Я тебя вижу

Белоснежке не хватает сил. Не хватает веры в счастливый конец. Она вынуждена натыкаться на барьеры, которые старательно возводит Свон. Эмма отталкивает родных, обособляя свое одиночество. Иногда Снежке кажется, что она вовсе не знает свою дочь, как и двадцать восемь лет до этого. Становится нестерпимо больно от подобных мыслей, и она корит себя. Женщина перенимает отчаяние Эммы, и оно травит ее, загоняя в угол. Но у Мэри-Маргарет нет права на слабость. Она оказалась не готова к трудностям подобного рода и теперь не знает как вести себя. Белоснежка не умеет быть матерью слепой Эмме. А Дэвид не чувствует разницы. Женщина вздрагивает от вспышки молнии, озарившей спальню. Крупные капли дождя скатываются по стеклу, и Снежка встает, чтобы закрыть створку, зашторивая окно. Она выдыхает и устало обнимает себя, опуская голову. Снова усиливается мигрень. Раздается раскат грома, после которого гаснет свет. Мэри-Маргарет вскидывает руки в возмущенном жесте, направляясь к комоду, чтобы достать несколько свечей. Дэвид с сыном до сих пор не вернулись, и женщина беспокоится, что в пути их застанет ливень. Она зажигает фитиль и выходит из комнаты, направляясь к спальне дочери. У Эммы непривычно тихо, так как обычно Свон оставляет включенной музыку. Это ее маленькая прихоть, не позволяющая оставаться ей абсолютно одной. Эмма привыкает к звукам, стараясь оставаться среди них как можно чаще. Снежка осторожно проходит в открытую дверь, и зарево ее свечи отливает теплым золотом, следуя вместе с ней. Она ставит свечу на тумбочку рядом с входом. Пламя свечи бросает тень женщины на стену, причудливо подрагивая. Эмма открывает глаза, слыша тихие приближающиеся шаги и то, как Белоснежка опускается на кровать. Она кладет ладонь рядом с рукой дочери, едва соприкасаясь пальцами. – Свет погас, – начинает она, – и я принесла свечу, чтобы у тебя не было так темно… – У меня постоянно темно, – обрывает Эмма, приподнимаясь на локтях и опираясь на спинку кровати, – вряд ли мне поможет свеча. Белоснежка закрывает глаза, понимая свою оплошность. Раздражение Эммы вполне обоснованно. Женщина касается запястья Свон, чувствуя холод под пальцами. – Эмма, прости, я… – она запинается, чувствуя ком, подкатывающийся к горлу, – я просто не знаю, как вести себя. И постоянно делаю что-нибудь не так. У тебя есть право злиться, но мне тоже больно, – ее голос уже дрожит, а глаза становится влажными. Свон меньше всего сейчас хочет терпеть чьи-то слезы и боль. Она не справляется со своей. Откуда же ей взять силы на чужую? Эмма понимает, что действительно ведет себя неправильно, что другие не виноваты в том, что случилось с ней. Она их очень любит, но в ней так много всех этих чувств, терзающих сознание, что ощущать любовь сквозь толщу отчаяния и боли не представляется возможным. Будто слепота блокирует и ее сердце, разжигая раздражение, сменяющееся яростью. Она вынуждена оставаться в самой сердцевине мрака. И молодая ненависть - как цена за слепоту. А может Эмма просто пытается оставаться живой, держась за негативные чувства. Пытается скрыться от тоски, разъедающей кожу. Она боится своих страхов, потому иногда отдает власть злобе. Чтобы не быть беззащитной. Очередная вспышка озаряет комнату, и Снежка видит безжизненный взгляд дочери, направленный куда-то в сторону от нее. Ей больно видеть дочь такой. – Эмма, не молчи, – ее просьба звучит почти надрывно. И Свон сдается. – А что ты хочешь услышать? Мне нечего сказать, – она говорит почти безразлично, но внутри нее все сводит от эмоций, ей хочется накричать на мать. Перед лицом трудностей Белоснежка оказалась не такой отважной, как на страницах этой дурацкой книжки, которую до сих пор читает ей сын. Она ненавидит ее, лгущую о героях. Она ненавидит ее, потому что больше не может прочесть. Но должна держаться, потому что маленький Нил чувствует беспокойство вокруг и это плохо отражается на нем, потому что Генри и так расстроен, ему тоже тяжело, потому что не хочет выглядеть слабой перед Региной. Потому что ее родителям больно. Она должна беречь их от отчаяния, в котором захлебывается. Эмма должна оставаться Спасителем. Но она больше не Спаситель, это ярмо давит на шею. Она не хочет быть сильной. Не может. И рвется изнутри. – Я даже не знаю, говорю с тобой или с открытой дверью… Белоснежка чуть слышно всхлипывает и берет холодные руки дочери в свои. Она тянет их к своему лицу, прижимая к щекам, показывая Свон, что она смотрит прямо на мать. Эмма дрожит от переполняющих ее слез. Она отталкивает близких, хотя так нуждается в них. И сейчас Эмме нужна мать. Свон обнимает Снежку как можно крепче, вкладывая в эти объятия немую просьбу о прощении. Раздается звонок телефона, и обе женщины вздрагивают, отстраняясь. Мэри-Маргарет оставляет Эмму, которая чувствует себя немного лучше. Свон прислушивается к голосу матери, исходящему из другой комнаты. Она слегка отклоняет голову в сторону, пытаясь разобрать, что говорит женщина. Ее слух улавливает щелчок оконного замка – Белоснежка снова открывает окно. Через недолгое время Снежка появляется на пороге, Эмма не видит ее, но слышит, что она стоит именно там. Она говорит, что это был Дэвид, и они кое-что нашли, поэтому ей нужно уйти. – Я позвонила Регине, – говорит Снежка, надевая кардиган поверх легкой кофты, – они с Генри побудут с тобой, – она приближается к дочери, коротко целуя ту в щеку, и через несколько мгновений Эмма слышит удаляющиеся шаги и хлопок двери. Свон спускает ноги на пол, касаясь прохладной поверхности. Она чувствует, гуляющий по комнате, сквозняк и вскакивает, когда дверь в ее спальню с силой захлопывается. Огарок свечи падает с тумбочки одновременно с несколькими бумажными листам. Свон слышит катящийся звук и легкое шипение. А после ее обоняние улавливает запах гари. Шторы из плотной ткани вспыхивают почти моментально. Эмма, слушая инстинкты, резко подается в сторону окна, дергая за пока еще не охваченный огнем край занавески в бесполезной попытке потушить пламя. Она дергает за горящую ткань, желая оборвать ее, чтобы затушить на полу, но, обжегшись, отбрасывает к двери, отрезая себе выход. Комната заполняется едким дымом, оседающим в горле. Свон кашляет, прижимая ладони к губам и носу. Ее охватывает паника, она мечется на месте, не зная куда идти. Эмма пытается нащупать телефон, чтобы позвонить хоть кому-то. Но безуспешно, как и попытки применить магию. Она абсолютно беспомощна. – Кто-нибудь! – ее крик прерывается кашлем, по щекам текут слезы. Внизу слышатся голоса и топот, – Регина! – Мама! – раздается у двери прежде, чем та открывается, и через несколько мгновений ее уже выводят под руки. Горло дерет, а тело бьет дрожь. Эмма крепко держит руку Регины, которая терпит хватку, становящуюся уже болезненной. Генри подносит стакан с водой матери, осторожно вкладывая ей его в руку. Свон большими глотками осушает сосуд, благодаря сына. – Как это произошло? – тихо спрашивает Регина. В ее глазах беспокойство, но Эммы оно, к сожалению, не касается. Она накрывает второй ладонью руку Свон, пытаясь унять дрожь. Все это ужасает Миллс, она никогда не думала, что бессилие и беспомощность Эммы Свон будет так пугать ее. Иногда Регина, сидя в комнате спящего Генри, закрывает глаза, пытаясь представить, что чувствует Свон, и ее ужасает это состояние, даже несмотря на то, что Королева знает, как только она откроет глаза, все вокруг приобретет очертания. – Снежка оставила свечу, когда погас свет, и ушла после звонка Дэвида, – Эмма поджимает губы, не испытывая особого желания говорить о промахе матери. – Идиотка, – зло шипит Миллс, сталкиваясь с укоризненным взглядом Генри, – прости. – Ничего, – отвечает Свон, замечая повисшую паузу, – это видимо было не мне, – она усмехается, слыша, как Регина делает вдох, собираясь что-то сказать, – все нормально, Регина, – Эмма вдруг отнимает свою ладонь, что говорит об обратном. И Миллс знает, что нет ничего нормального. Все абсолютно неправильно, так не должно быть. Не с ней. – Спасибо, что подоспели вовремя. – Мам, я мог бы почитать тебе, – осторожно начинает Генри, но Свон качает головой. – Не сегодня, хорошо? – она осторожно нащупывает его плечо, ведя вверх, и легко треплет его по волосам. Эмма слышит, как Регина встает, идя на кухню, и поворачивает голову вслед удаляющимся шагам. Звук керамических чашечек, которые с причудливым клацаньем опускаются на поверхность стола, создает приятное ощущение внутри. Генри сидит рядом, но сегодня Эмма не чувствует его упаднического настроения. Он рассказывает ей о том, что сегодня они с Региной искали книгу, откуда была взята страница двадцать три, и Эмма с интересом слушает его, попутно отвлекаясь на действия Миллс, которая, судя по всему, варит кофе. Свон вспоминает о своем обещании, данном Королеве в библиотеке особняка у берега. А теперь не может являться частью этого плана. Она не в состоянии дать Регине ее «долго и счастливо». Ее клятвы оказались ложью. Вместо поисков загадочного Автора она заключена в собственном маленьком аду, из которого нет выхода. Регина разливает содержимое турки по чашкам, не имея возможности наслаждаться запахом свежего кофе. Она думает о том, как невыносимо ей оставаться с Эммой и смотреть в ее невидящие глаза. Как страшно признаваться себе, что она бессильна помочь ей. Каждый раз засыпая, Регина видит перед глазами Свон, которая больше не различает рассветы. И она цепляется за эти чувства, стараясь не думать о разбойнике и свербящей сердце боли, но становится лишь хуже. Эмма меняется, и от прежней нее ничего не остается. Это пугает, и Миллс ловит себя на мысли, что ей не хватает вечно все портящей Свон, которая пообещала биться за ее счастливый конец. Но есть чувство, горящее сильнее прочих, и оно не дает ей забыться, угнетая и заставляя возвращаться в этот дом, чтобы видеть, как с каждым днем тускнеет взгляд серых глаз, чувствовать отчаяние Спасителя, который больше не может выносить этого слова. Оно ломает Королеву изнутри. Миллс кивает Генри, который встает и помогает матери дойти до стола. Эмма садится, слыша, как мальчишка ныряет в шкафчик над раковиной, доставая что-то шуршащее. Регина подвигает кофе к Свон, помогая ей взяться за горячую кружку, чтобы женщина не расплескала напиток и не обожглась. Эмме приятна непривычная забота Королевы, которой она от нее не ждала. Регина становится ближе, что до сих пор удивляет женщину. И в этом ощущается нечто большее, чем «ради Генри». Они чаще молчат с ней, чем общаются, но ее присутствие всегда ощутимо, и есть в этих ритуалах что-то успокаивающее. В их редких разговорах нет ничего задушевного, Эмма просто учится любить ее голос и малозначимые фразы. Различать ее тон, обращенный к сыну и другим, переливы с хрипотцой. Замечать, как ломается голос сына, когда он повышает тон. Вслушиваться в звуки вокруг. Теперь ей остается только это. Генри и Регина о чем-то говорят, и она абсолютно не улавливает сути, увлеченная своими мыслями. Кофе приятно обжигает горло, и она радуется, что это не какао, от которого уже тошнит. Эмма абсолютно не задумывается, сколько сейчас времени и почему так долго нет родителей с братом. Может они действительно что-то нашли, а может им это не удалось и теперь они не хотят идти в дом, который превращается в кладбище разбивающихся с каждым разом больнее надежд. Но Эмма старается гнать от себя эти мысли, делая еще один глоток дымящегося напитка. Вдруг голоса стихают, и Свон выпрямляется на стуле, поворачиваясь в разные стороны, будто ища что-то. – В чем дело, Эмма? – Эй, вы куда делись? – собственный голос звучит удаляющимся эхом, пока не исчезает полностью, и ее глаза широко распахиваются, наполняясь диким ужасом, – Регина, Генри! – наступает тишина. Непробиваемая и тяжелая. – Эмма! – требовательно зовет Регина, подходя к паникующей Свон. Она хватает ее за руки, прижимая к лицу и волосам, – я здесь, Генри рядом. Она ничего не понимает, пока осознание не бьет по стенкам разума. Королева замирает, слыша прерывистое: – Регина, я ничего не слышу…