Я тебя вижу

Запахи вокруг нее становятся почти материальными. Порой она протягивает руку, чтобы коснуться кружащего в своих объятиях аромата. Они проникают в нее, витками складываясь в легких. Они говорят с ней на своем языке. Яркие и острые, нежные и легкие, резкие и тяжелые. Это единственные собеседники, которых она понимает без труда. Вот и сейчас рядом с ней, на газетном столике, стоит букет роз, которые принес утром Генри. Свон не любит розы, их запах перебивает остальные. Он слишком силен. Но объяснить это сыну женщина не может. К тому же нет ничего прекраснее аромата увядающих розовых бутонов, чьи лепестки оседают на лакированной поверхности, покрытой тонким слоем пыли. Рядом с вазой неизменно лежит распахнутый блокнот с почти исписанными листами и ручка. Когда лепестки, немного загнувшиеся по краям, падают на покрытую чернилами бумагу, Эмма смахивает их на пол прежде, чем что-то записать. Регина приносит чистые тетради, и Свон какое-то время держит новый предмет в руках, водя по обложке пальцами. Ей нравится запах чистой бумаги. И она больше не переживает за то, что ее почерк ужасен. Эмма не любит писать, но это единственная возможность достать из себя слова, чтобы они не толклись в глотке. Иногда ей кажется, будто она сходит с ума, находясь в собственной тюрьме, которую прочно запечатало завершившееся проклятье. Спаситель погребен внутри себя. Среди собственных мыслей и ошметков надежды. Она не может сварить себе кофе или сделать сыну завтрак. Расписаться в ведомости почтальона, принесшего почту, потому что даже не знает, когда он приходит. Не может сама выбрать себе одежду или поправить задравшийся ворот рубашки сына, которому Регина завязывает галстук. Эмма не знает, что Генри уже носит его. А еще она не знает, что Крюк каждый день приходит к дому №108, чтобы ждать у двери, как она в очередной раз не выйдет. Он расспрашивает Миллс, говорящую с неохотой, будто имеет на это право. Пират совсем скоро будет ненавидеть Королеву, которая имеет возможность находиться рядом со Свон, которая принимает ее помощь. Как будто она выбрала ее. Эмма пропадает в кабинете Миллс, держа руки на колонках и кожей вбирая звуки. Она протягивает нить за нитью между реальным миром и тем, что темнее внутри нее. Она касается, нарушая личное пространство. Прикосновения становятся все более настойчивыми и обязывающими, Свон вторгается в чужую жизнь на ощупь. Она читает запахи. Пытается жить так, как ей остается. Как ей оставили. Эмма злится, а потом пытается смириться с новой жизнью, а затем снова позволяет ярости заполонить себя. А Регине приходится заново начинать путь доверия и некой близости, что есть у них, даже когда Эмма не позволяет коснуться себя, когда отказывается говорить чернилами, когда плачет и почти не выходит из комнаты. Когда она просит не называть ее больше Спасителем, ставя несколько восклицательных знаков в конце и не зная, что последние два написаны друг на друге. Однажды она не находит музыкальный центр в кабинете Регины, и тогда долго сидит рядом со столом, на котором стояла аппаратура, после чего Миллс понимает, что Эмме нужно приходить сюда, к ней, что для Свон ее личная крепость стала пристанищем. Она переносит колонки из спальни Спасителя снова в кабинет и никогда больше не наблюдает за женщиной, отдавая таким образом ей часть своего личного. Может даже потаенного. И знает, что Эмма благодарна. Робин приходит к ней по субботам, когда Генри позволено ночевать у друга. И разбойник остается до утра. Она просит его не приходить, потому что нельзя все делать так. А он снова целует и говорит что-то о том, что ничего плохого они не делают. И то, о чем Эмма не узнает, ей не повредит. Он искренне не понимает, почему Регину так заботит мнение Свон, чей мир замкнулся на потерянных дарах. А ей претит его невежество, и все же она впускает его в свой дом, открывая дверь в свою спальню и приглашая в свою постель. На утро ее снедает вина, и она не может смотреть на Свон, стараясь ее избегать. Но всегда выдает свое присутствие, бросаясь на помощь, когда женщина не может с чем-то справиться самостоятельно. Регина не знает, что ее присутствие всегда обнаружено, потому что ее запах не скрыть от обостренного обоняния. Эмма обнимает Миллс, подолгу не отстраняясь и чувствуя, как бьется сердце Королевы. Так она выражает свою благодарность, пытаясь показать, с каким теплом относится к Регине и какого просит в ответ. И Миллс учится беречь это, как нечто драгоценное и хрупкое. Она учится любить жизнь, в которой теперь есть отчаявшаяся Эмма Свон. ________________________________________________ Эмма сидит на полу своей комнаты, складывая огромный пазл. Она перебирает пальцами каждый элемент мозаики, проводит пучками по краям и соединяет. Женщина не знает, что на картинке, но уверенно и верно подбирает детали. Она ведет ладонью по ковру в поисках последней детали, но не находит, беспорядочно шаря по шершавой поверхности. Свон ведет головой, улавливая чье-то присутствие, и через мгновение чувствует, как кто-то вкладывает в ее ладонь последний элемент картинки. Она соединяет его, завершая картинку. И пытается понять, кто перед ней. Обоняния касается свежий запах ягод. Пришедший берет ее ладонь в свою, а второй высыпает что-то мелкое и круглое. Эмма зажимает ягоды ирги и, кажется, калины, поднося к носу и вдыхая аромат мерзлых плодов. Свон улыбается, глядя чуть в сторону от обеспокоенного лица Ингрид. Свободной рукой она нащупывает плечо женщины и невесомо пальцами перебирает к щеке. Она чувствует, что Снежная Королева улыбается, только горечи в улыбке этой куда больше, чем радости. Эмма опускает голову, не желая, чтобы Ингрид видела ее слепые глаза. Она вдруг отстраняется, чувствуя дискомфорт. От резкого движения Эмма разжимает ладонь, и ягоды сыплются на пол, катясь по ковру. Ингрид тут же снова оказывается рядом, обнимая Свон за плечи, и по вибрации в груди Эмма понимает, что та что-то говорит. Зачем она говорит, неужели не знает, что ее голоса не существует для Спасителя? Как других голосов, выветрившихся из памяти. Как образов и улыбок. Мягкое поглаживание по голове немного успокаивает, и Эмма расслабляется, кладя голову между плечом и шеей Снежной Королевы. Регина входит, держа в руках чашку с горячим чаем, и застывает на пороге, глядя на незваную гостью, сидящую со Свон посреди разбросанных ягод. Эмма отстраняется от Ингрид, когда чувствует присутствие Миллс, и переводит взгляд в ее сторону. Она хмурится и кладет ладонь поверх рук Снежной, и Регина усмехается. Проходит к столику, ставя чашку с дымящейся жидкостью. – Кто бы сомневался, Свон, – Миллс бросает взгляд на Ингрид, вопросительно поднявшую бровь, – что она останется. – Только не корми ее пломбиром, – снова раздается голос Регины, – не хочу, чтобы она снова заболела. Женщина останавливается, замечая собранный пазл. Она удивленно смотрит на Эмму, которая рассеяно вертит головой, желая знать, что происходит. Свон сжимает ладонь Ингрид и протягивает вторую вперед, хватая воздух. Регина вздыхает и закатывает глаза – Эмма таким способом пытается удостовериться, что она не злится и ничего плохого не происходит. Женщина наклоняется и вкладывает ладонь в раскрытую руку Свон. Та кивает и успокаивается, отпуская Миллс, которая исчезает за дверью. Ее не радует внезапное появление Снежной Королевы, считая, что это в какой-то мере может осложнить ситуацию. Но не так давно Эмма просила найти ее, потому Регина не вышвырнула мисс Мороз из дома. Нужно было остаться и проследить, чтобы Свон выпила отвар, в который она добавила зелье, которое, она надеялась, поможет снять проклятье. Но появление снежной ведьмы меняет планы. Регина не хочет, чтобы Эмма узнала о том, что она поит ее зельями, не оказывающими эффектов. С другой стороны, Ингрид может что-то знать о проклятье Свон. Она прожила довольно долго в этом мире и наверняка слышала о «Ничего не вижу, ничего не слышу, не могу сказать». В комнате Свон тихо, в голове Свон тихо постоянно, но присутствие Ингрид притупляет это яркое ощущение одиночества. Эмма тянется к блокноту, заодно нащупывая ручку. Она собирается что-то написать, но женщина останавливает ее, переворачивая на чистую страницу. Спасителя посещает мысль о том, сколько же раз она писала на одном и том же месте, но она прогоняет лишние раздумья, медленно выводя на белой бумаге: «Я рада, что ты здесь», –почерк неровный и мало понятный, и все же она разбирает. Это выглядит, как маленькое откровение, для Ингрид, которая пожелала исчезнуть после того, как ей все же удалось снять проклятье. Они так и не поговорили. А теперь это представляется трудновыполнимым желанием. «Ты что-нибудь знаешь о моем проклятье?» Пожалуй этого вопроса королева боялась, хотя и ожидала. Она прожила много лет за пределами Сторибрука и сталкивалась с магией этого мира, но ни разу не слышала о подобном. Женщина забирает блокнот и откладывает его, беря руки Эммы в свои и кладя на лицо. Она машет головой и видит, как гаснет в серых глазах последняя надежда. Но дать ей ложную женщина не посмела бы. Эмма отворачивается, желая побыть одна, и Ингрид понимает ее немую просьбу. Она оставляет Свон, растворяясь в воздухе. Женщина чувствует, как одиночество тонкой шалью ложится ей на плечи. Она поджимает колени и опускает голову, еле ощутимо вздрагивая от нахлынувших слез. Кажется, вся магия любых миров бессильна против этого проклятья. Жизнь постепенно отказывается от Спасителя, и никто не в силах остановить этот процесс разрушения. Нет ничего равного по силе, способного вернуть ей утраченные дары. Каждый день она живет и борется с жаждой. Жаждой увидеть небо и облака, тяжело свисающие над Сторибруком, увидеть улыбку сына и категоричный взгляд Миллс, услышать, как ломающийся голос Генри произносит грубое «мама», а Регина смеется над тщетными попытками сделать запись в пустой книге неизвестного автора. Услышать плач брата и укоряющее «Эмма!» Снежки. А еще сказать, как сильно она любит свою семью. Но все это осталось в небытие, как и она сама, снедаемая этим «голодом». Он рвет ее изнутри, заставляя ненавидеть людей вокруг за то, что не может увидеть их, услышать или что-то сказать. Эмма злится на себя за все это, но ничего не может поделать с тем, что порой чувствует так остро, что кажется, будто легкие превратились в решето от впивающихся игл и теперь она не может и дышать. Спустя какое-то время Свон спускается вниз, пытаясь отыскать Регину. Она медленно идет, осторожно перебирая руками и стараясь ни на что не наткнуться. Эмма находит Миллс, сидящую в прихожей. Она опускается рядом, нащупывая руку Королевы и сжимая ее. Так они сидят, пока комната не погружается в полумрак. Регина, пьющая виски, и Эмма, погруженная в спокойствие, которое способна дать ей Миллс. – Он сегодня снова приходил, – зачем-то раздается хриплый голос Королевы, – мы долго смотрели друг на друга, а потом целовались. Эмма вдруг поворачивает голову, глядя на Миллс, и Регина вспыхивает мыслью, что та ее услышала, но ее уши также глухи, как взгляд серых глаз слеп. Она продолжает бессмысленное откровение, которое останется не услышанным, но все же произнесенным. – А потом ушел, чтобы вернуться к своей жене, и наверняка также целовать. Знаешь, Свон, чужие мужчины – самое худшее проклятье, – Регина усмехается, – хотя ты бы со мной поспорила. – Это ты привела его жену, – женщина бросает злой взгляд на отрешенную блондинку. А затем свободной рукой выливает последние остатки виски в бокал. – Я должна тебя ненавидеть. Эмма вдруг сжимает ее руку сильнее, приподнимаясь ей навстречу и ладонью обхватывая холодные пальцы со стаканом. Она забирает его, ставя по другую сторону от себя. Эмма чувствует, что Регине отчего-то плохо. А еще она знает, что Миллс сейчас возмущенно смотрит на нее. Свон приближается, осторожно обнимая раздраженную женщину, улавливая вибрации ее голоса. – А ты должна ненавидеть меня, – куда-то в волосы произносит Регина, – и обязательно будешь.