Зачарованное сердце

— Слава всем богам, ты вернулся! — ахнула няня, всплеснув бледными руками. Когда Оэн переступил порог кухни, она предстала перед ним в белоснежной ночной сорочке, поверх которой небрежно накинула розовый фартук. В доме царила густая, почти осязаемая темнота, и единственным пристанищем света, дававшим этому месту призрачное подобие жизни, были пылающий дедовский камин в гостиной и две жёлтые, оплывшие свечи, чьи трепетные язычки отражались в полированной столешнице. Проблемы с электричеством повторялись каждую зиму, и уже никто не удивлялся этому сезонному недугу. — Как поживает мой сын? — первым делом выдохнул Оэн. Он сбросил с плеча истрёпанный, пропахший хвоей и влажной землёй рюкзак, и тот с глухим стуком опустился у его ног. — Спит, — отозвалась женщина. — Я прочла ему длинную, убаюкивающую сказку. — Это хорошо. Очень хорошо. Оэн говорил сдавленно, с усилием сжимая горло, чтобы не выдать бурлящую в нём смесь страха и надежды. В действительности он летел сюда стремглав, охваченный ужасом, что застанет дома нечто непоправимое. Перед глазами вновь всплыли кошмарные видения — он зажмурился, стиснул зубы до хруста, и лишь тогда призраки отступали. Няня по-прежнему стояла рядом, с тихим, почти монашеским смирением ожидая распоряжений. — Не желаешь ли чего-нибудь? — спросила она. — Я могу приготовить для тебя тёплую ванну. — Да, будьте добры, — кивнул он. — А я тем временем наведаюсь к сыну. Он направился в гостиную, где у пылающего камина на широком диване безмятежно спал маленький, хрупкий ребёнок. Оэн склонился над спящим сыном, затаив дыхание, и прислушался к его хриплым, прерывистым вздохам — такими они были всегда, но сегодня в них слышалось нечто большее, чем просто болезнь. Порой мальчик дёргал во сне тонкими руками, словно отмахиваясь от невидимых призраков. На белоснежной наволочке алели тёмные, почти бурые пятна засохшей крови. Раньше Оэн не выдерживал долгого взгляда на своё дитя — его разъедала горькая ярость от собственного бессилия. Но теперь душу переполняло ликование, острое и головокружительное, как запах первого дождя. Он знал — на сей раз всё изменится, и его исхудавший сын вскоре поднимется на ноги без помощи костылей. Нужно было лишь приготовить волшебный отвар... А за окнами уже голосил ночной ветер. Сначала донёсся протяжный, тоскливый вой, а за ним — сухой, скребущий звук, будто яблоня провела по стеклу чёрными, обнажёнными сучьями. Оэн глубоко вздохнул и опустил свою широкую, шершавую ладонь на испещрённый капельками пота лобик спящего мальчика. — Всё будет хорошо, сынок, — прошептал он. — Папа рядом, и скоро он тебя исцелит. Осталось лишь немного потерпеть.

***

— Эй, малец? Ты ещё не испустил дух? — прозвучал над самым ухом голосок, похожий на трение сухих стеблей. Шон пришёл в себя, и первым, что он ощутил, была обжигающая боль, разлившаяся по лицу ледяным огнём. Он прикоснулся онемевшими пальцами к коже и почувствовал нечто шершавое и стянутое на щеках и над верхней губой. Прилипшая грязь успела превратиться в корку. Он с трудом приподнялся на затекших локтях. Всё тело пронзала ноющая боль, а в висках стучал тяжёлый молот, от которого подкатывала тошнота. Сумев разлепить веки лишь с третьей попытки, Шон окинул взглядом место, где находился бог весть сколько времени. Помещение было погружено во мрак и казалось тесным, замкнутым. Со всех сторон его окружали неровные, рыхлые стены, сложенные из чего-то тёмного и влажного. «Неужели пещера? Но как я сюда попал?» Пытаясь выпрямить спину, он в тот же миг ощутил, будто в позвоночник ему вонзили раскалённую кочергу. Стиснув зубы, юноша рухнул обратно на холодную землю и тихо застонал. — Жалкое зрелище, — вновь раздался в полумраке тот же старческий голос, прозвучавший теперь с едкой насмешкой. — Эй, рыженький! Да-да, обращаюсь к тебе! Не желаешь ли отведать грибочков? Шон повертел головой, пытаясь разглядеть источник этого бойкого голоска, но вокруг виднелись лишь камни, покрытые скользкой влагой, да остроконечные сталагмиты. Однако запах… несмотря на липкую грязевую маску, затянувшую его лицо, он отчётливо уловил витавший в воздухе пряный аромат жареной пищи. — Да вот же я! — раздражённо крикнул голос у него за спиной. Скрежеща зубами от боли, Шон перекатился на живот. — Странный ты народ, duine. Готовы рыскать за нами по медвежьим тропам, когда мы того не желаем, а когда являемся по своей воле — тут же прикидываетесь слепыми щенками. Шон прищурил глаза, желая понять, что за существо стояло в паре дюймах от его носа. Маленькие ручки, ножки, пузо размером со спелое яблоко, а голова крупная, как у младенца, только покрытая густой и тёмной шерстью, два жёлтых глаза, кустистые брови и неестественно длинный нос. Как только Шону удалось сфокусировать на нём взгляд, маленький человечек склонился перед юношей в вежливом поклоне. Он был одет в светло-зелёную куртку из травы, полосатые чулки и высокие башмачки, а косматую голову его закрывала шляпка с длинными полями, сплетённая из листьев крапивы. Шон попытался ущипнуть себя за руку, но даже после этого странное существо почему-то не исчезло. Его славный костюмчик как будто светился в темноте, оттого так хорошо и выделялся среди мрачных тонов пещеры. Наконец в голову Шона пришла очевидная мысль: «Да это же Лепрекон!» Превозмогая боль в суставах, его рука рванула за спину и вытащила оттуда ружьё. Через секунду бородатый Лепрекон оказался под его прицелом. Человечек, казалось бы, разволновался, увидев перед собой тёмный и странный предмет, но потом его заросшее волосами лицо расплылось в очень широкой и неприятной улыбке. В следующий миг Лепрекон вытянул вперед руку, и что-то тонкое сильно царапнуло переносицу Шона. Что это было? Меч? Волшебная палочка? Ядовитая игла? Испугавшись неизвестного, парень закричал и отпрянул от сида, пока не прижался к ближайшей влажной стене. В ответ Лепрекон удивленно поднял кустистые брови, а затем — к ещё большему удивлению Шона — расхохотался. Дело в том, что рука маленького существа держала простую тонкую веточку с воткнутыми на конце жареными грибами. На оружие она была похожа лишь отчасти. — Боишься меня, — заключил Лепрекон, опуская веточку к ногам. — Я не удивлен. Но всё же это весело! Видел бы ты своё лицо, duine! «Я брежу? — подумал Шон, глядя на маленького человечка во все глаза. — Хотя для бреда этот старик выглядит слишком реальным!» — Ну, и чего ты молчишь? Будешь грибы или нет? По всей видимости Лепрекона не волновало разоблачение, и это несмотря на то, что в сказках много раз говорилось о том, что сиды вели изолированный образ жизни и очень не любили попадаться людям на глаза. Шон честно полагал, что, как только Лепрекон его увидит, то тут же бросится наутёк, сверкая своими славными крохотными башмачками, но черта с два! Либо этот сид был очень необычным Лепреконом (так сказать, белой вороной среди своих низкорослых соплеменников), либо кельтская литература владела устаревшей информацией. Пока Шон об этом размышлял, его новый знакомый успел дойти до другого конца пещеры, где, кажется, догорали угли бывшего крохотного костра, и разместиться там. — Слышь! — донесся до Шона очень недовольный вопль. — Прекращай вести себя, как бестолочь, и иди уже за мной! Шон не успел даже опомниться, а его тело, немного подрагивая от сырости и страха, само последовало за маленьким человечком. Он даже не шёл, а неуклюже передвигался на четвереньках, как собака, так как твёрдо стоять на ногах не хватало сил. Оказавшись возле алых углей, от которых исходило тепло, Шон грохнулся на землю. Его сердце готово было вырваться из груди от проделанных усилий. Лепрекон сидел на одном из квадратных камней и с сосредоточенным видом выдергивал из палки грибы. Одна его маленькая нога была деловито закинула на другую. По такой позе Шон сразу понял, что сид его совсем не боялся. С одной стороны этот факт его радовал, а с другой — немного печалил. Ведь, как ни как, Шон намеревался поймать сида, а получалось так, что поймали его самого… — Попробуй-ка, — сказал Лепрекон, протянув ирландцу самый крупный грибочек из всего шампура. Насторожившись, Шон принял от сида подарок и аккуратно сжал его мокрыми пальцами. Гриб был почти горячий, словно запечённый хлеб, и еще от него пахло пряностями, от которых во рту поневоле собирались слюнки. Но, невзирая на огромный соблазн скорее надкусить каштановую шляпку, Шон Грин аккуратно преподнёс угощение к лицу и внимательно осмотрел его со всех сторон. — Думаешь, я убить тебя хочу? — воскликнул карлик, недовольно уставившись на Шона. — Обижаешь, duine! Мне нет нужды сорить мертвецами направо и налево, особенно, — тут он брезгливо поёжился, — в такое непростое время. Шон задумчиво поджал губы, но затем, очевидно, посчитав слова Лепрекона разумными, откусил кусочек гриба и очень размеренно его прожевал. Сидевший в паре футах от него сид аж нетерпеливо заёрзал на месте. — Ну как? Как на вкус? Нравится, да? Шон зажмурился и с большущим усилием проглотил гриб. На самом деле ничего более вкусного он не ел уже очень давно. Может быть, даже никогда. Не долго думая, парень закинул в рот набухшую грибную ножку и стал жевать её настолько медленно, насколько у него хватало на то терпения. — Невероятно, — выдохнул он, в итоге развалившись на земле после пережитого вкусового экстаза. — Это очень вкусно! — Ой, полно, — пробурчал Лепрекон. — Я ведь даже не старался, пожарил их на скорую руку. У меня сейчас совсем нет времени на крупные деликатесы. — А что так? — Ну-у, я немного занят более важными вещами, чем готовкой. Шон кивнул с видом понимания, хотя на самом деле не понял ничего. Он запрокинул голову, устремив взгляд на свод пещеры, где свисали причудливые, изогнутые сосульки-сталактиты, с которых беззвучно сочились капли влаги, словно слёзы каменного великана. — Выходит, вы здесь обитаете? — Нет, это моё... временное пристанище. — Временное? — Шон снова окинул взглядом мрачное подземелье. Здесь невозможно было жить, а вот скрываться — самое то. Но от кого мог скрываться Лепрекон? Разве что от людей, однако судя по тому, с каким непринуждённым простодушием он вёл себя с человеком, эта догадка рассыпалась в прах. — Меня зовут Липок, — представился Лепрекон, ловко стаскивая с ветки остатки подрумяненных грибов. — Желаешь ещё? Прежде чем ответить, Шон сглотнул слюну, собравшуюся во рту сладковатым потоком. Каждый гриб, несмотря на свою величину, обладал удивительной сытностью. Шон не мог понять, в чём секрет: то ли это был особый сорт, то ли их приправили каким-то особым волшебством. Так или иначе, после третьей съеденной шляпки парень ощутил приятную, почти обволакивающую сытость. — А я... я Шон Грин, — выдохнул сапожник, прислонив голову к прохладному, отполированному временем камню, от которого веяло свежестью горного ручья. На душе было так светло и безмятежно, что он без сопротивления погрузился в глубокий, пропитанный пряными грёзами сон. — Я знаю, малец, — произнёс в ответ Лепрекон и отвернулся к догорающему костру.

***

Полицейский участок Рэдкила напоминал обычный жилой дом, лишённый, однако, уютной меблировки и семейных фотографий в запылённых рамках. Первый этаж состоял из нескольких кабинетов, узкого коридора, выкрашенного в блёклый болотный цвет, и лестницы, что вела в обезьянник — последний Роджер помнил слишком хорошо. Но сейчас его целью была не камера с хулиганами. Ворвавшись в здание подобно вихрю, он устремился к кабинету шерифа Куинн, дверь которого была приоткрыта, и сквозь щель сочился тусклый свет лампы. Обычно в отсутствие шерифа дверь запиралась на ключ, но сейчас... — Мэм! Мэ-эм! — распахнув дверь, он воспалёнными глазами окинул скромное служебное убранство. Шерифа Куинн на месте не было, но за соседним столом, стоящим напротив её рабочего места, сидел напарник с бейджиком «Брэди» на груди. Брэди был щуплый мужчина тридцати с лишним лет. Насмотревшись американских боевиков, которые часто крутили по телевидению, он специально отрастил себе тёмно-русые усы, ибо честно полагал, что их наличие прибавит ему дополнительных очков к крутости. — Чего разорался, пацан? Вечер на дворе, — пропыхтел напарник, откладывая газету. — Где шериф Куинн? — выкрикнул Роджер. — Мне нужна шериф Куинн! — Как видишь, её нет. Уймись, ради бога, ну! — Где она? Брэди уставился на Роджера взглядом, полным изумления и брезгливости, словно на допотопного таракана, выползшего на свет. — Её. Здесь. Нет, — медленно и раздражённо повторил он. — Мне почём знать, где она? Я за ней не слежу. — Тогда вызовите её по рации, — приказал Роджер. — Скажите, чтобы срочно явилась в участок! Это касается мистера Грина! — Сапожника что ли? — лениво уточнил напарник. — Пф-ф, с чего ты взял, что я стану это делать? Вы, мальчишки, напроказничаете, а потом бежите к шерифу за помощью. Куинн может быть на задании, и я не намерен её отвлекать, — немного помолчав, он добавил: — Хотя... Давай-ка я запишу твои показания, а когда она вернётся, вручу ей их лично. Сойдёт? Роджер яростно замотал головой, сдёрнул капюшон и снял промокшую, бесформенную панаму. — Вы должны вызвать её по рации! Это очень... очень-очень важно! Брэди раздумывал недолго, хотя для перевозбуждённого Роджера каждая минута бездействия перетекала в длинные, мучительные, почти бесконечные часы. Немного подвигав челюстью, полицейский всё же наклонился под стол и, повозившись в пыльной полутьме, извлёк оттуда рацию. Всё ещё кидая на вымокшего мальчишку тяжёлые, презрительные взгляды, он раздражённым рывком вытянул хромированную антенну и включил её. Комнату тотчас же заполнило рваное звучание пойманных радиоволн. — Шериф, приём! — рявкнул напарник в рацию и снова уставился на Роджера, словно спрашивал его взглядом, не собирается ли тот сдаться и отступить? Но Роджер оставался непоколебим. — Э-э-э... Приём! Как слышно? Это Брэди. Какое-то время рация отвечала ему лишь глубоким фырчаньем. Однако затем, будто из-под толщи воды, донёсся приглушённый, усталый женский голос: — Да. Я слушаю тебя, Брэди. — Тут ко мне малец один прибежал. С пеной у рта требует вашего присутствия. Пока напарник Брэди медленно, с ледяным хладнокровием докладывал шерифу о случившемся, Роджер успел склонить голову и запустить в спутанные волосы липкие, грязные пальцы. Его била мелкая дрожь, и он не знал, как с нею справиться. — Зачем я ему? — Он говорит, что это по поводу мистера Грина. Ну, того сапожника с Северной улицы. Отпустив палец с кнопки, Брэди с деланным сочувствием уставился на сальный затылок Роджера. В рации ещё какое-то время звучал назойливый шум, похожий на то, как кто-то неустанно пережёвывает осколки стекла, но затем — шум исчёз, и Куинн произнесла: — Скоро буду. Задержи-ка его до моего прихода.

***

Его разбудил странный, но очень резвый шорох. Разлепив тяжёлые веки, Шон уставился в тёмный, как самая глубокая ночь, потолок пещеры. Тело всё ещё ныло, отзываясь на прошлое падение смутной, глухой болью, но уже не той острой и пронзительной, что была прежде. Теперь он мог вытянуть онемевшие руки и ноги, почти не поморщившись от её укуса. Интересно, сколько времени он проспал? Наверное, пару часов. Голова противно гудела, словно после угара. Парень с усилием принял сидячее положение и сонно, до хруста в костях, потянулся. Когда он увидел слабый зеленоватый свет, мерцающий прямо перед собой, по его коже пробежала стайка ледяных мурашек. Возле затухшего костра, превратившегося в кучку пепла, сидел Липок и активным, почти яростным движением маленькой руки натирал щёткой старый сапог, который выглядел вдвое больше самого сида. Шону пришлось собраться с мыслями, чтобы наконец понять: Лепрекон не просто чистил чью-то обувь, а наводил глянец именно на его сапоги. — Что вы делаете?! — воскликнул сапожник, инстинктивно пряча босые ноги под себя. — Хе... А ты сам не видишь? — недовольно проворчал бородатый сид и, словно назло, принялся яростнее водить золотистой щёткой по скользкой резине. — Чищу твои ботинки. Грязнючие они у тебя, конечно… просто кошмар! И не стыдно в таких по улицам гулять? — Вообще-то я попал под дождь, — насупившись, ответил парень. — Гулял по лесу и случайно угодил в затопленную яму, а потом… — он попытался вызвать в памяти последующие события, но от этих потуг в голове вспыхнула раскалённая боль. — Кажется, я утонул и очутился… здесь. — Так и есть, — невозмутимо сообщил ему Липок, не отрываясь от своего увлекательного занятия. — Ты попал сюда через специальный портал. — Через портал? В яме? — Шон приложил ладонь к своему разгорячённому лбу и тихо простонал. — Но как же так? Раньше я ведь падал в неё, и тогда не было никакого портала! — Конечно, не было, — с лёгкой тенью обиды проворчал сид. — Потому что меня тут тоже не было. К тому же, он начинает сильно барахлить после дождя и отказывается срабатывать, когда я этого хочу. Уж очень непрочное это заклятие — порталы создавать. А ещё эта радуга! Вечно она меня разоблачает. Указывает пальцем и кричит: «Смотрите! Смотрите! Тут сидит Лепрекон!». Как будто я цирковой зверь и горазд развлекать каждого встречного. И всё это происходит из-за треклятого золотишка! Оно, как бы это сказать, немного проклятое, понимаешь? Золото, добытое после битвы между воинами богини Дану и занудными duine. Хочешь, покажу? Шон учащённо заморгал. Он не ослышался? Лепрекон предлагал ему посмотреть на своё золото? Это было похоже на бред, на нелепый сон, на безумство белой горячки. На что угодно, но не на правду. — Может, — проговорил он, еле шевеля пересохшими губами. — Может, не надо? — Почему? Ирландец снова впал в оцепенение, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Ну… как бы… это же ваше золото… Громко и гневно фыркнув, Лепрекон неожиданно отбросил золотистую щётку, взмахнул руками, и тут же перед Шоном, заставив воздух задрожать, возник чёрный, как сажа, котёл, доверху наполненный золотыми монетами. Шон успел издать лишь сдавленный крик, а затем и вовсе потерял дар речи, охваченный немым ужасом. — Ну, как тебе? — Липок ловко подскочил к своему сокровищу и облокотился на его торчащую тонкую ручку, самодовольно подбоченившись. — Красотища, правда? Триста восемьдесят шесть монет чистого, огненного золота диаметром в три дюйма! Золото Племён Богини Дану! Попробуй только меня заверить, что ты не впечатлён. — В-впечатлён, — с трудом, сквозь спазм в горле, проговорил сапожник. — Вы представить себе не можете, как сильно я впечатлён… Но ведь… — он отчаянно попытался собрать расползающиеся мысли воедино. — По легенде вы должны… — …оберегать его от смертных? Истинно так, но ведь нигде в правилах не говорится, что я не имею права им хвастаться, верно? — широко и лукаво ухмыляясь, Лепрекон хлопнул в ладоши, и котёл с той же ослепительной скоростью исчез, с какой и явился. Шон всё ещё полулежал, шумно выдыхая напоённый пылью воздух. Перед его глазами стояло ярко-жёлтое марево, пляшущие блики монет. — К тому же, ты не сможешь его отыскать, даже если посвятишь этому делу всю свою недолгую жизнь. А жизнь у вас, смертных, короткая, не так ли? — Липок язвительно захихикал. — Так что золота тебе не видать. И тут Шона пронзила чёткая, как удар лезвия, мысль. Он вспомнил, как пару дней назад сидел в прокуренном пабе и осушал неизвестно какой по счёту стакан виски. Хоть разум его и был затуманен тогда, но это не помешало рождению гениальнейшего плана по поимке Лепрекона. Он прекрасно осознавал все риски, но иных путей не видел. Он должен был ещё раз увидеть Мэри Керкленд. Это был вопрос жизни и смерти. И вот, воскресив в себе тот план, сапожник опустил глаза на Лепрекона. — Ваше золото мне не нужно, — хрипло прошептал он. — Мне нужны вы.

***

— Ещё раз повтори, что ты только что сказал? Шериф Куинн сидела напротив Роджера на складном стуле и, поджимая тонкие, бескровные губы, смотрела на его растерянное, бледное, искажённое страхом лицо. В её понимании Роджер считался самым тихим и адекватным мальчишкой среди всего этого безумного квартета. Байл Уилсон был непробиваемо туп, Мерти Фоули — хитер и ядовито агрессивен, отчего не раз провоцировал ссоры на пустом месте, а Шон Грин… Подумав о рыжеволосом сапожнике, женщина тихо и грустно вздохнула. Конечно, Шон был умён, достаточно послушен и самостоятелен, но с тех самых пор, как умер его отец, в нём что-то надломилось — окончательно и бесповоротно. Он больше ни с кем не пытался говорить по душам, никого не подпускал к себе близко, словно боялся ошибиться в выборе и быть преданным. Забавная выходила штука, ибо единственным человеком, кто сумел разглядеть настоящего Шона, оказалась какая-то чужестранка. — Я уже сто раз повторил! — Роджер смял в комок свою выжженную на солнце панамку, и тонкая ткань жалобно хрустнула. — Три часа назад мы пошли в лес, чтобы собрать грибы. Вы ведь понимаете, что после дождя ими весь лес усеян? Вот мой отец и попросил нас… В общем, дошли до какой-то ямы, Шон случайно поскользнулся и упал. Там, в яме, было очень много воды, и он… он пропал в ней! Пропал! Я взял в руки палку, попытался достать ею Шона, но у меня ничего не вышло! Я убил своего друга, шериф! Чёрт, я убил его! После этого Роджер снова опустил голову и глухо всхлипнул. Шериф Куинн молчала несколько томительных секунд. Она лениво, почти нехотя перекинула ногу на ногу и положила крепко сцепленные, узловатые руки на свой плоский живот. — Грибы? — спросила она, нарочито медленно растягивая каждое слово, и в её голосе зазвучало тяжёлое, безразличное недоверие. — Ты ведь понимаешь, что я никогда в жизни не поверю в эту бредятину?

***

Маленький сид в очередной раз изумлённо встрепенулся. Казалось, до самого последнего мига он отказывался верить в прозвучавшее. Его длинные, остроконечные уши мелко вздрогнули и бессильно опустились, а в маленьких, словно бусинки, глазках вспыхнул странный блеск. — Ох, — пискнул он, прикладывая морщинистую ладонь ко рту. — Я правильно тебя понял — ты хочешь взять меня в плен? — Так точно, — утвердительно кивнул сапожник. — Но как же! Мы ведь так хорошо ладили. Я даже грибочками тебя угостил… — Простите, но поймать вас я вознамерился ещё до того, как отведал ваших грибочков, — Шон подобрал с земли ружьё, которое так удачно лежало рядом, и направил тёмное дуло на Липока. — Ха! — воскликнул Лепрекон, указав своим когтистым пальчиком на оружие. — Ты решил, что сможешь убить меня этой железкой? Очнись, тупица, я бессмертный! — О, я в курсе, не беспокойтесь, — с кривой и грустной улыбкой ответил Шон. — И потому я смазал пули соком Майского дерева. Может, они вас и не прикончат, но совершенно точно причинят изрядный дискомфорт. — Это, конечно, похвально, — почти мягко сообщил Лепрекон, вздернув руки высоко над головой, отчего выглядел нелепо и потешно. — Но как-то уж слишком жёстко, не находишь? Те люди, что являлись ко мне до тебя, были не столь… изобретательны… Они были… — …менее сообразительными? — с холодной усмешкой заметил сапожник. — Даже знать не хочу, что с ними сталось в итоге. Ведь общеизвестно, какие вы хитрые и вероломные твари. — Ой, попрошу выражаться без обидных эпитетов! — возмутилось существо. — Хорошо-хорошо, ты победил, duine, а я повержен. Чего же ты хочешь от меня? Шон держал Лепрекона на мушке и был готов в любую секунду выстрелить, но в то же время его грудь разрывали бешеные удары сердца. Никогда ещё он не был так близок к своей сокровенной, почти безумной мечте, и от этой мысли во рту становилось до тошноты сухо. Но следовало помнить, что сиды — это сиды, и ещё никому из смертных не удавалось обвести их вокруг пальца изящно и безупречно. Эти мелкие твари всегда умудрялись отыскать в любом договоре лазейку. Поэтому, панически боясь допустить промах, Шон решил выждать мгновение. Сложно описать словами, какие напряжённые, лихорадочные процессы свершались в его кудрявой голове, но, можно было не сомневаться — там творилось нечто грандиозное и отчаянное. Приняв наконец твёрдое решение, юноша обратился к Липоку: — Это будет... не слишком простая просьба. От его слов Лепрекон лишь озадаченно навострил уши. — И что же за просьба? — вежливо поинтересовался он, уже немного даже сгорая от любопытства. — Дело в том, что… — юноша замялся. — Есть одна девушка… — О-о-о! Нет-нет, только не девчонки! — тотчас запротестовал сид. — Только не безответная любовь! — Но вы даже не дослушали меня! — А чего тут дослушивать? Здесь всё и так ясно, как день: в мире есть девчонка, к которой ты не равнодушен, но которая равнодушна к тебе, и теперь ты хочешь исправить эту вселенскую несправедливость, добавив в неё немного моей магии. Ну, и где я ошибся? — Я вовсе не хочу, чтобы вы её привораживали! — немного обиженно возразил Шон. — Это было бы слишком подло. — Да ладно! Первый разумный duine?! Какая удивительная редкость! В таком случае, что ты хочешь с ней сделать? — Я хочу, чтобы… чтобы она увидела вас. Лепрекон молчал довольно долгое время. Было не понятно, то ли он размышлял о чём-то, то ли оторопел от услышанного, то ли просто издевался над человеком ради веселья. Впрочем, не стоило исключать и того, что маленький сид делал все эти три вещи одновременно. — Так, — наконец сказал он. — Ты хочешь с моей помощью доказать девочке существование сидов. И где же твоя эта девчонка обитает? В том городе, что у леса? — Нет, — помотал головой сапожник. — Она уехала отсюда после Белтейна. — Фью-ю, — просвистел Липок и положил лапки на свой крупный кожаный пояс. — Тогда я тут бесполезен. — Это ещё почему? — Видишь ли, малыш, я связан с этим лесом неразрывным обетом. Если я покину его пределы, то лишусь своей силы и погибну. — Это плохо, — с досадой ответил Шон и уже собирался озвучить новый придуманный план, как вдруг Лепрекон, выдав на лице тень обеспокоенности, быстро его перебил: — Но вообще-то есть один способ. Хотя я сомневаюсь, что он придётся тебе по вкусу. Шон сразу же забыл о втором плане. Он почувствовал, как от волнения похолодели кончики его пальцев, а сердце нервно застучало под рёбрами. — Тогда не томите. Я слушаю вас. — Итак, — сцепив короткие пальцы, начал Лепрекон. — Для того, чтобы твоя мечта осуществилась, я могу подарить тебе свою силу. Нет, не какую-то там её часть и даже не половину, иначе это было бы слишком легко. На самом деле, я отдам тебе всё. Все мои возможности, недостатки, проклятия, которыми наделили меня древние духи многими столетиями тому назад. В итоге ты станешь самым настоящим Лепреконом. — Но… — Шон озадаченно почесал подбородок. — Разве это возможно? Я никогда не слышал, чтобы таким промышляли… — Потому что это заклятие древнее людского мира и, если честно, было придумано ради эксперимента. — То есть, я буду первым, на ком его испробуют? Липок озадаченно нахмурился. — Ну... да! Шон отчаянно попытался вообразить себе это в уме, но до сих пор многое из сказанного казалось ему чепухой. Уже забыв о том, что надо держать сида на мушке, он отвернулся от Лепрекона и озадаченно сдвинул брови к переносице. Воспользовавшись минутной заминкой, Липок оказался рядом с ним. Теперь он сидел на острых коленях Шона, подперев бороду руками, и его маленькие глазки сверкали в темноте, будто живые жучки. — Ну же, малец, соглашайся, — пропел он приторно нежным голосочком. — Разве ты не хочешь обладать магией сидов? Шон продолжал молчать и в душе терзаться сомнениями. А нужна ли ему была эта сила? А если Лепрекон его обманет? Его предложение было похоже на дом, построенный без основы и готовый вот-вот повалиться на бок. — Я не думаю, что… — С силой Лепрекона ты будешь практически всемогущ, — продолжал настаивать на своём сид. — Твоя девчонка просто не сможет устоять перед таким как ты. Более того, ты будешь бессмертен! Неуязвим! — Если всё настолько прекрасно, — поморщившись, сказал Шон, — то с чего вы вообще решили делиться со мной такой силой? В чём выгода? — Выгода? — переспросил Липок совершенно невинным голосом. — Если я скажу тебе, что просто хочу сделать тебя счастливым, ты мне поверишь? — Нет. — Так и думал. Ну, хорошо. Когда я отдам тебе свою силу, ты станешь мной, а я стану тобой. Нет-нет, твою уродскую внешность я не приму, а просто стану смертным, как ты сейчас. На самом деле я уже давно мечтаю об этом. Ты не представляешь себе, как меня утомила эта вечная жизнь вкупе с постоянным одиночеством… — Значит, быть бессмертным не такая уж и хорошая идея? — уточнил сапожник. — Почему же? Многие из людей мечтают быть бессмертными, но, к несчастью, за неё нужно заплатить своей смертностью. Лично я считаю, что это полный пустяк. Некоторые проклятия требуют для себя убийство близких, потерю голоса, части тела или хорошенькой внешности, и на их фоне моя плата за силу выглядит, как легкий пшик. Ой, да ла-адно тебе, Шон, ты что, действительно не хочешь стать бессмертным? — Но я не хочу быть одиноким. — Не знаю, как сильно тебя это утешит, но я считаю, что временами одиночество — очень полезная и даже необходимая практика. У тебя будет достаточно времени для того, чтобы поразмыслить о тщётности бытия или о чём-то более интересном. Возможно, ты даже поменяешь какие-то жизненные приоритеты. В любом случае, всё будет зависеть только от тебя. Ты больше не станешь оглядываться назад и следить за временем, потому что в твоём новом мире время просто перестанет существовать. Шон тяжело вздохнул. — Я… я не думаю, что хочу этого. — Тогда подумай о своей возлюбленной, — решил подобраться с другой стороны Лепрекон. Его голос звучал теперь настолько близко, настолько чётко, словно это говорили мысли Шона. — Ты сможешь сотворить ей тысячу подарков, каких она никогда не видывала: серьги из лунной пыли, ожерелье из утренней расы, платье, сотканное из пыльцы полевых цветов, и это ведь ещё не всё, далеко не всё! Ты подаришь ей весь мир… — Но вы сказали, что привязаны к этому месту, — грубо прервал его юноша. — И что вы не в силах покинуть его из-за проклятия. Так на кой мне становиться Лепреконом, раз я всё равно не смогу увидеть Мэри и уж тем более подарить ей весь мир? Он думал, что его замечание разозлит Липока, но был приятно удивлен, когда тонкие губы сида растянулись в длинной и кривой улыбке. — О, милый Шон, ты вроде бы такой смышленый и необычный, и в то же время такая огромная бестолочь! Ведь я — волшебное создание, божество. Я никогда не был смертным, и мне абсолютно чужды многие ваши повадки. Я родился Лепреконом, когда как ты — Шон Грин — был рождён человеком. Ты получишь мою силу, однако, в тебе многое останется и от смертного. — Например? — Вот этого я точно сказать не смогу. Но я уверен, что у тебя, как у бывшего duine, будет больше шансов вырваться из оков этого проклятого леса, чем у меня. — А что если вы ошибаетесь? — продолжал настораживаться Шон. — А что если нет? Ты никогда не узнаешь правды, пока не попробуешь, — с ухмылкой произнёс сид. — Согласись, малыш, у тебя очень скудная альтернатива: если ты откажешься от уговора, то останешься маленьким мальчишкой из забытой и старой деревни на окраине зелёного леса. Любимую ты не увидишь, а она о тебе даже не вспомнит. Потом ты поймёшь, как крупно ошибся в своем выборе, и снова ринешься искать меня в лесу. Но во второй раз — будь в этом уверен — я не выйду к тебе навстречу. Шону не нравилась такая альтернатива. Несмотря на то, что образ прекрасной Мэри причинял сердцу нескончаемую боль, он не хотел, чтобы его любовь превратилась в какой-то глупый мираж. — Ну так что ты решил? — Лепрекон с нетерпением на лице протянул ему свою мохнатую лапу. — А… а… — Шон пытался собраться с мыслями. Разумом он осознавал, что во всей этой грандиозной идее крылся большой подвох. Но на другой стороне баррикад стояла Мэри. И она манила его, сладко улыбаясь. — У меня ведь тоже будет своё золото? — Коне-ечно, — ответил Лепрекон. — У тебя будет свой личный котёл, полный золотишка. Кстати, небольшой совет: когда что-то начнёт тебя сильно нервировать, просто окуни пальцы в монеты. Сразу ощутишь облегчение. — Спасибо, но… — ирландец еще немного подумал. — Что насчёт моей внешности? Я стану таким же маленьким, как ты? — О, не обязательно, — махнул рукой сид. — Насчёт роста и количества зубов в полости рта можешь не волноваться — всё это останется при тебе. Есть ещё вопросы? — Не знаю даже… — В таком случае, что ты решил? Да или нет? Я предлагаю в последний раз, а потом просто исчезну из твоей жизни так же легко и быстро, как это сделала твоя любовь. И снова навязчивые и неотступные мысли вернулись к Мэри. Да чего уж тут сочинять — он думал о ней постоянно, но каждый раз с новой, изнурительной интонацией. Порой нежнейшие воспоминания о чужестранке слегка ослабевали, и тогда он ещё кое-как сохранял подобие самообладания, но порою накатывало так, что от этой бесплодной рефлексии он не мог говорить, не мог есть, не мог спать, не мог даже дышать полной грудью. И в такие минуты ему чудилось, будто худшее уже свершилось, а впереди — лишь беспросветная, беззвёздная тьма. Глядя на когтистую лапку Лепрекона, Шон отчётливо сознавал, что намеренно ступает на кривую и опасную тропу, но желание увидеть Мэри было во сто крат сильнее голоса рассудка. — Я согласен. Лепрекон навострил уши, притворно приставив к одному из них ладонь. — Не слышу! — Я согласен, чёрт возьми!!! — прокричал юноша, и отчаянный порыв вырвался наружу вместе с хлопком по руке существа. — Другое дело, — проворчал Липок и с ловкостью цирковой обезьяны соскочил с колен собеседника, сунул правую руку во внутренний карман своего светящегося, переливчатого пиджачка и извлёк оттуда жёлтый свиток. О его почтенной древности красноречиво свидетельствовали истёртые, изодранные бока и густая, седая пыль, которая клубилась за свитком, словно призрачная тень. Не дожидаясь вопросов, Лепрекон развернул манускрипт, и тот, к изумлению Шона, с лёгким шуршанием растянулся перед ним на целых три метра. На пожелтевшей бумаге змеился изумрудный текст, столь причудливый и извилистый, что взгляд отказывался его читать. — Это соглашение, — с дрожащим торжеством пояснил Липок. — Иными словами, контракт, в коем ты клятвенно обещаешь принять мою силу и обязуешься пользоваться ею, как подобает истинному Лепрекону. — Ого, так много текста… — А чего ты ожидал? — презрительно хмыкнул сид, сверкнув глазами-бусинками. — Кстати, внизу тебе надлежит поставить свою подпись. Это обязательная процедура. — Если бы я хоть что-нибудь понимал в этих каракулях, — с сомнением вздохнул ирландец, лениво похлопывая по потрёпанным карманам своей куртки. — К тому же, я как-то не удосужился прихватить с собой ручку… — Ой, это сущая безделица, воспользуйся моей, — сид небрежно взмахнул рукой, и на его круглой ладони материализовалось гусиное перо, с острия которого уже стекали густые, тёмно-алые чернила. Шон нехотя, почти с отвращением принял перо в свою крупную руку и… … и снова, уже в который раз, подумал о Мэри. О Мэри Кёркленд. Плевать он хотел на всю эту ослепительную власть, на заветный котёл с золотом, на бессмертие — ему нужно было лишь ещё раз, один-единственный раз, увидеть её лицо. — А что если… — Шон попытался придать своему голосу ровный, деловой оттенок и крепче, до побелевших костяшек, стиснул пальцами перо. — А что если этот твой контракт — липа… Липок? — Ха! Очень забавно, недоверчивый duine. — Вообще-то у меня имеется множество веских причин тебе не доверять, — он посмотрел на Лепрекона пристально и многозначительно, словно его слова должны были донести до сида нечто крайне важное. Но то ли Липок в самом деле не уловил намёка, то ли лишь сделал вид, что не понимает. Шон, однако, не отступил и продолжил: — Я дам своё согласие, но лишь при одном условии: ты разрешишь мне кое-что дописать в этом контракте. — Чего-о? — тотчас вспыхнул Липок, и его борода затрепетала от возмущения. — Нет-нет! Немыслимо! Это древний, священный документ! Никто не смеет его портить, а уж человек — и подавно! — Я не собираюсь его портить, — спокойно, но настойчиво возразил вспылившему карлику сапожник. — Я лишь припишу одно малюсенькое, но существенное условие. Не дожидаясь согласия Лепрекона, Шон перекинул край огромного контракта через своё колено и быстрыми, уверенными движениями начертал на свободном поле бумаги несколько строк гусиным пером. — Вот, — он протянул свиток обратно Липоку, чтобы тот мог прочесть написанное. — «Если я, Шон Грин — сапожник в третьем поколении, не получу обещанное от Лепрекона по имени Липок, живущего в лесу возле города Рэдкил в графстве Лимерик, его золото Племени Богини Дану обратится в… грязь», — монотонно, с нарастающим ужасом прочёл сид. Когда же весь смысл этой наспех начертанной записи дошёл до него, его маленькое тело затряслось от негодования. — Да как ты посмел?! Золото — в грязь… Это же кощунство! Ужас! Так нельзя! — Всё справедливо, — холодно парировал юноша. — Если после заключения договора я не стану Лепреконом, ты безвозвратно лишишься своего золота. Липоку потребовалось изрядное время, чтобы прийти в себя после прочитанного кощунства. Он сделал несколько глубоких, шумных вдохов и дрожащей рукой вытер проступившие на ресницах мелкие слёзы. Если этот Лепрекон и впрямь обладал той легендарной, почти физической алчностью, о которой шептались в сказках, то страшно было вообразить, какую жгучую боль причинила ему одна лишь мысль о том, что его заветный горшочек может обратиться в комья грязи. Тем не менее, вскоре он судорожно взял себя в руки, набрал в лёгкие прохладного ночного воздуха и, будто выдавливая из себя слова, изрёк: — Хорошо, юнец, да будет по-твоему! После чего начертал на пергаменте размашистый угловатый крест своим чёрным, отточенным коготком. Следом за ним свой автограф вывел Шон. Едва острый кончик пера оторвался от рыхлой бумаги, та растворилась в воздухе, словно облачко сахарной пыли. Шон испуганно заморгал — ему никак не удавалось привыкнуть к этой дьявольской особенности волшебных вещей являться и исчезать по своей прихоти. Лепрекон же, напротив, не дрогнул и бровью. — Поздравляю, — хрипло проскрипел он. — Ты сделал верный выбор. Шон растерянно уставился на перо, с которого по-прежнему стекали густые алые чернила. Странно, но физически он не ощущал в себе ни малейших перемен. В его наличии всё ещё имелись две ноги, две руки, два глаза, и — более того — он не чувствовал в себе потребности творить чудеса. — Я… я ничего не понимаю. — Всё в полном порядке, так и должно быть, — успокоил его Лепрекон. Он извлёк из пиджачка кривой, отливающий свинцовой тяжестью кинжал, на рукояти которого мерцали тусклым огнём драгоценные камни, и направился прямиком к Шону. — А теперь нам предстоит совершить самое главное. — Самое главное? — Шон с неподдельным недоумением посмотрел на тёмное, поглощающее свет лезвие, неторопливо приближавшееся к его груди. — Пробудить твоё бессмертие. — Что? — опешил сапожник. Его бледные пальцы разжались, и перо с сухим стуком упало на каменный пол. — Это не причинит сильной боли, — продолжал лепетать сид, играя с кинжалом, как с безделушкой. — Ну… то есть, наверное, не причинит. Если честно, я понятия не имею, что такое боль. Его удар вышел не слишком точным, но было очевидно, что Липок целился прямиком в сердце. Возможно, желанной цели он и не достиг, но боль, с которой холодное лезвие прорвалось сквозь мышцы и кости, оказалась всепоглощающей и невыносимой. Вместе с нею в разуме Шона вспыхнула белая, ослепительная вспышка, которая, подобно морской волне, пронеслась по полям его воспоминаний, сметая на своём пути каждую эмоцию — вплоть до самоотверженной, преданной любви к Мэри Кёркленд. И когда боль наконец отступила, Шон обнаружил себя лежащим на холодном полу в луже чего-то тёплого, липкого и багрового. Он не помнил, кто он и откуда, забыл, что значит дышать или мыслить. И в то же время где-то очень-очень далеко, в ином мире или даже вселенной, раздавался писклявый крик: — О, Богиня! Наконец-то я свободен! Я свободе-ен!