Зачарованное сердце

Перед тем, как отправиться на поиски волшебного дерева, Оэн продумал каждую мелочь, готовясь к путешествию, полному скрытых угроз. Он уложил в походный рюкзак компактную палатку, жестяные банки с консервами, свёрток со сменной одеждой и флягу, наполненную тёмным, сильно пахучим виски. Погода с самого утра выдалась ненастной: до глубоких сумерек моросил мелкий, назойливый снег, смешанный с дождём. Земля не успевала просохнуть, и от промёрзших грядок тянуло сладковатым духом гнили. В потрёпанной книге сказок утверждалось, что волшебная ольха растёт в самой глубине леса — там, куда простому смертному нелегко добраться. Лес был тёмным, холодным и запутанным, пристанищем диких зверей. Но Оэн подготовился ко всему: на плече его болталось старое отцовское ружьё, а в рюкзаке, помимо припасов, лежали моток прочной верёвки и остро заточенный топор. Словом, он был вооружён до зубов. Он ушёл в чащу на рассвете, оставив больного сына на попечении няньки. Всё утро он брел по лесу, с усилием отрывая сапоги от липкой, засасывающей грязи и отсекая топором упругие ветви, что так и норовили выколоть ему глаза. Поутру он ещё слышал отдалённое пение птиц, к ночи же его настигло полное, гнетущее безмолвие. Лес молчал, но молчал как-то неестественно, и даже зловеще. Оэна не покидало стойкое ощущение, что за ним пристально следят, — однако, сколько он ни ходил вокруг своего ночлега с факелом в руках, кругом не было ни души. Даже волки не выли — а ведь наступило их время, почему же они хранили молчание? На второй день подошла к концу тушёнка. Проснувшись с первыми лучами, Оэн собрал палатку, засыпал снегом тлеющие угли костра и двинулся дальше, сверяя путь с компасом и с книгой, что лежала у него во внутреннем кармане меховой куртки. С каждым шагом лес словно сгущался и темнел перед его взором. Вскоре Оэну пришлось нелегко: деревья, обвитые седым мхом, будто не желали пропускать его дальше. Куда бы он ни сворачивал, его ждал тупик — то глубокий овраг, то непролазный бурелом. Приходилось то и дело искать обходные тропы, испещряя помятую карту отметками красного маркера. К концу второго дня Оэн наконец вырвался из цепких объятий чащобы, и взору его предстала ольха. Дерево возвышалось на просторной поляне, чудесным образом нетронутой снегом, — величественное и пышное, словно сошедшее с иллюстрации старинного фолианта. Древесные шишки тяжёлыми гроздьями свисали с гибких ветвей, покачиваясь при малейшем дуновении ветра и наполняя воздух тонким, хрустальным звоном. Оэн замер возле переплетённых корней, впившихся во влажную почву, и сдёрнул платок с потного, небритого лица. Ликование волной прокатилось по всему его существу. Он сумел! Чёрт возьми, он действительно сумел! Немного отдышавшись в тени дерева, Оэн извлёк из рюкзака топор и отсёк лезвием один из самых извилистых корней. Сперва он уловил терпкий лимонный аромат, исходящий от древесины, а затем тонкая струйка сока брызнула на его куртку, оставив тёмный след. И вдруг на поляне поднялся ветер. Деревья зашептались, а голые, похожие на иглы дикобраза кусты зашуршали, словно пробуждаясь от долгого сна. Оэн в страхе озирался, сжимая в одной руке отрубленный корень, а в другой — топор, с которого капал прозрачный сок. Воздух сгустился, и ему почудилось, что сама поляна затаила дыхание, ожидая возмездия за совершённое святотатство. Где-то в глубине леса, за стеной тьмы, ему послышался тихий, но отчётливый детский смех. — Как ты посмел прикоснуться к моему дереву, duine? Оэн покружился на месте, пытаясь отыскать источник голоса. — Покажись! — приказал он. Рука, державшая топор, предательски задрожала, но он старался этого не замечать. — Я тебя не боюсь, чем бы ты ни было! — Ошибаешься, — пророкотало неизвестное существо. — Боишься и ещё как. — Ты тоже! — в отчаянии Оэн прислонился спиной к ольхе. Крупные капли пота поползли по его щекам, растворяясь в тёмно-рыжей бороде. — Раз прячешься от меня! Трава звонко захрустела, когда нечто легкой поступью коснулось земли. Это была девушка, облачённая в платье, сотканное из осенних листьев — кленовых, дубовых, ольховых, переливающихся всеми оттенками меди и золота. Она небрежным, почти царственным жестом смахнула с плеча прилипшие хлопья пушистого мха и опустилась на замёрзшую землю с такой естественностью, будто сама почва была для неё троном. Черты её лица напоминали изящную дикую кошку — особенно миндалевидные глаза цвета старого янтаря, с узкими, как щёлочки, зрачками, что неотрывно следили за каждым движением Оэна. Её зеленоватую кожу покрывала мелкая чешуя, и при малейшем движении та вспыхивала сиянием, подобно драгоценному камню, внезапно выставленному на солнце. — Кто ты? — опешив, спросил Оэн. — В ваших краях меня называют «sióg», — сцепив длинные когтистые пальцы, ответило существо. — Разочаровала тебя? В любом случае, мне всё равно на твои чувства, потому что ты сейчас умрешь. — Умру?! За что это? Фейри изумлённо изогнула бровь. — Что значит «за что»? Ты — подлый вор, duine, вторгшийся в моё пристанище. Ольха шепнула мне, как ты причинил ей боль, — она яростно указала на дерево, и её пальцы на мгновение вытянулись, став похожими на ветви. — Представь, глупец, если бы кто-то вздумал отсечь тебе руку, разве стало бы тебе от этого приятно, м-м? Оэн ошарашенно посмотрел на свой топор, затем перевёл взгляд на скрюченный корень, с которого медленно сочилась прозрачная, пахнущая лимоном и горечью влага. — Но ведь… это всего лишь корень, — наивно пробормотал он. — Ах, «всего лишь корень»! — голос фейри зазвенел, как треснувший лёд. — Сегодня ты явился за «всего лишь корнем», завтра другой duine придёт за «всего лишь ветвью», а послезавтра? — она резко поднялась, и её шея вытянулась неестественно, словно стебель, устремляющийся к свету. — Прощайся с жизнью. За содеянное я обращу тебя в сухой, потрескавшийся пень! — Не надо! — Оэн рухнул на колени, и топор с грохотом откатился в сторону. — Умоляю! Пощади! Мой сын… он умирает! Фейри уже была готова изречь заклинание, что давно жгло её язык, но, увидев бездонную печаль в глазах человека, сжала бесцветные, тонкие губы. Заклинание отступило, уступив место чему-то иному, знакомому и волшебным существам, и смертным. В ней шевельнулось любопытство, но вслух она произнесла другое: — С чего ты взял, что болезнь твоего отпрыска пробудит во мне сострадание? — Если бы тебе не было интересно, ты бы уже совершила задуманное, — заметил Оэн, и в его голосе впервые прозвучала не робость, а точная уверенность. — Разве не так? И сколь бы сильно фейри ни презирала род людской за их вечную тягу к хитрости, ей пришлось с неохотой признать, что Оэн попал в самую суть. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки, и она прикоснулась к ним длинными, почти прозрачными пальцами. Мало того, что любопытство удерживало её от расправы — жизнь вдали от человеческого мира порождала в её душе нечто, отдалённо напоминавшее тоску. Люди перестали наведываться к ней со времён Средневековья, и понемногу она начала забывать, каково это — играть на амбициях самонадеянных рыцарей, что искали крупицу волшебства для покорения дамских сердец. — Продолжай, duine. — Он сильно болен, — сказал Оэн. — Врачи отказываются его лечить. У меня просто не было другого выбора, понимаешь? — Сколько ему лет? — спросила фейри. — Через месяц исполняется восемь, но я сомневаюсь, что он доживет до своего дня рождения. Ты позволишь мне спасти его? Пожалуйста, отпусти меня, и я… я сделаю всё, что ты захочешь! Фейри шумно вздохнула. — Вы, люди, так легко бросаетесь обещаниями, даже не обращая внимание на то, что именно вы говорите. Ведь стоит сказать неправильно хоть одно слово — и я запросто оберну твою просьбу против тебя. — У меня нет времени торговаться, — раздражённо возразил Оэн. — Может, моя плата и банальна по твоим магическим меркам, но меня это не волнует. Мой сын умирает, и это факт. Он моя единственная семья, и я не знаю, что со мной станет, если он… он… — мужчина вздохнул и сдавленно продолжил. — Мнё все равно, как именно ты обернёшь против меня желание. Делай что хочешь, я готов на любые ужасы. После того, как он умолк, между ними повисло звенящее молчание. Фейри принялась расхаживать по поляне плавными, текучими движениями, напоминающими хищницу, вышагивающую по краю своей территории. — Ну что? — не выдержал наконец мужчина. — Я совсем не произвёл на тебя впечатления? — Не мешай думать! — фыркнула фейри. — Знал бы ты, как мне противно твоё нытьё, и всё же… — она запустила тонкие пальцы в прядь волос, белых, как свежее молоко, и принялась неспешно накручивать её на палец. — Убить тебя сейчас, не дав даже шанса на счастье… это было бы до глупости скучно… Что ж, я приняла решение. Оэн склонил голову в почтительном поклоне, но этот жест великодушия вызвал у существа лишь смех, похожий на звон разбитого стекла. — Конечно, готов, куда ты денешься? — фейри снова опустилась на траву, раскинув руки и ноги с такой беспечностью, будто сама стала частью зелёного пейзажа. — Для начала я тебя отпускаю. Да, можешь забрать свою добычу и делать вид, будто я не застала тебя с поличным. Возвращайся домой, очисти корень от коры и измельчи мякоть ножом. Брось получившуюся массу в кипящую воду и свари отвар. Твой отпрыск должен принимать его дважды в сутки — на рассвете и с наступлением темноты, прямо перед сном. Он будет плакать, отказываться, хныкать и умолять о пощаде, но ты не слушай. Он должен выпить всё — до последней капли. Оэн слегка нахмурился, и в его глазах мелькнула тень сомнения. — Он поправится? Фейри приподняла голову с травы. В её янтарных глазах вспыхнули крошечные молнии. — Несомненно! — сердито прошипела она. — Путь будет нелёгким, но если ты будешь следовать моим словам неукоснительно, его страшная болезнь отступит. — Ох! Благодарю тебя! — Оэн вскочил на ноги, всем существом рванувшись в сторону дома, к сыну, но… — Стой! — прозвучал приказ, и этот голос раздался не из её уст, а отовсюду сразу — из шелеста листьев, из гула земли, из самого воздуха. Будто он был частью всего мира. — Мы ещё не обсудили плату. Оэн замер, как вкопанный, и снова ощутил, как ледяная тяжесть сковывает его грудь. — Когда твой сын полностью исцелится, — фейри сделала паузу, и её губы растянулись в сладостной улыбке, а розовый язычок лениво обошёл влажные бесцветные губы, — ты приведёшь его ко мне.

***

Прошло два дня после праздника, а улицы города всё ещё напоминали поле брани, от которого хотелось отвернуться, зажмуриться или вовсе провалиться сквозь землю. Некоторые жители так и делали — брели, опустив головы, втаптывая в грязь поблёкшее конфетти и отшвыривая ногами пустые стаканчики, старательно избегая встречи взглядом с последствиями всеобщего безумия. Словно существовало негласное правило: сначала превратить город в свинарник, а потом старательно делать вид, что всё в порядке. Но шериф Куинн не собиралась играть в эти игры. Облачённая в безупречно отглаженную форму, она вышагивала по центральной улице с видом хищницы, вышедшей на промысел. Её острый и безжалостный взгляд выхватывал каждую мельчайшую провинность. Не прошла она и полквартала, как её внимание привлекли две подозрительные фигуры, затаившиеся в узком проулке между домами. — Мерти! Байл! — её голос прозвучал как удар хлыста, прежде чем они успели понять, что она уже стоит за их спинами. — Распитие алкогольных напитков в запрещённом месте и в запрещённое время! Если бы парни не окаменели от ужаса, они заметили бы, с каким почти сладострастным удовольствием она взирала на их перекошенные лица. Мерти вжал голову в плечи, а нескладный Байл попытался закрутить флягу и сунуть её в карман. — Но, мэ-э-эм! — заныл один из них. — У нас же выходной! — Выходной — не оправдание, — Куинн молниеносным движением выхватила флягу, открутила крышку и с презрением понюхала содержимое. — Правила существуют для всех. По закону я должна упечь вас в обезьянник на сутки… — Только не это! — … но у меня для вас есть предложение получше. Вы займётесь общественными работами. Я хочу, чтобы этот квартал был очищен от мишуры, — она опустила взгляд на часы, — до обеда. — Но, мэ-эм… — вновь застонали мальчишки в унисон. Над крышами прокатился первый удар грома. — Убираться, да ещё и в дождь…! — Ничего страшного — сделаете, что успеете, — она схватила обоих за воротники и повела вниз по улице к дому старого дворника. — Ну вот, — проворчал Мерти, покорно семеня в указанном направлении. — Стоит только немного выпить для настроения — сразу вяжут. Даже в законный выходной, чёрт возьми! — Ага, — уныло поддакнул Байл. — Настоятельно рекомендую вам помолчать, — сухо парировала Куинн, — иначе мне придётся ужесточить наказание. Вы этого хотите? — Замечательно! — фыркнул Мерти. — Когда Шон уходит в запой, это никого не волнует, а как мы фляжку достаём — так сразу… — Что? — шериф резко остановилась, заставив и парней замереть на месте. Да и у тех не было выбора — она держала их за шкирки, как провинившихся котят. — А вот с этого места, пожалуйста, подробнее. Стоило признать — она не видела Шона с самой ночи Белтейна. Да и хлопот после праздника было выше крыши: троих схватили при попытке вломиться в чужой дом, ещё нескольких отвезли в больницу после потасовки, не говоря уж о толпе рыдающих женщин, растерявших на поляне серьги, кольца и прочую мишуру. Короче, шериф ненавидела Белтейн всем сердцем, а его последствия — всеми остальными внутренними органами. — А что подробнее-то? — не замечая волнения в глазах Куинн, Мерти продолжал говорить тоном обиженного школьника-стукача. — Бухает ваш любимчик, госпожа шериф! По лицу видно, что с ним что-то стряслось… Или кто-то стрясся. — Девчонка, — многозначительно подтвердил Байл. — Только он ни с кем об этом не говорит, — добавил Мерти. — Совсем одичал. — И где же он сейчас обретается? — осторожно спросила Куинн, притянув обоих ближе к своему суровому лицу. — Не подскажете? — А… — Мерти хватило мгновения, чтобы изобразить хитрющую ухмылку. — А если скажем, что нам будет за это? Куинн грубо встряхнула его за воротник, и тело Фоули послушно обмякло. — Повторить вопрос? — прошипела женщина, и, да согласятся боги, находясь в режиме ярости, она была безумно хороша. — Или сами расскажете? — Ну… — поняв, что торг не удался, Мерти испустил обречённый вздох. — В последний раз видели его в пабе у мистера О’Доэрти. За дальним столиком, в самом тёмном углу. Но знайте, когда его отрывают от страданий, он становится о-очень злым. Тонкие губы шерифа, подведённые тёмно-бордовой помадой, искривились в усмешке. Она разжала пальцы. — Что вы говорите, — язвительно протянула она. — Какой ужас, злой! Благодарю за содействие. Дворника найдёте сами, — она ткнула указательным пальцем в нос Байла. — Позже вернусь и проверю, как вы справились с уборкой. Всё ясно? — Д-да, мэм… — прохрипели парни. Они были полностью в её власти.

***

За окном принялся тихо накрапывать дождь, и Роджер Доннели, заметив это, с досадой чертыхнулся. Ему не улыбалось оставаться в сарае — да ещё в столь поганую, беспросветную погоду. Когда отец посылал его разбирать залежи сена, на небе не было ни облачка, а яркое солнце ласково грело макушку. Иными словами, ничто не предвещало, что к полудню небо затянется тяжёлыми, серыми тучами. Роджер стянул с рук громадные перчатки, данные ему для защиты от мозолей, подошёл к чуть приоткрытым дверям сарая и уставился на постепенно сгущающуюся стену серебряного дождя. У порога уже набухали первые, мутные лужи, а земля на дороге превратилась в бежевую грязь. Он раздражённо махнул рукой и вернулся в тёмную, пропахшую пылью и старым деревом глубь сарая, где его поджидало старческое, чуть разболтанное кресло, возле которого пылилась стопка небрежно брошенных рабочих инструментов. Роджер равнодушно скользнул по ним взглядом и опустился на сиденье. Он был готов ждать сколького угодно, к тому же, звенящий шум дождя обладал поразительными, усыпляющими свойствами. Ещё минутка — и Роджер уплыл далеко от сарая, в мир, где было тепло, уютно и сухо. Панама мягко сползла ему на лицо, оставив виднеться лишь приоткрытый рот. Спустя некоторое время ему померещилось, будто в сарае раздались чьи-то шаги, но он не мог быть в этом уверен. Может, это были и не шаги, а тяжёлые, упругие капли, барабанившие по ржавой крыше. Или же в мешке, туго набитом мусором, зашевелилась сонная крыса. Но затем он ощутил, как кто-то слегка дёрнул его за плечо. Роджер распахнул глаза и поспешно поправил сбившуюся панаму. Нет, перед ним стоял не обеспокоенный отец, которого он ожидал увидеть, а Шон Грин. По медным, тёмным от влаги волосам сапожника стекали струйки воды, а кожа на лице и руках казалась мертвенно-бледной и влажной, точно у речной лягушки. Он сидел на корточках перед Роджером и смотрел на него пристальным, неподвижным взглядом. — Шон! Какого чёрта?! — Тс-с-с, — парень приложил палец к побледневшим губам. — Ты меня до смерти напугал, — продолжал Роджер, но всё же тише. Но тут речь его застряла в горле. В последний раз он видел Шона в пивной — и тот выглядел, мягко говоря, отвратительно. Сидел, сгорбившись над стаканом, его рыжая голова была тяжёлым шаром, не желавшим подниматься, а пальцы судорожно сжимали потёкшее стекло. Он не нуждался в помощи — это было ясно по тому, с каким тупым и животным упорством он осушал одну рюмку за другой. А теперь этот самый Шон стоял перед ним в полумраке сарая — мокрый до нитки, дышащий прерывисто и шумно, и в его воспалённых глазах плавали какие-то безумные, не поддающиеся разумному толкованию идеи. — Я ухожу в лес. Роджер с недоверием указал на залитое дождём окно: — Это очень не умная затея, приятель. Там такой ливень льёт — запросто лёгкие застудишь. Шон молча поднялся во весь рост и с гордым, почти вызывающим видом отряхнул рукава, с которых брызнули мелкие алмазные капли. Его исхудавшее лицо, испещрённое тенями, выражало такую непоколебимую уверенность, что Роджер на мгновение усомнился — а не он ли здесь сумасшедший, пытаясь отговорить друга от столь важного шага? А вдруг прогулка под ледяным ливнем пойдёт ему только на пользу? — Ладно… Но на кой чёрт тебе сдался этот лес? — Я должен найти там Лепрекона. «Ага-а, — пронеслось в голове Роджера, медленно складывающего ладони будто для молитвы и прижимающего их к губам. — Тот простой факт, что он вообще удостоил меня ответом — уже прогресс… Пускай дурацкий, но прогресс…» — Лепрекона? — на всякий случай уточнил он. Мало ли, вдруг ему показалось. — Ты имеешь в виду малорослого типа, с башмаками и золотом…? — Его самого. Мы отправимся искать его, следуя за радугой. — «Мы»? — Вот поэтому я к тебе и пришёл. Роджер… — Шон с мольбой обратился к другу. — Я очень хочу… нет, я надеюсь на то, что ты составишь мне компанию. — Похоже, ты очень сильно перебрал с виски, — проворчал Роджер, качнув лениво головой. — Окончательно рехнулся. — Именно поэтому мне нужно, чтобы ты был рядом — чтобы остановить меня, если вдруг я перегну палку. Ты… — сапожник запнулся, — единственный, кому я могу довериться в этом городе. Роджер нехотя привстал с кресла, и его губы дёрнулись в вымученной ухмылке. — Полагаю, то, что ты сейчас мне предлагаешь — не является перегибом в твоей картине мироздания. — Я всего лишь прошу твоего сопровождения, — не отступал Шон. — Небольшая прогулка. Ничего серьёзного, честно! Вновь окинув друга внимательным взглядом, Доннели заметил толстый кожаный ремень, туго стягивавший куртку ирландца. На спине у того покачивался какой-то длинный, тёмный предмет, отбрасывающий тусклые блики. Ружьё?! Он уже раскрыл рот, готовый выдохнуть вопрос, но в последний момент передумал. Хотел ли он на самом деле знать, зачем Шон вооружился для их «небольшой прогулки»? Внутренний голос, тихий, но настойчивый, подсказывал, что нет. — Ладно, подожди минутку, — пробурчал он, отводя взгляд. — Мне нужно найти дождевик.

***

До леса они добирались пешком, пробираясь сквозь хлёсткие струи дождя и вглядываясь в мутные, расплывчатые силуэты деревьев. Ливень был настолько яростным и неистовым, что находиться под ним становилось не просто неприятно, но и даже опасно. Роджер не мог припомнить, сколько времени они шли до злополучного перекрёстка, где кончалась более-менее сносная дорога и начинался настоящий кошмар — месиво из размокшей земли и пенистых луж, но, если верить внутренним ощущениям, прошло больше часа. Ветви деревьев пугливо вздрагивали под ударами ледяных капель. Лес стоял перед ними тёмным и притихшим зверем, забредшим в глухое, забытое богом место. Где-то в отдалении прокатился ленивый раскат грома. Внезапно Шон остановился и предложил товарищу переждать непогоду. — Чего переждать? — Роджер смотрел на него с откровенным изумлением. Мало того, что его вытащили из сухого убежища, так теперь ещё предлагали топтаться на месте под струями воды. — Ты хочешь, чтобы я помер от холода? Тогда сапожник, немного подумав, направился к ближайшему высокому дереву, чьи ветви образовывали нечто вроде навеса, под которым земля оставалась почти сухой. — Давай просто сделаем то, за чем пришли, и вернёмся домой, — взмолился Роджер. — Ну, прошу тебя! К чему тут мёрзнуть и мокнуть? — Так надо, — отрезал Шон. И лишь теперь Роджер разглядел в нём то, чего не заметил в сарае — юноша выглядел смертельно усталым, словно не смыкал глаз несколько ночей подряд. Тёмные, почти синие тени легли под его глазами, а подбородок покрывала неухоженная, тёмно-рыжая щетина. — Ты помнишь, — продолжил он после паузы, — как мы в детстве искали Лепрекона? Роджер неохотно опустил руки в карманы дождевика и прислонился спиной к шершавому стволу дерева. — Как не помнить. Мы ещё тогда в сад ходили, кажется. В день Святого Патрика твоя нянька рассказала байку про этих существ, и мы тут же вознамерились поймать одного. Ох, как же давно это было… — он не заметил, как легко и стремительно погрузился в воспоминания. Что уж таить, они были восхитительны. — Мы ушли так далеко, что взрослые еле отыскали нас на закате. Я… честно говоря, я думал, что ты уже не веришь в эти сказки… Ну, — парень неуверенно почесал нос, — ты сам просил меня больше не говорить о сидах и волшебстве, поэтому сейчас твои поступки кажутся мне, мягко говоря, противоречивыми. Шон ничего не сказал на это замечание. Дождь и не думал стихать, да и Роджеру было уже решительно всё равно — за время вынужденного ожидания его дождевик успел пропитаться влагой и слегка подсохнуть. Шон стоял поодаль от своего верного, но изрядно надувшегося товарища, не прекращая изучать окрестности пристальным, почти хищным взором. Его тёмные брови были грозно сведены к переносице, губы плотно сжаты, а руки торжественно скрещены на груди — он напоминал дозорного, застывшего на краю пропасти. Спустя неопределённое время Роджер с ужасом осознал, что проваливается в сон. Он резко вскинул отяжелевшую голову и поморщился от колющей боли в затёкшей шее. К величайшему разочарованию, Шон по-прежнему стоял неподвижно. Беспрерывный ливень наконец сменился ленивой, редкой моросью, и блестящие капли застыли на кончиках еловых лап, точно крошечные осколки хрусталя. В разорванных тучах зарделись первые робкие лучи солнца. Сначала они несмело позолотили влажные поля, но вскоре обрели уверенность и смелость. Свет упал на обоих друзей, вычертив на их усталых лицах резки тени. Шон сбросил с головы тяжёлый, намокший капюшон и обернулся к своему сонному спутнику. — Пора, — прозвучало его повеление, и он указал рукой вглубь леса, куда с трудом пробивался рассеянный дневной свет. Роджер собрался было возразить, но мгновенно осознал тщётность затеи — главный слушатель уже удалялся в чащу, не оглядываясь. — Помнишь, — обратился к нему сапожник, пока они пробирались сквозь частокол ветвей, то и дело больно хлеставших по рукам и лицу, — помнишь правило, как отыскать золото Лепрекона? — Пф-ф, ну, допустим, помню, — нехотя пробурчал Роджер, отстраняя очередную колючую лапу пихты. — Радуга приведёт к его кладу. Но это же чепуха для малых детей! — Или не чепуха, — тихо возразил Шон. Теперь его взгляд был прикован к радуге, что повисла в насыщенном влагой воздухе у подножия старого дуба, подобно призрачному многоцветному мосту. — Смотри — вон там её цвета ярче. Вероятно, мы на верном пути. — Ой, да перестань! — простонал Роджер. — Это же просто игра света — в любой книжке по физике расписано! Вот смотри: если встать спиной к солнцу… Но Шон не стал дослушивать разумные доводы и продолжил идти бодрой походкой навстречу радуге. — Всё дело в девчонке, верно? — Роджер с отчаянием попытался вызвать в памяти имя чужестранки, прижав влажные пальцы к вискам, будто силясь выжать из себя воспоминание. — Как же её… Мэри? Неужели из-за неё ты впал в это безумие? Внезапно Шон замер и повернулся к другу вполоборота. Но в последний миг передумал и продолжил пробираться сквозь чащу, будто гонимый невидимым ветром. Роджер глубоко задумался над собственным вопросом. Неужели он угадал? Хотя догадаться было нетрудно. С тех пор как чужестранка покинула Рэдкил, в Шоне что-то надломилось — резко, окончательно, будто хрупкая внутренняя пружина, сдерживавшая его до поры, лопнула. На звонки не отвечал, в гости не захаживал, словно намеренно избегал любых встреч. Найти его можно было лишь в пабе, где он сидел в самом глухом углу и методично, с каким-то мрачным упорством, осушал стакан за стаканом. Роджер не знал, можно ли измерить любовь количеством выпитого виски, но если такое мерило и существовало, то чувства его друга простирались за границы всяких мыслимых шкал. — Сильно же она тебе голову вскружила. Если хочешь поговорить об этом… — Не хочу. — Ну, моё дело — предложить, — Роджер закусил губу, ощущая вкус дождевой воды. — Но если вдруг мы действительно встретим Лепрекона — во что верится с огромным трудом, — то что ты собираешься у него попросить? Вопрос сорвался спонтанно, без надежды на откровенный ответ. Однако Шон откликнулся, к немалому удивлению Роджера. — Перед тем как Мэри завела свой скутер, — проговорил он, взбираясь на поваленное, почерневшее от влаги бревно, — она сказала, что искала сидов. Надеялась, что во время Белтейна к ней явится сама Королева Фей… «Ах, вот оно что, — мелькнуло у Роджера с горьковатой усмешкой. — Она тоже сумасшедшая». — Теперь я хочу, чтобы она их увидела, — надломлено продолжал Шон. — И Лепрекон мне в этом поможет. «Проще было бы просто забыть эту чокнутую, — мысленно возмущался Роджер. — Чего захотела! Магию ей подавай за просто так!» — А ты уверен? — осторожно спросил он вслух. — В чём? — Что поступаешь правильно? Допустим, сиды существуют. Если она их встретит — что дальше? Растает и бросится к тебе в объятия? — Ты это спрашиваешь, потому что надеешься в итоге отговорить меня, или тебе действительно интересно? Оказавшись на вершине холма, Шон обхватил прохладную кисть руки товарища и легко, почти без усилий, втянул его наверх. Роджер с запозданием осознал, что все это время они не просто брели в лесной глуши, следуя призрачной тропе, а совершали медленное, упорное восхождение по отрогу холма. Шон не сверялся с компасом, не держал в руках карт. По сути, при нём была лишь потрёпанная отцовская куртка, да кобура фамильного ружья, что болталась на спине и стучала по мокрой ткани, словно напоминая о себе. Планировал ли он пустить это древнее оружие в ход? Роджер не испытывал ни малейшего желания выяснять. — Я… — он вдруг осознал, что их молчание слишком сильно затянулось. — Я чертовски сильно хочу отговорить тебя от твоей затеи, — он махнул рукой в сторону зияющей, мрачной пасти леса, которая при должном воображении вполне могла сойти за ненасытную глотку чудовища. — Поверь, я насмотрелся достаточно фильмов про любовь, и в итоге у меня сложилось своё мнение. Знаешь, что я вынес для себя? — Ну? — Любовь — переоценённая и дико вычурная чепуха! Она лишает человека рассудка, а порой и жизни. Ты смотрел «Титаник»? — Нет. — Вот и не смотри. Там в конце, после крушения, главный герой уступает своей даме здоровенный деревянный плот, а сам остаётся по пояс в ледяной воде. Так поступить мог только законченный придурок! — Тц. — Чего «тц»? Тот плот был достаточно широк, чтобы вместить двоих. Если бы эта барышня действительно хотела спасти своего ухажёра, она бы… Внезапно возникшая перед его лицом ладонь заставила Роджера замолкнуть. Очнувшись от своего монолога, он с опозданием понял, что ещё шаг — и он бы врезался в спину Шона. Тот стоял на небольшом округлом валуне, застыв словно дикий зверь, учуявший добычу. Медная голова его была склонена набок, плечи напряжённо приподняты, а дыхание вырывалось из ноздрей бесшумными клубами пара, таявшими в сыром воздухе. Роджер попытался заглянуть из-за его спины, но увиденное не вызвало в нём ничего, кроме смутного разочарования. На совершенно небольшом, будто специально очерченном пятачке, возвышалось древнее дерево, иссохшее и почерневшее временем. Сквозь частую сеть тонких, почти прозрачных ветвей пробивались солнечные лучи, превращаясь у подножия в ослепительно-пеструю, миниатюрную радугу, трепетную и невесомую, как мыльный пузырь. Шон потянулся к ней рукой, но в тот же миг радуга рассыпалась, оставив на земле лишь горстку искрящейся пыли. Рука юноши беспомощно опустилась. — Боги! — воскликнул Роджер. — Ты правда поверил, что она настоящая? Шон словно не слышал — он пребывал где-то далеко, за гранью этого влажного леса и скупого солнечного света. Его пустой, отсутствующий взгляд скользил по изумрудному ковру поляны, окаймлённой низкорослыми ягодными кустами, за которыми начинались извилистые, покрытые мхом деревья. Затем он внимательно, почти благоговейно, разглядел старое, склонённое дерево, которое под определённым углом напоминало сгорбленного старика в балахоне, застывшего в вечном царственном поклоне. — Я помню это место, — проговорил он, неуверенно переступая через змеевидные корни дерева. — Мы были здесь когда-то. Я и Мэри. Она думала, будто сиды обитают именно в этом орешнике. А потом… Взгляд его упал на небольшое углубление в земле, которое, как он и ожидал, зияло в двух шагах от корней. На дне его темнела дождевая вода, усеянная плавающими жёлтыми листьями. — А потом мы упали сюда. Она оступилась, а я попытался её подхватить, но не рассчитал усилия, — произнеся это, Шон тяжело, почти судорожно, втянул воздух. — При падении я запомнил две вещи: несмотря на хрупкость, Мэри была на удивление тяжёлой; а ещё её волосы пахли спелой ежевикой. — Ла-адно, — Роджер с неловкостью отвёл глаза, смущённый этой внезапной сентиментальной исповедью. — Может, вернёмся к нашему Лепрекону? — Да, — быстро согласился Шон, словно ему самому стало вдруг не по себе. — Да, ты прав. Конечно, пойдём. Он хотел отступить от края ямы, но внезапно поскользнулся на примятой, отсыревшей траве и полетел вниз, в тёмный провал. Роджер не успел и ахнуть — лишь испуганно вскрикнул и вытаращил глаза, а Шон уже грузно бултыхнулся в чёрную, маслянистую воду, чтобы через мгновение вынырнуть, отчаянно ловя ртом воздух, густой и холодный, как лёд. — Ты цел? — закричал Роджер, заглядывая в яму, чьи края осыпались под его коленями. — Вылезай же, пока не замёрз насмерть! Сплюнув мутную воду, Шон повернулся на голос. Его тело в воде казалось неповоротливым, обездвиженным тяжёлой мокрой одеждой. Высоко подняв локти, он глянул на Роджера и выдавил дрожащую, виноватую улыбку — будто думал, что вышла забавная шутка. Но улыбка тут же сползла с его лица, уступив место настороженности. — Кажется, на дне что-то есть. — Да плевать, что там на дне! Выбирайся оттуда! — завопил Роджер, и голос его прозвучал надтреснуто от нахлынувшего страха. — Нет, — упрямо покачал головой Шон. Роджер тоже поднял взгляд к небу, пытаясь усмирить внутреннюю бурю. «Безумие, — стучало у него в висках. — Чистейшее безумие». И от сознания того, что он стал соучастником этой бессмысленной авантюры, по коже пробежали колючие мурашки. — Роджер! Хриплый, сдавленный возглас Шона вырвал его из плена зыбких мыслей. — Что? Наигрался в русалочку? — Тут что-то странное… и оно шевелится! Роджер нахмурился, чувствуя, как в нём холодеет кровь. Шон по-прежнему стоял в воде, почти не двигаясь, но в его широко раскрытых глазах читалась уже не настороженность, а настоящая, животная паника, а рот искривился в немом, беззвучном крике. Доннели резко опустился на колени, протянув обе руки над чёрной бездной. — Хватайся, чёрт тебя дери! Шон попытался шагнуть навстречу, но течение — или нечто иное — упрямо отбросило его к центру ямы. Тёмная вода поднялась ему до груди, омывая согнутые локти мелкими волнами. Шон развернулся, и движения его были до жути медленными, будто он брёл не сквозь воду, а сквозь густую, вязкую смолу. — Шон, схватись за руку, сейчас же! — закричал Роджер, ощущая, как кончики его пальцев коченеют от ледяного ветра, поднимающегося из ямы. На миг в нём вспыхнуло желание прыгнуть самому, но внутренний голос, трезвый и жёсткий, удержал его: то, что таилось в глубине, могло увлечь и его, и тогда надежды не останется вовсе. — Не могу! Не могу выбраться! — Шон беспомощно поворачивался то вправо, то влево. Кожа его побелела, как мрамор, а зубы стучали то ли от холода, то ли от ужаса. И вот вода уже подобралась к его шее, омывая подбородок смолянистой глазурью. Роджер заметался по краю ямы, словно зверь в клетке. «Думай, думай, думай же! — неистово стучало в его висках. — Что это может быть? Зыбучие пески? Но мы не в пустыне, да и Шон не в песке, а в воде! Анаконда? Но в Ирландии не водятся анаконды… или всё же водятся?» Не заметив под ногами извилистый корень орешника, он зацепился за него носком ботинка и с коротким вскриком рухнул на сырую землю. На мгновение ему показалось, будто он лишился сознания — глаза заволокла густая тьма, но, дёрнув за панаму, он вновь увидел слепящий дневной свет. Когда он поднялся и подбежал к яме, на поверхности тёмной воды виднелась лишь огненно-рыжая голова. Шон не кричал, а лишь судорожно вздыхал, с отвращением следя за проплывающими мимо его лица обломками коры. Внезапно разум Роджера высек спасительную искру. Палка! Нужна длинная и прочная палка! Но где её взять? Его пальцы начали лихорадочно шарить по траве, собирая между ними комья липкой грязи. Кожа ничего не чувствовала, кроме пронизывающего холода и противной, хлюпающей влаги. Сердце бешено колотилось под рёбрами, и каждый новый удар отзывался в груди всё более острой болью. Наконец окоченевшие пальцы наткнулись на что-то твёрдое — длинный, узловатый корень! Времени проверять его на прочность не оставалось, и Роджер, склонившись над бездной, сжал свою находку в руках, словно священный грааль. К тому моменту Шона уже не было видно среди водной глади — на том месте, где ещё секунду назад алела его голова, теперь пробегала лишь лёгкая рябь. Оставшись в одиночестве, Роджер с отчаянным воплем швырнул палку в воду. Но произошло нечто странное — палка вошла в чёрную гладь лишь наполовину и замерла в таком положении, будто воткнулась в невидимое препятствие. Её сухой конец слабо задрожал, качнулся, а затем палка с тихим свистом бесследно скрылась под водой. Роджер отказывался верить своим глазам. Он рухнул на траву, и из его полуоткрытых губ вырывался лишь слабый, прерывистый свист. Рациональный ум метался в панике, перебирая одну теорию за другой, лихорадочно примеряя их, пробуя на вкус и с яростью отвергая. Что делать дальше? Нырнуть за Шоном? Но если вода поглотит и его? Нет, это слишком опасно… Позвать на помощь? Но кого? Кто поверит в историю об исчезнувшем Шоне? — Никто, — с горечью ответил он сам себе. — Никто. Никто не поверит в этот бред! Я и сам в него не верю! Мерти непременно поднимет его на смех и посоветует протрезветь. А Байл… с его-то умственными способностями, он лишь тупо захохочет в унисон. Но что, если рассказать всё шерифу? Пусть она и не поверит, но как страж закона будет обязана всё проверить. Решение созрело мгновенно. Сорвав тело с промёрзшей земли, Роджер пустился бежать по направлению к Рэдкилу.