Зачарованное сердце

К рассвету отвар, сваренный из сока ольхи, был окончательно готов. Няня с безмолвным неодобрением посмотрела на получившийся бледный, мутный бульон и задумчиво покрутила в руках деревянный половник. Оэн постоянно крутился поблизости, изводя женщину нетерпеливыми расспросами. Его навязчивость, впрочем, была понятна — он сильно волновался за сына. Всю ночь он бродил по спальне, не зная сна, и едва за окнами показался рассвет, тут же спустился на кухню, где в небольшом котле кипело его снадобье. Суровое лицо мужчины выражало тревогу и нетерпение, а искусанные губы неестественно блестели от запёкшейся крови. — Ну, что? Что? — простонал он, нервно поглядывая на настенные часы. — Уже можно налить или нет? Няня тихо вздохнула, помешав половником содержимое котла. — Дай ему остыть, — проговорила она. — Он ещё обжигающе горячий. Малыш может опалить себе губы. — Это пустяки, — отмахнулся Оэн, протягивая для порции расписную пиалу. — Остынет, пока донесу. Немного подумав, няня налила в пиалу полную порцию и с дрожащей рукой передала её Оэну. Сына он застал в гостиной. Тот сидел на большом и пушистом ковре, увлечённо расставляя деревянных солдатиков. Видимо, Оэн пришёл немного не вовремя — сейчас между двумя армиями, которые можно было различить по цвету формы, должна была разгореться нешуточная битва. Чтобы отвлечь ребёнка от игры, Оэну пришлось громко, нарочито кашлянуть. Мальчик с улыбкой посмотрел на отца, но, увидев в его руках дымящуюся пиалу, мгновенно сменил милость на настороженную гримасу. — Почему на кухне так ужасно воняло? — спросил он, неуклюже пряча свои тонкие, почти птичьи ноги в складки шерстяного пледа. — Воняло? — Оэн искренне удивился. — Странно, а я ничего не почувствовал. — Меня чуть не стошнило, — пожаловался мальчик, неотрывно следя за приближающейся пиалой. Он, очевидно, до последнего надеялся, что этот сомнительный деликатес был приготовлен не для него. Оэн опустился перед сыном на колени и с натянутой, безобидной улыбкой помешал ложкой мутный, неприглядный отвар. Мальчик следил за его движениями широко раскрытыми глазами. Он выглядел абсолютно бессильным, бледным и неестественно худощавым — болезнь безжалостно пожирала его тело, высасывая из плоти все жизненные соки. Совсем скоро мальчик мог задохнуться от простого бессилия. — Я... не хочу это есть. — Надо, малыш, — горестно вздохнул Оэн. — Этот бульон поможет тебе окрепнуть. В ответ ребёнок упрямо поджал губы и задумчиво зажмурил один глаз. В глубине души перспектива выздороветь ему очень нравилась — изматывающая лихорадка, ноющая слабость в костях и зверский кашель, доходящий до кровавой рвоты, давно уже превратили его жизнь в ад. К чему вела эта беспощадная болезнь, он уже догадывался, хотя предпочитал не задавать вопросов у взрослых. Незнание успокаивало. — Хорошо, папа. Оэн с облегчением вздохнул. Порою договориться с ребёнком оказывалось куда проще, чем со взрослым или с какой-нибудь своенравной фейри. Он нежно подул на ложку и осторожно поднёс её к губам сына. Тот, немного помедлив, проглотил содержимое, а затем скривился, словно отведал не бульон, а лимонный сок. — Гадость! — Я знаю, сынок, знаю. Но постарайся пересилить себя. Ради меня. И мальчик разинул рот для следующей ложки.

***

В сумерках лес походил на огромное, тёмное существо, что неустанно следило за двумя одинокими фигурами, пробирающимися сквозь его чащу под робким лучом фонаря. Шериф Куинн неотступно следовала за фигурой Роджера. После долгого и бестолкового разговора в участке она всё же решилась сопровождать его к месту происшествия. Она понимала, что парень что-то утаивает, но в то же время ей отчаянно хотелось ему верить. Будь на его месте Мерти или Байл — она бы и ухом не повела. Но Роджер… Пока они углублялись в чащу, где воздух был густым и пропитанным запахами сырой листвы и глубокой гнили, её не покидало тревожное ощущение чужого взгляда, неотрывно следящего за их спинами. Она несколько раз резко освещала фонарём подозрительные кусты, но, к облегчению или разочарованию, не обнаруживала ничего, кроме сплетённых теней. Даже птицы, обычно щебетавшие на закате, хранили неестественное молчание. — Отвратительное место, — пробормотала она себе под нос. Роджер, не слыша её, продолжал свой упрямый путь, раздвигая цепкие ветви и колючие кустарники. Куинн тяжко вздохнула и двинулась по следам юноши. Спустя некоторое время луч её фонаря снова выхватил из темноты Роджера, но теперь тот стоял возле высохшего орешника, вцепившись в его шершавую кору обеими руками. Создавалось впечатление, что он дошел до крайней степени изнеможения и был готов рухнуть на землю без чувств. К счастью, Куинн поспела вовремя и твёрдой рукой поддержала его под локоть. — Это здесь, — выдавил из себя Роджер. Куинн обвела фонарём указанное место, с дрожью в ногах ожидая увидеть что-то иное помимо чёрной травы и извилистых древесных корней. Например, огненно-рыжий локон или кусок одежды. Будет хуже, если она отыщет тело целиком, но только уже холодное и бездыханное. — Ты уверен? — спросила она, делая шаг к большому оврагу и опуская на него свой недоверчивый взор. Из оврага на неё посмотрело её отражение, освещенное круглым бликом фонаря. — Думаешь, он там? Роджер с нежеланием на лице посмотрел на коричневую воду, и его губы задрожали. — Д-да. — Понятно, — шериф скинула со своего плеча кольцо из веревки, которую она принесла из машины, быстрым движением замотала один конец на своей талии, а другой конец отдала Роджеру. — Что вы делаете? — обеспокоено спросил юноша. — А вдруг вы тоже… — Вот поэтому я и хочу, чтобы ты держал верёвку. Если меня начнёт утягивать на дно, ты сразу вытащишь меня оттуда. Только ни за что не отпускай её, хорошо? — Х-хорошо. Убедившись, что верёвка держит её надёжно, шериф спрыгнула в воду. От воды тянуло тухлой землёй, а на ощупь она оказалась тёплой и противной, напоминая маслянистый, застоявшийся бульон. Превозмогая подкатывающий к горлу комок тошноты, шериф Куинн начала медленно, методично прощупывать ногами дно оврага, не пропуская ни единой пяди пространства. Свет фонаря оказался бесполезен — он бессильно рассеивался в мутной, густой воде. Почувствовав, как тонкая верёвка впивается в её живот, она откинула голову назад. Роджер стоял на самом краю обрыва, отчаянно цепляясь за скользкую грязь под ногами. В сгущающихся сумерках его фигура выглядела призрачно и неестественно, почти сливаясь с тёмными стволами деревьев. — Ну, как? — спросил он. — Ч-чувствуете что-нибудь? Куинн молча покачала головой. Её ноги скользили по ровному, но илистому дну, изредка натыкаясь на какие-то мелкие предметы — то ли ветку, то ли камень. — Бесполезно, — наконец произнесла она, обращаясь скорее к самой себе. — Придётся нырять. — Нет! Не делайте этого! Его крик, дикий и отчаянный, прокатился эхом над спящим лесом и затих в вышине, спугнув с ветвей пару переполошенных птиц. Шерифу пришлось преодолеть внезапно нахлынувшее оцепенение. Она и представить не могла, что Роджер способен на такой животный ужас. — Всё под контролем, Доннели, — произнесла она надтреснутым голосом, хотя сама не верила в свои слова. Ибо не имела ни малейшего понятия, что ждёт её на дне. Оказавшись под водой, она медленно обвела пространство водонепроницаемым фонарём, затем осветила им тёмное, подобное пасти чудовища, дно ямы. Сердце колотилось где-то в горле, пропуская тяжёлые, тревожные удары, но, к её облегчению, дно оказалось пустым — ни намёка на следы, ни единой зацепки. Куинн совершила неторопливый обход по периметру ямы, с каждой секундой ощущая нарастающее, огненное жжение в лёгких. Когда она наконец вынырнула на поверхность, в её сознании уже отчётливо пульсировала одна мысль: Шона Грина она здесь не найдёт. С одной стороны, её охватила почти стыдливая радость от этой мысли — ведь, как говаривали в полицейских кругах, нет тела, нет и дела. Это означало, что Шон мог быть жив, и оставалось лишь выяснить, куда же он подевался. С другой же стороны — душу шерифа терзало тягостное непонимание: почему Роджер с таким упорством затащил её в эту чащу? Она ловко выбралась из ямы по верёвке, отдышалась, сплюнула в траву остатки мутной воды и уставилась Роджеру прямо в глаза. — Ну что, мэм? Вы не нашли Шона? Если этот парень и впрямь затеял представление ради забавы, то в нём погибал прирождённый актёр. — У тебя есть ровно минута, чтобы во всём сознаться, — закипая от ярости, проговорила шериф. — Иначе я привяжу тебя этой же верёвкой к дереву и оставлю на ночь кормить мошкару. — Что? — Роджер в изумлении захлопал ресницами. — Я ведь уже предупреждала — ваши игры до добра не доведут! Итак, — она смахнула с щеки коричневую жижу, — чья это была идея? Мерти, Шона? Или твоя собственная? — Ничья! — вырвалось у Роджера. — Клянусь, всё было именно так, как я рассказал! — Слушай сюда, — схватив его за воротник дождевика, Куинн грубо притянула парня к себе. — Ты что, правда считаешь меня дурой? Чтобы я поверила в эту нелепую историю про грибы? Говори, как было на самом деле, иначе точно оставлю здесь ночевать! Ну? — Но… вы не сделаете этого! — испуганно возразил Роджер. — Не посмеете. Вы же… вы же наш шериф! И здесь он был прав: Куинн не имела права калечить своих горожан, да и, если честно, никогда не питала склонности к подобным методам, ибо простые угрозы всегда действовали безотказно. Или... почти всегда. — Послушай, Роджер, — она заговорила мягче, насколько позволял её несладкий характер. — Ты же сам понимаешь, что твоя история с грибами звучит бредово. Я твердила тебе об этом не раз и буду твердить, пока ты сам не усомнишься в собственной выдумке. Поверь, я не стану наказывать тебя, если ты расскажешь правду. И тут Роджер не сдержался. Его серые глаза наполнились влагой, и парень зарыдал навзрыд, срывающимся, горловым плачем. Он начал судорожно икать, и обескураженная шериф, не ожидавшая такого исхода, молча отпустила его воротник. Роджер выглядел совершенно безутешным. Он прикрыл лицо панамкой, стараясь спрятать слёзы, но сдавленные всхлипы продолжали прорываться сквозь тонкую ткань. — Я… не хотел… он настаивал… я не мог… отказать ему… — Так, для начала успокойся, — приказала шериф, опустив руку на его худое плечо. — И расскажи всё по порядку. — Он… пришёл ко мне средь бела дня и сказал, что идёт искать Лепрекона… Юноша на секунду замолк и искоса посмотрел на перепачканное лицо полицейской. Не получив в ответ никакой реакции, даже сухого смешка, он продолжил. — Ну... Сначала я не поверил, но он... он смотрел так серьёзно, почти отчаянно… В общем, мы пошли вместе в лес, а потом… — Роджер буквально захлёбывался словами, настолько мучительно и тошно было вспоминать этот день. Сильнее всего он боялся, что шериф Куинн снова не поверит ему — как не поверила в историю с грибами. Но женщина молчала, не перебивала его. Кажется, она действительно его слушала. Когда Роджер окончил свой сбивчивый рассказ, между ним и стражем порядка повисло тяжёлое, напряжённое молчание. Один, измождённый, ждал реакции на свою исповедь; другая — просто… не знала, что отвечать. Лепрекон? Серьёзно?! Час от часу не легче. Но на сей раз её детективное чутьё безошибочно подсказывало — юноша говорит правду. Его слёзы были слишком естественными, а история про Лепрекона звучала настолько нелепо, что в неё скорее хотелось поверить, чем подвергнуть сомнению. К тому же Куинн знала — Шон Грин верил в эти сказки. И у него были на то веские причины. Куинн поняла, что над этим нужно как следует поразмыслить, но только не здесь, не в сыром лесу. — Знаешь что? — резко нарушила тишину женщина. — Давай вернёмся к машине. — А как же Шон? Шериф с нескрываемым сомнением взглянула на чёрную яму. — Его здесь нет. — Но где же он тогда?! Женщина медленно провела взглядом по кругу, по бесконечной, давящей стене леса. — Не знаю… — тихо прошептала она. — Я честно не знаю.

***

Когда машина докатила до ворот дома семьи Доннели, из-за забора послышался настороженный лай собаки. Шериф Куинн повернула ключ зажигания и с облегчением откинулась на кожаную спинку сиденья. Мокрая форма противно прилипла к телу, в сапогах хлюпала грязная вода, а в душе засело стойкое чувство горечи, от которого не было спасения. Оно подступало комком к горлу и больно обжигало изнутри. Роджер сидел рядом, недвижимый и бледный. Всю дорогу, занявшую около получаса, он провёл в глубокой прострации, и теперь его покрасневшие глаза казались стеклянными и почти неживыми. Чтобы вырвать парня из этого оцепенения, шериф снова, уже по привычке, положила руку на его плечо. — Эй, — позвала она вполголоса. — Не вздумай рассказывать родителям о том, что случилось. Сейчас лишние слухи ни к чему. Договорились? Роджер не удостоил её внятным ответом. Отстегнув ремень, он молча открыл дверцу и нырнул в прохладную тьму улицы. Ещё несколько секунд — и его силуэт окончательно растворился в темноте. Вдали донёсся скрип отворяемых ворот, а тревожное тявканье дворового пса постепенно перешло в покорный скулёж. Похоже, животное признало своего хозяина. Вскоре шериф Куинн поняла, что задерживаться здесь больше не имеет смысла. Она завела мотор, мягко нажала на педаль газа, и автомобиль плавно покатил по слабо освещённой дороге. Пока по радио лилась тихая, ласкающая слух мелодия (что-то из старого джаза — шериф не могла сказать точно, ибо плохо разбиралась в музыке), она обдумывала свои дальнейшие действия. История Роджера смахивала на бред белой горячки. Стоило ли ему верить? Его отчаяние не было похоже на глупый розыгрыш. Но, чёрт побери, Лепрекон… Автомобиль сам собой остановился у обочины рядом с соседним домом, где давно не горели окна и во дворе царили запустение и тишина. Не заглушая мотор, шериф налегла всем телом на обшитый ореховой кожей руль и тихо, бессильно заплакала. Какое счастье, что никто из горожан не видел её распухшее от слёз лицо, блестящие мокрые дорожки на щеках и глаза, подёрнутые дымкой туши. Сколько бы она ни пыталась взять себя в руки, волнение за Шона пересиливало, разрушая всё, что когда-то составляло суровый, несгибаемый образ полицейской. «Хоть бы с ним всё было хорошо… — пронеслось в голове. — Я себе не прощу, если с ним что-нибудь случится…»

***

С отсыревшего потолка медленно и неумолимо капала дождевая вода. Звук получался короткий, но пронзительно звонкий, отдававшийся в тишине эхом: Кап! Кап! Кап! Давно следовало починить эту ржавую крышу, да вот только вечно не хватало ни времени, ни средств. Дом, оставленный отцом, прогнивал как снаружи, так и изнутри, постоянно сталкиваясь то с сильными ветрами, то с палящим солнцем, то с непробиваемым ливнем. От него уже сильно веяло сыростью и нафталином. Шон уставился затуманенным взором в потолок. Он ещё не вполне проснулся, и большая часть сознания пребывала в сладком, тяжёлом оцепенении. Он смутно различал очертания голых стен родной ванной, но мозг отказывался осознавать их реальность. От него пахло болотной грязью. Он снова был весь в грязи. Или, быть может, грязь была в нём самом… Трудно было понять. Холодные капли продолжали методично стучать о край ванны, разбиваясь на тысячи мельчайших, хрустальных брызг. Шон попытался пошевелить пальцем. Кровь текла по венам так вяло, словно застыла на месте. Вскоре он снова послал сигнал пальцам, но в ответ почувствовал лишь неприятное покалывание. Тело не слушалось, и это было тревожно. Позже в тёмной и безмолвной пустыне, что звалась его сознанием, начало зарождаться какое-то движение. Обрывки мыслей — одна за другой — потянулись к центру нервной паутины, оживая и наполняя тело тысячами болезненных импульсов. «Ты должен подняться! — прорвалось сквозь плотный туман. — Вставай! Ну же!» Грязные, почти чужие пальцы судорожно впились в гладкий край ванны. Мышцы на его руках напряглись, вздувшись буграми, и Шон с огромным усилием приподнял верхнюю часть тела из грязевой жижи. Увидь он себя со стороны, наверняка бы ужаснулся этому жуткому зрелищу. Но пока что в голове крутился лишь один вопрос — почему он очнулся дома? Воспоминания, будто обрывки разорванного полотна, медленно сплетались воедино, лениво образуя цельную, но безрадостную картину. Шону вспомнились детали минувшего дня: как они с Роджером бродили по лесу, высматривая в небе радугу, как он повстречал того самого Лепрекона и как, в конце концов, согласился на его дьявольскую сделку. Тёмные, густые капли грязи заструились по бледному, потрескавшемуся кафелю. Сначала Шону удалось перевалить через край только торс, и теперь его руки, опёршиеся на пол, судорожно дрожали от холода и напряжения. Будь желудок не пуст, его вырвало бы уже несколько раз. Ещё один отчаянный рывок — и наконец ноги, тяжёлые и ватные, тоже оказались на твёрдой поверхности. «Что же это… Что со мной происходит?» — его мысли напоминали осколки разбитой вазы, а он сам — несчастный, перепачканный в грязи — лежал в самом их центре, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше. Подняться с холодного кафеля ему удалось лишь с третьей отчаянной попытки. Расслабленное долгой дремой тело всё ещё не откликалось на команды. Когда же он наконец сумел принять более-менее вертикальное положение, ноги тут же подкосились, будто набитые ватой. Босые пятки зашлёпали по скользкому полу, унося его к овальному зеркалу, висевшему над раковиной. То, что Шон увидел в отражении, в принципе не повергло его в смятение. Нет, он всё ещё оставался собой — тем самым Шоном, каким помнил себя всегда, только теперь его лицо покрывал толстый слой чёрной, липкой земли, с вплетёнными травинками и мелкими листьями. Зачерпнув ладонями холодной воды, он с силой плеснул её на лицо. Он не мог понять, отчего трясётся сильнее — от пронизывающего холода и сырости или от страха и полного непонимания. Ведь сколь бы паршиво он себя ни чувствовал, он отчётливо помнил, чем завершилась та роковая встреча с Лепреконом. Он буквально видел перед собой зловещий блеск клинка, слышал свист рассекаемого воздуха, с которым тот обрушился на его грудь, а затем — пронзительную, разрывающую боль. Умей он тогда пошевельнуться, заставить существо отступить, он бы, не задумываясь, это сделал. Но увы, всё, что ему оставалось в тот миг, — это наблюдать за безумным, торжествующим ликованием карлика. По эмали раковины застучали густые, тёмные капли, зато теперь из зеркала на него смотрело знакомое веснушчатое лицо с бледными губами и чуть вздёрнутым носом. Всё, чем он дорожил, оставалось при нём. Возможно, тот договор оказался всего лишь дурацким сном, а ванна, полная грязи, — следствием пьяного кутежа в компании Роджера, Мерти и Байла. И всё же крохотное, настырное сомнение продолжало сверлить ему мозг. Для полной уверенности следовало проверить ещё одну деталь. Резко повернув кран, он грубым движением расстегнул прохудившуюся отцовскую куртку и задрал водолазку до самого подбородка. Он ожидал увидеть рану или хотя бы шрам от лезвия, но нет, кожа была чистой: ни кровоподтёка, ни царапины. «Ну вот, я оказался прав», — с досадой подумал сапожник, с силой стягивая с себя мокрую, грязную одежду. После принятого душа он шаркающей походкой прошёл на кухню, распахнул дверцу старенького, но ещё вполне исправного холодильника и замер перед тремя пустынными полками, от которых веяло ледяным дыханием. Внутри не оказалось ничего съестного, кроме куска сыра, покрытого лёгкой бархатистой плесенью, и пары бутылок тёмного, почти чёрного пива. За спиной мерно тикали часы с кукушкой, чья короткая стрелка уверенно указывала на два. Два часа ночи. Весь городок и прилегающие фермерские угодья давно уже погрузились в глубокий сон. В запотевшие стёкла окон заглядывало бледное лицо жёлтой луны, а вдали приглушённо перекликались сверчки. И вдруг — совершенно неожиданно — тишину разрезал стук в дверь. Шон даже подпрыгнул на месте, едва не стукнувшись затылком о верхнюю полку с морозилкой. Он робко заглянул в сумрачный коридор и замер, прислушиваясь. Может, стук лишь почудился? Может, это просто с яблони упало перезревшее яблоко или ночной ёж устроил возню под окном? Но нет — звук повторился, и на этот раз он показался Шону куда более громким и нетерпеливым, даже требовательным. «Ну и кого это занесло ко мне в такой час? — промелькнуло в голове, пока он направлялся к входной двери, в щели которой угадывалась чья-то неясная тень. — Роджер?» Отцовский дом никогда не казался Шону просторным особняком. Напротив, каждая его комната была до смешного мала, словно вся планировка состояла из тесных, соединённых друг с другом кладовушек. Обычно Шону хватало пары шагов, чтобы пересечь любую из них, однако сейчас путь от кухни до скромной прихожей показался ему бесконечно долгим и напряжённым. Пока он шёл, ум его принялся лихорадочно сочинять одну страшную догадку за другой, от которых кровь стыла в жилах. Сначала он думал о Роджере, затем о Липоке. А что, если это Лепрекон стоит на крыльце? Вдруг он явился требовать ответа, ведь, согласно тому дополнению в договоре, его золото должно было обратиться в грязь? Шону даже почудился этот писклявый, захлёбывающийся голосок: «Как ты посмел уничтожить сокровище племён богини Дану?! Ах, ты мерзкий, подлый duine!». «Это ещё кто здесь мерзкий и подлый?» — усмехнулся про себя молодой ирландец. Что там сулил ему Липок? Силу и бессмертие? Пока что Шон не ощущал в себе ни того, ни другого. Он не парил под потолком и не мог вызвать из пустоты сгусток живого огня. Да и боль после долгого валяния в ванной с грязью он чувствовал слишком хорошо. Значит, о бессмертии не было и речи. А как бы хотелось… И вот он оказался перед самой дверью. Стук прекратился, но ощущение чужого, незваного присутствия продолжало холодить ночной воздух, заставляя кожу покрываться мелкими мурашками. — Кто там? — Я, — прозвучал за дверью сдержанный, приглушённый ответ. — Кто «я»? — насторожился сапожник, смыкая похолодевшие пальцы на массивной ручке двери. — Не терзайся пустыми подозрениями, юноша, я не причиню тебе ни малейшего вреда. Я… Это… Живу по соседству. Теперь настал черёд Шона ломать голову. Он отчётливо помнил, что дом его отца стоял в самом глухом и безлюдном уголке Рэдкила. До ближайшего жилья нужно было топать добрых полчаса, хотя на автомобиле это расстояние и впрямь казалось не столь уж значительным. И всё же… — По какому же это соседству? — переспросил он, не скрывая скепсиса. — По самому что ни на есть обыкновенному! — раздражённо буркнул незнакомец. Его голос, низкий и хриплый, будто пропахший табачным дымом и ночной сыростью, звучал устало и злобно. — Послушай, молодой человек, у меня случилась небольшая неурядица, и я полагаю, что лишь ты сможешь мне помочь. Шон припал плечом к двери, но промолчал, вслушиваясь в каждый шорох. Не дождавшись ответа, незнакомец продолжил, и в его тоне проскользнула тревожная нота: — Меня вышвырнули из собственного жилища. Позволь мне переночевать под твоей крышей. Я согласен даже на ночлег в сарае. «Только не в сарае! — с внутренним содроганием подумал сапожник, вспоминая о белых бороздах на полу. — Уж лучше куда угодно, но только не в этот проклятый сарай!». Одним резким движением он отщёлкнул два массивных замка и распахнул дверь. Сначала его обдало пронизывающе-холодным дуновением ночного ветра, несущим терпкие запахи скошенной травы и влажной, рыхлой земли. Затем в проёме вырисовался тёмный силуэт незнакомца, одетого в лёгкую распашонку и потрёпанные полосатые брюки. На голове у него красовалась помятая серенькая кепи, скрывающая волосы и верхнюю часть обветренного лица. Путник стоял неустойчиво, покачиваясь, словно тростник на ветру, и хотя от него не пахло перегаром, вся его осанка выдавала если не опьянение, то крайнюю степень измождения. — Ну так что? — спросил он, едва заметно качнувшись вперёд всем своим тощим телом. — На сарай-то я могу рассчитывать? Поначалу Шон проникся к ночному гостю жгучей, почти инстинктивной неприязнью — сам его вид, эта едкая, язвительная усмешка и развязный, вальяжный тон вызывали смутное, но настойчивое раздражение. Шон уже готов был грубо выпроводить незнакомца за калитку, но тут перед его внутренним взором возникло внезапное, трепетное видение: он увидел Мэри Кёркленд, стучащую в дверь чужой хижины. Она измождённо ждёт приюта — это читается в её усталом, бледном лице, в спутанных прядях длинных волос, — но хозяин не спешит впускать незваную гостью в своё жилище. И когда это видение пронзило его, взгляд Шона потерял былую жёсткость, и он молчаливым жестом пригласил незнакомца переступить порог. Гость тотчас оживился, потирая свои красные, исчерченные вздувшимися венами руки, а его крупный, мясистый рот расплылся в улыбке, обнажив ряд неровных, жёлтых зубов. — Ох, как же я рад, — воскликнул он с неприкрытым торжеством. — У тебя поистине доброе сердце, мальчик! — Не уверен, — задумчиво возразил Шон, поворачивая ключ в замке. — А я тебя уверяю, — не унимался незнакомец, ловко стягивая с головы помятую кепи и водружая её на пустовавший до того крюк в прихожей. — Оно у тебя доброе и сострадательное. Прямо как у голубки. Шон не нашёлся, что возразить на столь причудливое сравнение. Его ещё никогда не уподобляли голубям, и теперь он не мог решить, следует ли этим гордиться или же счесть за скрытое оскорбление. — У тебя не найдётся чего-нибудь покрепче, а? Устал я с дороги, честное слово, да и ночка выдалась прохладной. — Есть только пиво. — Пиво? Пиво сойдёт. Так странно: не зная планировки старого домишки, незнакомец сразу же уверенно зашагал в сторону кухни. Его стремительная, почти кошачья грация всерьёз встревожила Шона. Но что он мог поделать? Не хватать же теперь этого типа за локоть, как воришку, и не вышвыривать обратно в ночь? — А вы… это… откуда вообще? Из какой части графства? — смущённо спросил он. — Я обитал неподалёку от Рэдкила, — отстранённо бросил незнакомец. Когда они оказались на кухне, он тут же юркнул к холодильнику с такой проворностью, что Шон не успел разглядеть ничего, кроме мелькающей тени. — О, да тут не особо разгуляешься! — Неподалёку — это насколько? Мужчина вынул из холодильника две запотевшие бутылки, покрытые серебристым инеем, и поставил их на круглый кухонный столик с глухим стуком. Его лицо больше не скрывала серая кепи, и теперь Шон мог вдоволь рассмотреть ночного гостя: тот выглядел куда моложе тридцати, хотя лицо его было испещрено сеточкой мимических морщинок, а на остром подбородке красовалась жидкая, русоватая бородёнка. — Это, — произнёс он, — смотря для кого. Для тебя, к примеру, будет пара миль, а то и поболе. — За что вас выгнали из дома? — Э-э… Да я, если честно, и сам не ведаю, — ответил незнакомец, виртуозно откупорив крышку пивной бутылки при помощи края стола. — Говорят, нрав у меня скверный, и, мол, чем он сквернее, тем крупнее неприятности. А уж сколько их на мою долю выпадало — не счесть! Ну что, Шон, выпьем за нашу встречу? Шону почудилось, будто он повредился слухом. Откуда незнакомец знал его имя? — Да кто вы такой, чёрт побери?! — вырвалось у ирландца. — Я твой гость. Ты ведь впустил меня в дом, хоть я рассчитывал лишь на сарай. Но понимаю: мрачноватое местечко, и воспоминаний там неприятных — хоть отбавляй, не так ли? — Откуда…? — пальцы Шона машинально потянулись ко второй бутылке. В голове, застигнутой врасплох, пронеслась резкая, как осколок, мысль: «Разбить её о край стола и пригрозить незнакомцу острым стеклом». — Вон, — выдавил не своим тоном Шон. — Убирайтесь отсюда! — Я сказал что-то неподобающее? Лицо незнакомца даже не попыталось изобразить изумление. Мерзкая, ядовитая улыбка по-прежнему извивалась на его губах, а глаза отливали жёлтым, хищным блеском. На мгновение Шону почудилось, будто в этом незнакомце он видит самого себя — такого же тощего, жилистого паренька с шапкой непокорных волос, но стоило ему моргнуть, и видение растаяло. — Умоляю, — почти бессильно прошептал сапожник. — Уходите, иначе я… я вынужден буду принять крайние меры! — Но я не в силах этого сделать, — с напускной обидой ответил гость. — Ты ведь сам распахнул передо мной свою дверь. Шон с негодованием стиснул зубы, ощущая, как в висках начинает нарастать тупая, давящая боль. Само упоминание о сарае действовало на него подобно укусу бешеной собаки — внезапно, болезненно, пробуждая в глубине души давно забытые страх и ярость. — Как впустил, — проговорил он, с трудом выдыхая слова, — так и вышвырну вон. — О, сильно сомневаюсь, что у тебя выйдет, — пролепетал гость, после чего отхлебнул из бутылки с таким небрежным видом, что белая пена потекла по его острому подбородку и скрылась в складках засаленного воротника. — Дело-то уже свершилось. — Какое ещё дело? «Хватай бутылку, бери её в руки…» — нашептывал внутренний голос, настойчивый и тревожный. Шон уже было потянулся к пиву, но вдруг стеклянная ёмкость выскользнула из его пальцев и, с прозрачным звоном опрокинувшись на бок, покатилась к противоположному краю стола. — Не стоит этого делать, — прошептал незнакомец, и его глаза теперь напоминали два раскалённых уголька. — Не то чтобы я опасался за свою шкуру, но ты лишь напрасно перепачкаешь кухню, а оно тебе надо? — Чёрт! — Пожалуй, нет смысла продолжать эту комедию, — невзирая на испуганные возгласы Шона, гость говорил спокойно и вкрадчиво, а его подлая улыбка растягивалась всё шире, почти доставая до ушей. — Я — это ты, Шон. Вернее, та часть, что доселе никогда тебе не принадлежала. Такое разъяснение тебя устраивает? — Тебя Липок подослал? — выдохнул юноша, ощущая, как холодеют его пальцы. — Скорее, прогнал, — тут же огрызнулся незнакомец, и на его лице мелькнула едва заметная гримаса отвращения. — Он совершил это немедля после подписания того договора, и теперь, в силу его условий, я вынужден подчиниться новоявленному Лепрекону. По кислой, недовольной мине незнакомца было ясно, что вовсе не горение души побудило его делиться откровениями с Шоном, но иного выбора у него не оставалось. — Я явился к тебе с неотложной миссией. — Миссией?! — Я должен сотворить из тебя настоящего сида. После этих слов Шон онемел. Дыхание его перехватило, грудь сдавили тяжёлые тиски. Всё, что он мог в тот миг — это с тщётным ужасом взирать, как его жуткий гость ставит бутылку на стол и делает беззвучный, призрачный шаг навстречу. Ещё мгновение — и он уже нависает над Шоном, подобно голодному стервятнику, а его исполинская тень, словно саван, обволакивает побелевшее лицо юноши. — Нет! — прохрипел Шон, чувствуя, как под кожей пульсирует страх. — Не… не приближайся! Не смей прикасаться ко мне! — Ты обязан постичь, что значит быть сидом, Шон, — безжалостно, словно отсекая всякую надежду, изрёк незнакомец. — Это всего лишь сон! Внезапно по телу юноши пробежала необычная дрожь. Она напоминала морские валы, которые набирали силу, становясь всё могущественнее и неотвратимее, пока их лазурная мощь не поглотила собой весь материк. Когда он убрал руки с лица, иллюзия бушующего океана растаяла, и он снова стал Шоном Грином, только теперь его дрожащее тело полулежало в кольце зловещего зелёного пламени. На ковре, возле стола, на цветочных шторах, на бледно-розовых обоях и даже у подножия холодильника виднелись отдельные языки огня, но вскоре и они исчезли, оставив после себя лишь бледные, дымящиеся пятна сажи. Шон ошарашенно разглядывал свои ладони, пытаясь осмыслить, откуда взялось это пламя. Неужели от него самого? Или же оно явилось извне? Затем он поднял глаза к тому месту, где незадолго до этого стоял таинственный незнакомец. Теперь над потолком витало нечто, что проницательный наблюдатель назвал бы «призраком» или «тенью Питера Пэна», ибо существо это обладало лишь смутными очертаниями человеческого тела. Его рот напоминал острый, перевёрнутый полумесяц, застывший в омерзительной, неизменной улыбке, а глаза походили на две пылающие круглые прорези, которые, несмотря на невозможность моргать или вращаться, неотрывно и пристально следили за Шоном. — Поздравляю, — прошелестела тень голосом, лишённым каких-либо человеческих интонаций. — Какой потрясающий всплеск мощи, да ещё так скоро… Чем пристальнее Шон вглядывался в пылающие глаза призрака, тем яснее осознавал, что происходящее — отнюдь не сон. — Послушай, — продолжила тень, — мне, признаться, это также не по нутру. Я должен принадлежать лишь одному-единственному сиду, а теперь вот какая вышла оказия: я пробуждаюсь в лесу, лишённый тела, и вокруг — ни единой души, способной мне растолковать, что предпринять далее. — Так, значит… — сказал Шон, слегка запнувшись. — Я… Лепрекон? Реальный-приреальный Лепрекон? Призрак не удостоил его прямым ответом. — Следовательно, — продолжил юноша, истолковав молчание как утверждение, — у меня теперь имеется собственный котёл с золотом? — Несомненно, — протянула тень. — И где же он? — Надёжно спрятан. Шон раздражённо забарабанил пальцами по столу. — Если я спрашиваю про котёл, значит, я желаю его увидеть. Призрак равнодушно развёл дымчатыми культями. — Так призови его сам. Сначала Шон отнёсся к такому совету с немым скепсисом. Он не понимал, как именно следует призывать котёл — разве у того имелось какое-то имя? Или кличка, подобно дворовому псу? Может, требовалось произнести особое заклинание или провести руками по воздуху, как это делали напыщенные медиумы в передачах по телеку? А может, о нём следовало просто хорошенько подумать? Последний вариант показался Шону наименее обременительным. Он зажмурил глаза, поджал до белизны губы и попытался сосредоточить все свои блуждающие мысли на золоте. И волшебство произошло — в его затуманенном сознании почти мгновенно выплыло отчётливое очертание грязного, закопчённого котла, в чьей тёмной утробе покоились золотые, словно застывшие капли летнего солнца, монеты. — Ну-ну-ну, — услышал он едва слышный голос тени. — Ты слишком нетерпелив и горяч. Ты должен думать о кладе как можно… Его слова потонули в неожиданном, оглушительном грохоте, от которого содрогнулась вся кухня. Возле пожелтевшего холодильника, среди проломленных напрочь досок пола, дымился тяжёлый, чёрный котёл. Помолчав всего несколько секунд, призрак с досадой закончил: — …нежнее. Миновав размытый силуэт призрака, Шон подбежал к котлу и запустил дрожащие руки в его тёмную пасть. — Чувствуешь это, мальчик? Шон не успел переспросить, что именно имел в виду его дымчатый спутник, как из прихожей донёсся новый стук в дверь. Снова гости? Внезапно жадность, которая растекалась по его желудку тёплым, липким киселём, сменилась ледяной настороженностью. Чёрный призрак тут же растаял в воздухе, словно его и не было. А тем временем ритмичные стуки переросли в сильные, яростные удары, будто незваный визитёр пытался вышибить дверь ногой. Шону хватило нескольких секунд, чтобы окончательно прийти в себя от опьяняющей лепреконской неги и осознать, что ему надлежит скорее укрыть свой клад. Сначала он попытался приподнять котёл собственными силами, но тот, казалось, весил целую тонну . Шон упёрся в него ногой, потом налёг плечом, но все его тщетные попытки лишь отозвались ноющей болью в мышцах — котёл лежал будто пригвождённый к полу. Шон уже готов был вскрикнуть от отчаяния, но внезапно замер, прислушавшись к собственным мыслям. Ему не почудилось — мысли говорили с ним знакомым, шелестящим голосом призрака. «Прикажи ему исчезнуть», — нашёптывали они. Да, идея была, конечно, сомнительная, но иного выбора не оставалось. Шон засучил рукава халата, растопырил почерневшие от сажи пальцы, зажмурился до рези в глазах и напряжённо представил себе котёл. Вот он — парит в безвоздушной пустоте, а золото — его золото! — переливается в чёрной утробе, будто мелодичный звон рождественских бубенцов. Ах, какой пленительный, какой невинный был этот звон! Шон сердито прикусил язык. Сейчас было не время предаваться сладостным грёзам. Ему следовало как можно скорее придумать надёжное укрытие для клада! — Мастерская, — тут же вырвался его собственный голос — слегка дрожащий и словно опьянённый золотым бредом. — Моя м-мастерская на Северной улице. Ну же, лети туда. Давай-давай, быстрее! Когда он снова открыл глаза, котёл исчез, оставив после себя глубокую, круглую яму в полу. Развороченные половицы Шон поспешно прикрыл уголком ковра, и сделал он это как раз вовремя, ибо в прихожей уже раздался треск распахиваемой двери.

***

Полицейская машина бесшумно подкатила к одинокому дому, затерявшемуся среди пустоши, словно заблудшее дитя. Фары выхватили из мрака низкий покосившийся забор, за которым виднелись макушки круглых, тёмных кустов и высоченные, скрюченные стволы старых яблонь. Квадратные окна были наглухо закрыты ставнями, и угадать, теплится ли за ними свет, не представлялось возможным. Кругом царила гробовая тишина. Она давно собиралась навестить это место, но всякий раз неведомая робость удерживала её. В действительности же она попросту боялась столкнуться здесь с чем-то чудовищным и неожиданным, но куда страшнее было бы не обнаружить никого — ведь тогда пришлось бы поверить в историю Роджера, а после снова углубляться в лес, уже в полной экипировке и с дюжиной волонтёров. Перспектива, и правда, вырисовывалась малоприятная… Подняв рычаг стояночного тормоза, шериф Куинн откинулась на кожаную спинку кресла, пытаясь расслабить онемевшее тело. Её мраморно белые и влажные руки мелко и предательски дрожали. Если бы не глухое гудение радиоприёмника, она бы явственно слышала собственное сердце, ибо билось оно громко и учащённо. «Чего же ты так трусишь, а? — укоряла она саму себя. — Это ведь твоя работа — разыскивать пропавших…» Да, это была её работа, несомненно. За долгие годы службы ей доводилось сталкиваться с разного рода безобразиями, но поскольку городок был маленьким и сонным, по-настоящему серьёзных происшествий можно было пересчитать по пальцам одной руки. Основную же долю хлопот доставляла местная детвора. Когда мальчишкам едва переваливало за четырнадцать, их начало неудержимо тянуть ко всяким авантюрам — будь то мелкая кража, порча имущества или угон родительского автомобиля. Со временем Куинн научилась безошибочно отличать детскую шалость от настоящего преступления. Но сейчас… Какую бы игру не затеяли мальчишки, правила её были совершенно чужды суровому рэдкиловскому шерифу, и потому она и не торопилась делать поспешные выводы и рваться на рожон. Внезапная вспышка зелёного света, мелькнувшая за окном автомобиля, заставила женщину в страхе выпрямиться и вцепиться в руль мёртвой хваткой. «Что это было? Опять гроза?» — она взглянула в боковое зеркальце. Чёрная пустошь ответила ей безмолвием. Вспышка больше не повторилась. Тогда шериф вынула ключи из замка зажигания и задумчиво покрутила связку на указательном пальце. У неё никак не получалось уговорить себя выйти из машины и приблизиться к калитке. Одна лишь мысль о том, что может ждать её по ту сторону забора, вызывала приступ липкого, тошнотворного страха. Она не хотела переступать порог этого дома. Боялась, что история повторится — точь-в-точь как много лет назад. Снова испытать эту щемящую боль в груди, с трудом сдерживать подступающие слёзы… Нет, только не это! Но тут её слуха достиг отчётливый звук. Нет, это был не раскат грома, что должен был последовать за вспышкой, а грохот падающей мебели. И доносился он из глубины дома. «Там кто-то есть!» Она не помнила, как выбралась из машины, как достигла калитки, как перемахнула через неё и очутилась на скрипучем деревянном крыльце. Она лишь чувствовала, как тяжко дышат её лёгкие, а волосы на лбу и затылке мгновенно покрылись влагой. Прежде чем приступить к взлому, шериф постаралась усмирить бешеную одышку и для приличия постучала в дверь. Да, волнение волнением, но правила приличия никто не отменял. Вдруг окажется, что с хозяином всё в порядке. Но время текло, а дом отвечал на её стук напряжённым молчанием. Шериф постучала снова, на сей раз не жалея костяшек. Во рту у неё появился тёплый, солёный привкус. Очевидно, это была кровь — она до крови закусила нижнюю губу. «А что, если там не Шон?» — мелькнуло у неё в голове. Всё, медлить больше не имело смысла — она развернулась боком и навалилась на упрямую дверь всем телом. Куинн не могла и представить, что удар о дерево отзовётся в плече такой пронзительной болью. С другой стороны, чего же она ожидала? Что дверь поддастся с первого раза, как в боевиках? Зажмурившись, она толкнула дверь ещё раз. Потом ещё. И ещё. После шестой попытки она наконец услышала желанный, древесный хруст. Когда боль в плече стала нестерпимой, дверь с громким стуком распахнулась, ударившись о стену. Куинн влетела в тёмный коридор и, прихрамывая, двинулась вглубь, на ходу пытаясь сообразить, что делать дальше. Что, если в доме окажется вор? Или кто-то похуже… Мысли её путались, как и в тот раз. Она вошла на кухню, откуда струился свет ночной лампы и… какое-то иное, более чистое и призрачное свечение. Увидеть его с улицы было невозможно — окна кухни выходили на противоположную от входа сторону. Но едва Куинн переступила порог, свечение угасло, а возле холодильника — взъерошенный, но целый и невредимый — стоял Шон Грин. Он замер в боевой стойке, выставив вперёд сжатые кулаки и слегка согнув колени. За мгновение до того, как он узнал стража порядка, его лицо искажала гримаса слепой ярости. Но затем он испуганно вытаращил глаза, а уголки его розовых губ дрогнули в облегчённой, почти робкой улыбке. Неужели он ожидал кого-то другого? Шериф подошла к юноше и судорожно обняла его нескладное, худощавое тело. — Господи Иисусе, — простонала она, уткнувшись пересохшими губами в его плечо. Она уловила знакомый запах мыла и травянистого мужского шампуня — того самого, которому Шон никогда не изменял. Весь страх, что стоял комом в горле, растаял, оставив после себя лишь слабый, солоноватый привкус крови. — Шон, как же я рада… — М-мэм? Она обнимала его так нежно, словно он был её дорогим сыном. И, честно говоря, Шона это начинало слегка смущать. Более того, за минуту молчания, пока они неподвижно стояли в объятиях, в его голове возникла целая вереница вопросов. Например, почему одежда шерифа Куинн была такая грязная и мокрая? Может, она тоже очнулась этой ночью в залитой грязью ванне? И что стало со входной дверью?

***

Тем же временем в глубинах старенькой мастерской Мистера Грина послышалось громкое «БУ-УМ!», словно кто-то ударил молотом в огромный железный гонг. К счастью, этот «БУ-УМ» не потревожил спящих соседей, и лишь дюжина сверчков окончила радостную трель чуть раньше назначенного часа.