностью томительную, стыдливую дрожь. Мэри Кёркленд не предполагала, что когда-нибудь станет частью этого дьявольского заговора чувств. Что ей захочется отдаться во власть человека вроде Шона, и что вся её показная неприязнь к нему обернётся внезапно иной, тревожной и сладкой гранью. — Нет, — сквозь бурю, полыхавшую в груди ослепительным фейерверком, она отстранилась от ирландца. Это далось ей невероятно трудно. Труднее, чем взглянуть прямо на солнце. Труднее, чем пережить ночь на поверхности Луны. Труднее, чем пытаться образумить своё собственное тело, которое не слушалось и рвалось навстречу страсти с глупым, животным упорством. — Нет, — повторила она, обращаясь уже не к нему — чьи поцелуи пылали на её губах и шее словно крошечные ожоги, — а к самой себе. — Не надо. Умоляю. Шон замер над ней, с недоумением глядя на её пальцы, которые слабо упирались в его грудь. — Я не хотел, — прошептал он испуганно, отодвигаясь. — Прости. Я не думал, что… — Отведи меня домой, — это было единственное, что она смогла выговорить, не задохнувшись от подступившего к горлу кома горечи. Она ненавидела себя за свой поступок, а ещё больше — за то, чего так отчаянно жаждала совершить. Эти мысли будто принадлежали не ей, а какой-то другой, незнакомой женщине. Но, чёрт возьми, какими же ослепительно-прекрасными они были…

***

До гостиницы оставалось пройти меньше километра. Когда они очутились на улицах Рэдкила, город встретил их непривычным для позднего часа оживлением. Воздух звенел праздничным гулом, но Мэри сомневалась, что сможет снова разделить всеобщее веселье. Всю дорогу она избегала смотреть на Шона. Сильнее всего ей хотелось провалиться сквозь землю — стереть этот вечер из памяти, будто его и не было, а вместе с ним и те чувства, что давили на грудь тяжёлым грузом раскалённой магмы. — Шон, я… Сапожник обернулся мгновенно, словно только и ждал этого. Его щёки пылали румянцем, а губы казались до неприличия алыми, будто их натёрли жгучим перцем. Он смотрел на Мэри со смирённым страхом, ожидая её слов. — Я тут подумала… В общем, дальше я дойду сама, — она указала на знакомую узкую улицу, украшенную пёстрыми лентами и флажками. Народ толпился вдоль тротуаров в ожидании Короля и Королевы. В толпе мелькали воздушные шары. — Мне кажется, здесь скоро будет не протолкнуться. Как бы тебя не затоптали. — Меньше всего я боюсь именно этого, — ответил Шон. — Спасибо за историю о феях. Я обязательно включу её в своё эссе. — Жаль, что Королева так и не явилась. Но, может, другим повезло больше, — юноша слабо пожал плечами, словно отвечая самому себе. — Что ж, — продолжил он, не дождавшись ответа. — Спокойной ночи, мисс Кёркленд. — Спокойной ночи, мистер Грин. Мэри хотела кивнуть на прощание, но тело не слушалось. Всё, что ей удалось, — это заставить себя идти к дому. Но за последним поворотом она перешла на бег.

***

Судя по золотистым прямоугольникам окон, мистер Магвайер уже вернулся домой. Мэри мысленно решила: если старик будет в благодушном настроении, она ограничится кратким пожеланием спокойной ночи и скроется в своей комнате; если же он разразится гневной тирадой о коварных англичанах — притворится глухой и избежит встречи взглядами. Но, подходя к крыльцу, она внезапно замерла, судорожно сжимая лямки рюкзака. Возле её припаркованного скутера стоял незнакомый мужчина, с показным интересом изучавший трёхколёсную диковинку. Когда же Мэри приблизилась, он обернулся. — Доброй ночи, Мэри! Она не поверила сначала ушам, а когда фигура шагнула навстречу и вышла под свет фонаря — и глазам тоже. Музыкант выглядел точно так же, как при их встрече в ресторане, разве что через грудь его была перекинута ременная лямка, а из-за спины виднелся тёмный гриф гитары. — Рад снова видеть вас, — произнёс он, исполнив изящный реверанс. — Сэм?! Что вы здесь делаете? — Надеялся случайно столкнуться с вами возле этой гостиницы. И поговорить. Мэри нерешительно переступила с ноги на ногу. — Ясно. А вы… не хотите зайти ко мне на чай? — прозвучало нелепо, ведь в номере не было даже чайника, но ей тоже хотелось поговорить с кем-то — с кем-то нормальным, не вызывающим этой томительной душевной смуты в груди. — С огромным удовольствием, — ответил музыкант и плавным жестом предложил ей войти первой. Мистера Магвайера не было на его привычном месте у стойки, чему Мэри безмерно обрадовалась. Какой бы поднялся скандал, увидь он, что его постоялица приводит в номер постороннего мужчину… Комната встретила их творческим беспорядком, оставшимся после утренних репетиций: на полу валялись смятые джинсы, на спинке кресла висело влажное банное полотенце, а через распахнутую форточку доносились оживлённые голоса и приглушённые хлопки петард. — Простите, я не успела убраться. Так спешила на праздник, — попыталась оправдаться англичанка, быстро хватая мокрое полотенце и унося его в ванную комнату. — Ничего страшного, — Сэм мягко улыбнулся.— Сделаем вид, что здесь побывали маленькие фейри. — Только этого не хватало! — фыркнула Мэри, возвращаясь в комнату. И тут в её глазах вспыхнула догадка: она резко стянула рюкзак, расстегнула его и извлекла оттуда помятую, но всё ещё живую майскую ветвь. — Совсем забыла о ней. Позади раздался тихий, сдавленный вздох. Мэри вопросительно подняла глаза на Сэма. Тот стоял в дверях, будто не решаясь переступить порог. Рука его сжимала ремень гитарного чехла, а на лице застыло выражение тревожной озабоченности — словно он боролся с внезапно нахлынувшим порывом. — Неужели вы верите в эти сказки? — медленно, растягивая слова, спросил музыкант. — Верю ли я? Это не важно, — Мэри разглядывала ветку, чьи листья истончали терпкий, пряный аромат. Ей следовало повесить её на дверь ещё днём, но суета праздника плавно вытеснила эту мысль. — Но чем чёрт не шутит, верно? Пусть хоть украсит мою дверь… Что с вами? Вам нехорошо? Мэри сделала шаг к Сэму, но тот резко отпрянул. — У меня аллергия на пыльцу, — пробормотал он, отводя взгляд. — Ох… понимаю, — Мэри поспешно убрала ветвь за спину. — Не подумайте плохого — я не умру от одного прикосновения. Просто покроюсь противной сыпью и буду чихать до вечера следующего дня. — Ясно… Но вы не будете против, если я всё же повешу её на дверь? Хочется отдать дань традиции. — Конечно, — кивнул Сэм, и в его глазах мелькнуло нечто неуловимое. — Только, прошу вас, повесьте её не на ручку, а на номерок. Покончив с подвязыванием веточки к дверному номерку, Мэри вернулась в комнату и обнаружила гостя, уже устроившегося на софе. Он опустил гитару на пол, разместив её между ног, похожих на две тонкие соломинки, которые при сгибании и вовсе образовывали острые треугольные углы. Теперь, оставшись наедине в тишине, ничто не мешало Мэри излить накопившееся. Она пустилась в подробный рассказ о Белтейне — о том, как добиралась до поляны в компании юных танцовщиц, как участвовала в том странном языческом танце. Сама не понимала, зачем поверяет всё это Сэму — человеку, которого видела лишь во второй раз, — но в глубине души ощущала в темноволосом юноше с бриллиантовыми глазами родственную душу. Ей отчаянно хотелось довериться ему, хотя доверять незнакомцам было совершенно не в её характере. Сэм же слушал девушку с неподдельным вниманием — когда повествование достигало эмоциональных кульминаций, он удивлённо вскидывал брови и начинал учащённо кивать, словно полностью разделяя чувства рассказчицы. О поцелуе, подаренном Шону, Мэри умолчала, хотя это жгло её изнутри. Когда рассказ наконец-то иссяк, вместе с ним ушли и силы. Мэри ощущала полную опустошённость — все бурные эмоции, ещё недавно переполнявшие её, таинственным образом испарились. Она подняла глаза на Сэма и увидела, как тот продолжает водить пальцами по струнам гитары, уставившись в пол. Но вот он прервал молчание, и на его лице дрогнула неуверенная улыбка: — Это была… поистине захватывающая история. С одной стороны, мне искренне хочется посочувствовать вам. За один день вам довелось пережить столько событий. С другой же стороны — не могу не порадоваться, ибо все эти поездки в кузове пикапа и танцы под луной оставили в вас светлый след. Но я вижу, вы хотите задать мне вопрос. Угадал? Мэри не хватало сил произнести заветные слова, хотя вопрос продолжал вертеться на языке, настойчивый, как жужжащий волчок. Воздух в комнате сгустился, наполняясь ароматом полевых трав с её венка. — Вы хотите понять, не являюсь ли я порождением вашего воображения, — продолжил музыкант, и в его глазах заплясали весёлые искорки. — Просто кивните, если это так. — Это так, — прошептала Мэри, чувствуя разливающийся по лицу жар. — Что ж, вынужден вас разочаровать. Я не призрак и не плод больной фантазии. И да, мне известно, что вы всё это время разыскивали меня в городе, но ответы местных жителей вводили вас в полное замешательство. — Просто я не могла сопоставить два факта, — тут же оживилась Мэри, ощутив внезапный прилив энергии. — Персонал ресторана делал вид, будто не знает о вас, тогда как Шон Грин и ещё несколько человек подтвердили ваше существование. Если бы не они, я бы уже давно записала себя в сумасшедшие. Так в чём же разгадка? Молодой певец лениво развёл бледными, удивительно изящными руками, словно демонстрируя, что ответ лежал на поверхности. Его губы тронула мягкая улыбка. — Я подкупил персонал. — А?! — Такова суровая необходимость. Я вынужден защищаться от назойливого внимания поклонниц, платя официантам, чтобы те притворялись, будто не знают меня. Мэри скептически фыркнула. — Неужели у вас так много поклонниц? — Вы судите по меркам столичных знаменитостей, a Mháire dhílis, — парировал Сэм без тени обиды. — И оттого ошибаетесь. Неужели вы думаете, что, путешествуя по Ирландии, я не приобрёл внушительную свиту почитательниц? Речь не только о Рэдкиле, но и о других городах за пределами этого графства. — В том ресторане я не заметила ни одной вашей поклонницы, — не сдавалась англичанка. — Что ж, это легко объяснимо — вам посчастливилось посетить моё далеко не самое удачное выступление. Прежде чем ответить, Мэри пристально вгляделась в глаза музыканта, ища в них лукавый блеск. Но Сэм выглядел совершенно серьёзным. — В таком случае, — заключила она, чувствуя, как в груди загорается азартный огонёк, — сыграйте что-нибудь из своего репертуара, раз вы… столь знамениты. Сэм выпрямился, и на его лице мелькнуло лёгкое замешательство. Кажется, он не ожидал такого поворота. Но, не найдя в её просьбе ничего дурного, он бережно водрузил гитару на колени. — Между прочим, я тоже был на празднике, — произнёс он, перебирая струны и проверяя их упругость. — Жаль, что нам не довелось там встретиться. — И где же вы находились? — удивилась Мэри. — Пел серенады юным дамам, укрывшись в кустарниковых зарослях, — справившись с капризным инструментом, Сэм внезапно поднял взгляд на англичанку. — Вы не возражаете, если я спою на ирландском? — Сегодня Белтейн, — пожала плечами Мэри, и в её голосе прозвучала усталость. — В эту ночь вы вправе петь что угодно и как угодно. Сэм послушно склонил голову над гитарой, его пальцы мягко обхватили гриф, а правая рука легла на струны, готовясь к бою. Песня, что он задумал, лилась хоть и бодро, но была пронизана странной, щемящей грустью. Мэри бесшумно сбросила балетки и, подобрав ноги, устроилась на заправленной кровати. Она закрыла глаза, позволяя музыке окутать себя шёлковым покрывалом, где каждый звук отзывался в её усталом теле лёгкой дрожью, а незнакомые слова плели загадочные узоры в воздухе, наполненном ароматом полевых цветов и далёкого дыма костров. Голос Сэма то взлетал, то падал, словно ночная птица, а гитара говорила на языке, понятном её душе без перевода. В этом мгновении не было ни вчера, ни завтра — только вибрирующие струны, тёплый свет лампы и призрачное эхо праздника, застывшее за тонкими стёклами окна. И Мэри, чувствуя, как тает напряжение последних часов, впервые за весь вечер по-настоящему расслабилась, отдавшись течению этой древней, как сами холмы Ирландии, мелодии.

Slán leat, a aoibhnis, slán leat, a mhiain, Gol croí a íocfaidh as mo fhán. Dófaidh mé mo gháire, mo lorg, mo ghrá — Tá costas an fhiosrúcháin ina thart.

Agus cuimhne — ina luath, ar séideán gaothe í, As ucht gur chuala tú an brón.

Юноша пел прекрасно, вознося ноты к невидимым вершинам в нужных местах и погружаясь в многозначительное молчание там, где того требовала песня. Опустив голову на пуховую подушку, Мэри куталась в тонкое одеяло, и казалось, сам воздух наполнялся бархатной иссиня-чёрной дремотой. Нежный поток ирландских слов обладал гипнотической силой — уже через несколько минут её веки отяжелели, словно налитые свинцом, и её потянуло в тёплые объятия сна. А может, она и не просыпалась вовсе? Всё последующее не поддавалось логике, оставаясь обрывком причудливого сновидения. Не прерывая пения, Сэм бесшумно поднялся с кресла и, слегка покачиваясь в такт мелодии, приблизился к её кровати. Теперь он казался выше и величественнее своих обычных размеров. Его глаза стали синими, как бушующий океан, а кожа приобрела мерцающий, почти восковой оттенок. Он склонился над засыпающей Мэри так низко, что она ощутила солёный запах моря, прилипший к его коже. — Я опечален, — прошептал он, прикладывая прохладную ладонь к её нагретому виску. — Вы не вняли моему предостережению покинуть Рэдкил. Я предупреждал — здесь таится опасность. — Предупреждали, — бездумно пробормотала Мэри. — Вы могли навлечь великую беду. Но, к счастью для вас и этого мира, этого не случится. Я не позволю. — Не позволите, — покорно повторила англичанка. — Завтра всё изменится. Вы станете иной, Мэри. Вы примете верное решение. Получив слабый, но послушный кивок, Сэм исказил губы холодной улыбкой. В следующее мгновение она оказалась не в комнате, а посреди бескрайнего моря. Она лежала плашмя на холодной, но живой воде, боясь пошевелить даже пальцем — а вдруг движение погубит её? Волны ритмично бились о её бёдра, а на губах ощущался обжигающий вкус соли. Несмотря на пугающую странность происходящего, Мэри изо всех сил старалась не поддаваться страху. Не моргая, она смотрела на ночной небосвод, раскинувшийся над её хрупким телом. Усеянный мириадами сияющих звёзд, он дразнил её недосягаемой красотой, играл с ней, как с ребёнком, и где-то вдали, нежно вибрируя в объятиях влажного ветра, всё так же звучала грустная песня барда.

***

От неряшливо собранных полевых цветов исходил томный, сладковатый аромат, в котором угадывались все оттенки поздней весны. Утренняя роса стекала с изумрудных листьев прямо на руки, отчего пальцы становились влажными и липкими, как от малинового варенья. Впрочем, Шон не считал испачканные руки сколь-либо значительной проблемой — подлинная его проблема покоилась за стенами гостиницы мистера Магвайера. Возможно, та проблема всё ещё спала, ибо солнце ещё не поднялось из-за зубчатой линии леса, хотя небо уже застыло в нежно-персиковых тонах с лиловыми подпалинами. Воздух был холодным и влажным, а улицы городка тонули в прозрачном, но упорном тумане. На проезжей части валялись пёстрые ленты, поблёкшее конфетти, прилипшее к мокрой брусчатке, и даже несколько одиноких, безнадёжно запачканных туфель. Отшвырнув носком ботинка закатившуюся под ноги пустую бутылку, ирландец шагнул на знакомую узкую улочку, что вела прямиком к гостинице мистера Магвайера. Этой ночью Шон принял окончательное решение. Первая встреча с Мэри в пабе, завершившаяся её бегством, затем вторая — в мастерской, а потом три назначенных свидания — всё это не было простым совпадением! То была сама Судьба, запутавшая их жизни прихотливым кружевом. Да, именно она, коварная и настойчивая, сводила их с Мэри вновь и вновь. Неспроста он чувствовал эту тёплую, сжимающую грудь тяжесть и мелкую дрожь в кончиках пальцев. Во всём этом скрывался высший смысл, словно недостающий фрагмент сложной мозаики. И вот теперь он шёл навстречу этому недостающему фрагменту твёрдым, выверенным шагом. Лишь бы только Мэри не учуяла запаха виски, который он принял для храбрости перед своим заветным крестовым походом. Ибо разве мог он идти на признание, пребывая в трезвом уме и твёрдой памяти? Когда-то отец сказал ему, что любовь — это самый крепкий и опасный хмельной напиток, и Шон, будучи юношей проницательным, воспринял эти слова слишком буквально. До гостиницы оставалось всего несколько метров — нужно было лишь обогнуть угол и пройти вдоль покосившегося забора. Шон уже готов был сделать этот решающий шаг, но замер на месте, увидев Мэри. Она стояла у проезжей части и запихивала что-то в багажник своего скутера. Движения её были угловатыми, почти грубыми. Одной рукой она управлялась с замком, другой прижимала к уху телефон. Прислушавшись, Шон понял — разговор был серьёзным. — Да, я прекрасно тебя слышу! — выкрикнула она, отбрасывая со лба прядь светлых волос. Шон поспешно отступил за забор, не желая выдавать своего присутствия. Внутри него что-то ликовало — даже в этой раздражённой, почти яростной Мэри было то самое сочетание, что сводило его с ума: сатанинская вспыльчивость и ангельская внешность. Именно эта гремучая смесь прекрасного и невыносимого притягивала его с необъяснимой силой, заставляя готовиться отдать ей здесь и сейчас своё сердце, душу и всё, что она пожелает. — Это было ужасное решение. Даже не пытайся меня переубедить — я всё для себя решила. Здесь нам нечего искать. О чём она? Исчезнувшая улыбка сменилась напряжённым вниманием. Шон затаил дыхание. — Когда вернусь, дам почитать отчёт. Хотя сомневаюсь, что он тебе понравится. Белтейн? Захватывающий, ага, — раздался резкий щелчок захлопывающейся крышки багажника. — Но это не то, что нам нужно... Нет, я лучше всё расскажу лично, когда приеду. Да. Я тебя тоже люблю. Пока. Воцарилась тишина. Отшатнувшись, Шон вдруг ощутил, как по его пальцам стекает липкий цветочный сок. Он не заметил, что сжал букет с такой силой, что чуть не переломил стебли пополам. Нет, постойте-ка. Она сказала «люблю» этому невидимому собеседнику? Значит, букет был обречён с самого начала. Шон швырнул помятые цветы в придорожные кусты, вытер липкие пальцы о грубую ткань бриджей. В душе поднялась тошнотворная волна — мерзкая, липкая, как этот цветочный сок. Раскалённая тяжесть под сердцем сменилась ледяной пустотой. В глазах защекотало предательское жжение, но он, стиснув зубы, шагнул из-за укрытия. Мэри всё ещё стояла к нему спиной, держа в руке телефон. Дорожная куртка, синие джинсы, кроссовки, его кроссовки, отсыревшие из-за росы. Всё кричало о побеге. — Доброе утро. Мэри обернулась. На её лице вспыхнула натянутая улыбка. — Привет! Ты выглядишь... помятым. — Мне не спалось, — Шон с усилием сглотнул ком в горле. — А ты... куда-то собралась? — А? — она окинула свой наряд рассеянным взглядом, будто впервые его увидев. — Да. Я уезжаю. Сделав паузу, чтобы перевести дух, она продолжила твёрже: — Послушай, Шон, это было чудесное приключение. Честно. Я благодарна тебе... всем вам, Рэдкилу... что приняли меня как свою. Ну, или почти свою. Но... — Мэри. — ...я не встретила здесь сидов. А дома меня ждут, — закончила она, избегая его взгляда. — Передай Лизе, что платье и туфли я оставила у мистера Магвайера. Она надела шлем и ловко, почти небрежно запрыгнула на скутер. Всё шло стремительно, жёстко и безжалостно, словно движение скальпеля в руках хладнокровного хирурга. Ещё мгновение — и то, что ещё недавно было сердцем Шона, должно было превратиться в выжженную пустоту. Мотор ожил послушным рокотом, и стальная машина затрепетала под стройным станом англичанки. Всего несколько часов назад они сидели плечом к плечу в тенях древнего дерева, затаив дыхание и ожидая Королевы Фей. Тогда Шон был счастлив просто быть рядом, шутить и дурачиться, словно рядом с ним было самое близкое создание на свете. А теперь... теперь Мэри Кёркленд готовилась исчезнуть из Рэдкила, раствориться, как мираж. — Мэри! — Шон сорвался с места, его пальцы вцепились в её запястье. — Выключи мотор, прошу! Боги, как он был жалок. И всё же Мэри повиновалась — заглушила двигатель и откинула забрало. Теперь он видел её глаза — не болотистые, а стальные, отлитые из расплавленной ярости. Чем больше он смотрел на неё, тем больше видел в ней кого-то другого, но точно не ту милую леди, которую он готов был ловить при падении в овраг. — Что? — Послушай... — он пытался отдышаться, но слова вырывались, как рвота. — То, что ты ищешь... это погубит тебя. Сиды — не сказочные существа, а твари, понимаешь?! Безжалостные чудовища, которых нужно держать подальше от людей. — Ты пьян, — холодно отрезала она. — От тебя разит перегаром. Тебе нужно проспаться, пока ты не навредил себе или другим. — Ты не понимаешь... — Нет, это ты ничего не понимаешь, сапожник! Мне нужны были сиды, но я их не увидела. Ни лепреконов, ни Королевы Фей. Только они могли бы удержать меня здесь. Мне жаль, что моё появление так вскружило тебе голову, — её взгляд на миг дрогнул, в нём мелькнула тень сомнения. Но тут же погас, вытесненный ледяной решимостью. — Но это пройдёт. Всё проходит со временем. Однако пальцы Шона лишь сильнее впились в её руку. — Значит, — голос его сорвался на хрип, — если бы ты увидела сидов, ты бы осталась? — Отпусти. — Ответь! — прорычал он. — Осталась бы?! — Нет здесь никаких сидов! Хватит кормить меня сказками! Резко вырвав руку, она снова завела мотор и рванула вперёд, оставив Шона стоять в облаке пыли и выхлопных газов.

***

Мистер Магвайер медленно опустил плетёную оконную шторку и устроился в кресле-качалке, которое с тихим скрипом приняло его костлявое тело. На столике лежали оставленные туристкой деньги — аккуратная пачка, перетянутая разноцветной резинкой. На эти деньги можно было купить новую трость. Или даже две: одну — для прогулок по дому, другую — для выхода в город. Да, это была прекрасная идея!

***

На другом конце города Лиза Мак'Карти вдруг резко распахнула глаза. Глухой, застревающий в горле крик вырвался из её губ одновременно с отдаляющимся рёвом скутера — будто эти два звука были связаны невидимой нитью. Она оторвала голову от подушки, будучи в ледяном поту. Немного отдышавшись, Лиза присела на край кровати и уронила голову в горящие огнём ладони. Ей снился очень плохой сон.

Конец первой части.