Я тебя вижу

Она лежит и смотрит в потолок, хотя это не имеет значения, куда бы она ни посмотрела – всюду темно. Теперь ее поглощает и тишина, вязкая, обволакивающая каждую клеточку. Она накрывает ее, и Эмме не стянуть с себя это полотно, оно, будто бы влитое, сидит на ней крепче кожи. Ни поддеть, ни содрать. И она не может вырваться из этого плотного кокона, заволокшего ее тело. И ей кажется, что он не пропускает даже воздух, который не может проникнуть в легкие и наполнить ее грудину жизнью. Это состояние теперь постоянно с ней. И только мысли ее все еще имеют звук. Чужие голоса вытекают из памяти, растворяются в глухоте. Невозможность услышать свое имя, сорванное с чьих-то губ, загоняет Эмму в угол, настолько темный, что даже тени не рискнули бы заглянуть туда. Что бы она ни делала, тьма все время с ней, сопровождаемая проклятой тишиной. Не помогают крики, когда она в отчаянии сжимает простыни. Срывает голос, который не может услышать, даже когда на языке чувствуется медь. Она не слышит слова успокоения отца, шепчущего в глухое ухо и крепко прижимающего к себе вырывающуюся дочь. Она не видит слезы матери, застывшей на пороге ее комнаты, и ее руки, зажимающие рот. И даже если та закричит, Эмма не различит ни звука. У Эммы остаются прикосновения и слова, которые она боится произносить, не зная, как они слышатся теперь. Она стесняется себя и того, как может звучать ее голос и все чаще молчит, готовя себя к тому, что совсем скоро не сможет произнести и слова. Ее плач станет беззвучным и никто в этом доме больше не услышит ее крика, скорее походящего на вой. Свон уже ощущает себя призраком. Проклятье так и остается крепким, нерушимым. То, что удалось узнать о нем, не может помочь справиться с ним. Они бессильны. Время становится новым врагом, растягивающим минуты и часы. Дни ускользают сквозь сжатые пальцы, а Спасителю кажется, что оно стоит на месте. Для нее его стрелки застыли. И будь ее воля, она сломала бы каждую за то, что не слышит его мерный ход. Эмма никуда не выходит, не желая, чтобы ее видели те, кого она увидеть теперь не может. Она не желает, чтобы они спрашивали о ней, потому что не услышит их вопроса. Ее сознание становится клеткой, от которой нет ключа. Эмма скучает по солнцу, забывая его тепло. Эмма скучает по шуму на широких улицах Сторибрука, но больше всего ей не хватает голосов. Генри и Регина все чаще остаются рядом, и порой Королева пытается скрыть свое присутствие, даже не догадываясь, что ее запах, ласкающий обостренное обоняние, всегда сообщает, что она рядом. И этот маленький ритуал становится чем-то хорошим для Эммы, лишенной полноценной жизни. Генри не отпускает ее руки, не позволяя матери думать, что она одна. Его прикосновения вклиниваются между горящих в ее сознании мыслей. И Эмме ненадолго становится легче. Иногда она протягивает куда-то в сторону ладонь и через мгновения чувствует, как Регина вкладывает свою. А потом Свон снова касается темного дна, хватая ртом воздух. Она не успела приспособиться к своей слепоте, когда у нее отняли слух. И она будто бы ослепла снова. Эмма делает небольшие шаги вперед, но проклятье отбрасывает ее ударными волнами, снова отнимая у нее нечто важное. Оно отнимает у нее жизнь и тех, кого она любит. Свон просит Крюка не приходить, чтобы он не видел ее такой. Женщина наказывает его за то, что не в силах услышать ни одно из его «люблю». Она не хочет чувствовать его боль, ощутимую так же явственно, как ее глухая темнота. Эмма встает с постели, выставляя руки, чтобы ни на что не наткнуться, и медленными шагами подбирается к выходу. Пальцами она ведет по чуть шершавым стенам, ощущая иногда мелкие комочки засохшей краски. Она ступает по ковру с мягким ворсом и останавливается, когда стена срезается углом. Несколько осторожных шагов и она оказывается у лестницы, цепко хватаясь за перила. Шаг за шагом она преодолевает ступени и чувствует себя гораздо увереннее, оказавшись на ровной поверхности пола. Свон все так же осторожно пробирается в сторону, где стоит кроватка брата. С тех пор, как у Эммы начались срывы, Мэри-Маргарет ночует с сыном на первом этаже, чтобы Нил мог спокойно спать. Свон нащупывает спинку стула и обхватывает деревянную перегородку пальцами, чтобы подвинуть его к кроватке Нила. Она осторожно тянет стул по полу, надеясь, что не издает при этом шума. Иногда она спускается посреди ночи, когда не может уснуть, чтобы покачать брата. Эмма не рискует брать его на руки, но любит гладить его по животу, мерно вздымающемуся в такт дыханию. Она садится на стул, кладя руку на перильца кровати, и чуть качает. Снежка возвращается из спальни наверху с небольшим пледом и застывает, видя темный силуэт дочери, качающей кроватку. Она подходит ближе, не смея нарушать этот своеобразный ритуал. Ее взгляд переполнен печалью, ей хочется обнять дочь, но вместо этого она возвращается на свой диван, неотрывно глядя на Эмму. Серые глаза в полумраке кажутся стеклянными из-за пустого взгляда, направленного в стену. И Снежка смахивает слезы, отворачиваясь. Свон уходит под утро, так же медленно и осторожно, чтобы вновь прятаться в своей спальне от той жизни, которую теперь не в силах ощутить в полной мере. Открытое окно пропускает прохладный воздух, и он окружает Свон, будто бы прикасаясь к отчего-то разгоряченной коже. Спаситель закрывает глаза, позволяя неслышному потоку воздуха целовать ее лицо. Эмма засыпает, когда солнце восходит высоко над землей и не знает, что Генри и Регина уже пришли. Тяжелый сон Спасителя, наконец, обрывается, и Эмма открывает глаза, чувствуя отвратительную скованность в груди. Горло заложено, а голова будто налита свинцом, который, застывая, тяжелеет. Кто-то входит в комнату и садится рядом, после чего в руках, накрывших ее собственные, она признает руки сына. – Генри, – ее голос хрипит и дается ей с трудом. Эмма думает, что сейчас потеряет последнюю связь с миром, погружаясь в пустоту, – ты меня слышишь? Ее ладони под его руководством тут же прикасаются к прохладным щекам. Мальчик качает головой, и Свон чувствует нахлынувшее облегчение. Она обнимает сына, но тут же отстраняется. Она заболела, а значит может заразить его. Через несколько мгновений комната наполняется запахами, и Эмма без труда различает вошедшую Регину. Кашель вырывается из грудной клетки, и Свон зажимает рот руками, отворачиваясь. Чья-то ладонь ложится на ее пылающий лоб. Но запахи притупляются, так как заложенный нос дает о себе знать. – У нее жар, – произносит Регина, отстраняясь и глядя на Снежку, – магия поможет, но остаточные симптомы нужно будет убрать самостоятельно, – Миллс проводит ладонью по плечу обеспокоенного сына, чуть сжимая его и переводит взгляд на Дэвида. Мужчина хмур и кажется более задумчивым, чем обычно. Белоснежка, слыша хнычущего сына, направляется к нему, но останавливается на пороге, вопросительно глядя на мужа, когда слышит тихое и сиплое: – Ингрид, – Свон приподнимается на локтях, глядя между матерью и Региной, – я хочу, чтобы она пришла, – последнее слово растворяется в кашле. Эмма не собирается ничего объяснять. Даже самой себе, она просто хочет, чтобы Снежная Королева оказалась рядом, как и в дни болезни, когда юная Эмма жила в доме этой женщины. Теперь она об этом помнит и чувствует необходимость ее присутствия. Будто кто-то возобновил эту связь между ними, и она светящейся золотом струной натягивается сильнее. Белоснежка чувствует нечто похожее на обиду. Эмма желает не ее присутствия, она зовет женщину, которая чуть не погубила Сторибрук. Болеющий человек походит на ребенка и ему всегда нужен кто-то, заботящийся о нем. Нужна мать, когда он в момент болезни выглядит беззащитным. А Эмма зовет Снежную Королеву. Заметив выражение лица жены, Дэвид собирается что-то сказать, но Снежка не дает ему этой возможности, проносясь мимо него. Регина с удивлением оборачивается, бросая Нолану: – Это что, ревность? – она поднимает брови в удивлении, хотя сама до конца не понимает чем вызвано внезапное желание Свон. – Надеюсь, у нее не разовьется комплекс, – Миллс поджимает губы и думает о том, что даже если бы они действительно решили позвать Ингрид, они не знают, как с ней связаться. Регина внезапно задумывается над тем, что чувствует сама, ведь Эмма и ее присутствия не пожелала. Хотя в свете последних событий это было бы вполне уместно, они через многое проходят вместе и, возможно, Эмма подпускает ее к себе ближе остальных. Так почему же Ингрид? Генри целует уворачивающуюся мать в щеку, не зная, как сказать ей, что не боится заразиться, и выбегает за Мэри-Маргарет, чтобы принести Эмме попить чего-нибудь теплого. Дэвид недовольно смотрит на Миллс, которая только пожимает плечами. Он выходит вслед за женой, чтобы поговорить с ней. Регина садится рядом с Эммой, которая чувствует ее, и хмурится, повторяя почти неразборчиво: – Найди ее, – это больше напоминает каприз, чем просьбу. Но взгляд Эммы, в котором читается мольба и усталость, не злит Регину. – Свон, – выдыхает она, прекрасно понимая, что та ее не слышит. Она тянется к ее рукам, и они пылают в холодных ладонях Королевы, которая уже привычно прикладывает их к своему лицу, чтобы сделать кивок и дать понять Эмме, что та постарается выполнить ее просьбу. Свон остается одна, чувствуя, как ей становится все хуже. Она заперта в собственном сознании, а теперь еще и во власти болезни. Ее черный кокон сжимается все плотнее, выбивая последний воздух из ее легких. У нее нет сил кричать. И она лишь зажимает уши ладонями, чтобы хоть на несколько минут глухота казалась под ее контролем. Будто бы она отключила все звуки, желая побыть в тишине. Чтобы украсть несколько мгновений у проклятья и стать хозяйкой этой ситуации. Внезапное изменение в пространстве призывает Свон поднять голову, опуская руки. Она хмурится, чувствуя, что не одна в комнате. Эмма опускает ноги на пол, поднимаясь и ощущая слабость, будто ее тело ей не принадлежит. Она тянется рукой в привычном жесте, чтобы коснуться кого-то, кто стоит совсем рядом. Кто-то перехватывает вытянутую ладонь, и Свон улыбается, протягивая вторую и касаясь лица женщины перед ней. – Ингрид, – произносит Эмма, кладя руку на плечо Снежной Королевы, а после осторожно обнимает, – я не думала, что так скоро… Свон осекается, чуть отстраняясь и ощупывая чужое лицо невидящим взглядом, будто она может что-то разглядеть. Когда в голову закрадывается мысль, что это вовсе не Снежная Королева, кто-то резко дергает ее назад, прижимая к себе. Дэвид крепко держит дочь, защищая ее от непрошеной гостьи. Пораженная Регина быстро приходит в себя, готовясь применить магию, а Снежка стоит за мужем, держа на руках маленького Нила и загораживая собой Генри. – Спаситель уже не тот, что прежде, – Малефисента притворно вздыхает, с улыбкой глядя на Регину. – Давно не виделись, подруга. – Это твоих рук дело? – бросает Дэвид, игнорируя вопрос дочери, спрашивающей, кто здесь еще. Эмма понимает, что этот кто-то не друг, раз отец так реагирует. Женщина замирает, думая о том, что вероятнее всего обнимала человека, который проклял ее. – Понятия не имею о чем ты говоришь, – женщина усмехается, бросая почти жалостливый взгляд на Эмму, чей взгляд устремлен мимо нее, – я пришла предупредить тебя, Регина. Готовься к войне. Перед тем как исчезнуть она бросает: – Как жаль, что Спаситель больше не может тебе помочь. Миллс с ненавистью смотрит вслед исчезнувшей ведьме, сжимая кулаки. – Она наложила это проклятье, чтобы Эмма не могла помочь нам, – Дэвид оглядывается на жену, собираясь поправить ее и сказать «Регине», но вовремя осекается, понимая, что они давно прошли этот этап. Принц проводит дочь к постели, усаживая ее и вдруг улыбаясь, слыша недовольное: – А я даже понятия не имею, что происходит, – Эмма говорит это без злобы, снова давясь кашлем. Снежка отдает мужу сына и торопится за горячим питьем, которое приготовила для Эммы. Генри остается с матерью, а Дэвид и Регина спускаются за Белоснежкой, чтобы поговорить о грядущих проблемах. Нолан предполагает, что если им удастся убить Малефисенту, то проклятье рассеется, но Регина прекрасно понимает, что это все слишком призрачно. Мэри-Маргарет оставляет рассуждающих мужа и мачеху, поднимаясь в комнату Эммы, которая гладит сына по голове, лежащей на ее коленях. Лицо Свон кажется даже умиротворенным. Генри поднимается, замечая Снежку, и Эмма суетливо вертит головой, пытаясь понять, что не так. Мальчик встает, касаясь плеча матери и отходя. Белоснежка ставит кружку с дымящимся настоем на тумбочку рядом с кроватью и садится к дочери, которая уже понимает, кто рядом. Мэри-Маргарет тянет руку Свон к ручке бокала, давая понять, что Эмма должна выпить это. Женщина обхватывает пальцами ручку, поднимая сосуд и приближая к губам. Снежка тут же предупреждает: – Эмма, осторожно, очень горячо! – будто это может помочь. Свон, обжигает язык и губы, дергаясь и расплескивая содержимое бокала на руки. Она тут же роняет его, вскрикивая. На глазах появляются слезы, а Белоснежка касается обожженных рук, желая помочь, но Эмма одергивает их от боли. В комнате появляются Регина и Дэвид. Миллс смотрит на покрасневшую кожу женщины и разлитую по полу жидкость. Боль на лице Свон заставляет сжаться ее сердце, а испуганная Снежка переводит взгляд то на мужа, то на Королеву, еле сдерживая плач. Регина злится на падчерицу, которая снова подвергает Эмму опасности. Она подходит к Свон, замечая слезы на щеках и осторожно берет женщину под ладони. Спаситель позволяет ей это, что задевает Белоснежку, которая понимает, что снова допустила ошибку. Руки Эммы дрожат, и Регина осторожно, стараясь не касаться обожженной кожи, проводит ладонью над ожогами, которые тут же исчезают. Она собирается встать, когда Свон перехватывает ее руку, сжимая в своих пальцах. Миллс улыбается этой немой благодарности, забывая, что Эмма не может видеть ее улыбки. Ревностный взгляд Белоснежки неприятно колет ее, но женщина молчит, понимая, что ей нечем возразить. Внизу снова начинает плакать Нил, который в последее время стал слишком тревожным. Генри поднимает глаза на Регину, его взгляд серьезен и это настораживает. – Может Эмме лучше пойти с нами? – повисает тишина, взрослые переглядываются, а Регина понимает, что это было бы вполне разумным решением. – У мамы есть магия, чтобы защитить ее, если Малефисента снова появится, – по-видимому, мальчик забывает, что совсем не Спаситель цель колдуньи, но это срабатывает. Регина медленно кивает, задумчиво глядя на Прекрасных. – Вашему ребенку безопаснее побыть вдали от всего происходящего, – наконец, произносит Миллс, – пока Эмма под проклятьем, ей будет проще с нами, а вам спокойнее. Женщина понимает, что сын прав, и если ему будет легче переживать все это, то она согласна пойти на это. Она скрывает от себя, что дело не только в Генри и жалости к Свон, есть нечто большее, чем просьба сына – желание оберегать беспомощную Эмму. Регина не может видеть ее в таком состоянии. Это отвратительно. Она не узнает эту женщину, ей не хватает прежней Свон с ее нелепыми выходками и искренними обещаниями. – Что вы там обсуждаете? – вдруг громко произносит Свон, чувствуя себя совсем оторванной от мира, когда лишается возможности ощущать даже телом. – Мама, все в порядке, – Эмма не слышит себя, но надеется, что в ее голосе нет упрека или недовольства. Через некоторое время кто-то берет ее под руку, поднимая и ведя из комнаты. Белоснежка помогает ей спуститься, и Свон чувствует, что ее пытаются обуть. Она щурит глаза, спрашивая: – Что происходит? Я никуда не пойду, – Эмма чувствует, как сходится молния на ее сапогах и начинает сердиться. На нее надевают куртку, и она снова возмущается, но ее игнорируют, будто бы это не она глухая. Генри направляет ее вперед, но Свон останавливается, не собираясь идти дальше, – нет, я не пойду. Регина становится рядом, кладя руку Эмме на плечо, и женщина успокаивается, понимая, что это просьба. Она выдыхает, а после оказывается в объятиях родителей. Спустя какое-то время Эмма уже сидит в гостиной Миллс, чувствуя себя не в своей тарелке. Она догадывается, где оказалась по атмосфере, витающей в этом особняке и мебели, которую она признала на ощупь. Королева вкладывает в ее ладонь стакан и его стекло приятно холодит кожу. Свон делает глоток, чувствуя обжигающий вкус виски. Пожалуй, этого ей не хватало. Тепло растекается по пищеводу, и Эмма ощущает расслабленность, думая о том, теперь вся ее жизнь превратилась в сплошные чувства и прикосновения. Регина забирает пустой стакан из ее рук, кладя ладонь Эммы на свое плечо, а второй призывая дотронуться до Генри. Свон пытается понять, в чем дело, а когда возникает догадка, тихо произносит: – Вы хотите, чтобы я осталась с вами? И ты, Регина? – женщина похлопывает Эмму по руке, давая знак, что так и есть. Свон кивает, еле слышно благодаря. ____________________________ Ночь опускается на город, и Эмма долго ворочается в новой постели, потому что не может уснуть. В такие ночи она обычно спускается к Нилу, чтобы покачать его, будто это действие помогает ей. Но здесь брата нет, а Генри давно вышел из того возраста, когда она могла бы укачивать его. Женщина тянется к стакану с водой, чтобы смочить горло, но он уже пуст. Свон на ощупь покидает гостевую комнату, оказываясь внизу и каким-то чудом доходя до кухни, чтобы набрать воды. Утолив жажду, она идет обратно, ведя рукой по стене. Эмма натыкается на комод и, не удержав равновесие, падает, больно ударяясь коленом. Из-за резко вскинутых рук женщина задевает стоящие предметы. Они со звоном падают на пол, рядом с ней. Отчаяние вновь нарастающей волной накрывает ее, и Эмма беспорядочно перебирает руками по полу, пытаясь собрать упавшее. На шум спускается сонная Регина. Она застывает, видя Свон, сидящую на полу и судорожно шарящую руками по разбросанным вещам. Среди которых и осколки, впивающиеся ей в пальцы, окрашиваясь кровью. Миллс быстро спускается, испуганно опускаясь к Эмме. Она хватает ее за пораненные руки, призывая остановиться. Свон понимает, что разбудила женщину, но будто в прострации никак не может перестать пытаться убрать беспорядок, который устроила. – Прости, – она шепчет надрывающимся голосом, – прости, Регина, я не хотела. Прости! Она так переживает, будто все это имеет огромное значение для хозяйки дома. Эмму трясет. – Мам? – Генри, милый, иди к себе, – бросает через плечо Регина показавшемуся на лестнице обеспокоенному сыну, – все в порядке. Миллс одергивает руки Эммы от осколков, взмахивая ладонью, и те исчезают. Она касается окровавленных пальцев Свон, и та чувствует тепло исцеляющей магии. Ранки тут же затягиваются, но женщина никак не реагирует, погруженная в свою тихую истерику. Эмма плачет, продолжая шептать: – Прости, прости. Регина перебирается ближе к ней, обнимая как можно крепче, пытаясь успокоить. – Все хорошо, все хорошо, – ей кажется, что она сама сейчас расплачется от осознания, что Эмма все равно ее не слышит. Эта дикая беспомощность душит. Она ничего не может сделать, чтобы это прошло. Регина уже сама не уверена, справится ли она со Спасителем. Свон содрогается от плача, прижимаясь к Регине, которая плавными наклонами укачивает ее. Это еле заметное движение действует успокаивающе и через какое-то время Эмма затихает. Полумрак скрывает отчаяние и горе Спасителя, нашедшего немного покоя в руках Королевы, которая не задумывается над своими действиями и побуждениями. Они давно не враги. И теперь беда, случившаяся с Прекрасными, принадлежит и ей. Она делит страдания с теми, к кому давно не испытывает ненависти, отметая приставку «чужие».