Я тебя вижу

В комнате прохладно, проникающий ветер приносит порывами разнообразные запахи ночного Сторибрука. Эмма стоит у приоткрытого окна, отбивая пальцами ритм по подоконнику. Развевающийся занавес то вздувается, касаясь прохладной тканью щеки и плеча женщины, то резко прижимается к стеклу, будто кто-то втягивает его с той стороны. Свон стучит пальцами все отчетливее, повторяя ритм мелодии, крутящейся в голове. Она еще помнит звучание скрипки, переплетающееся с фортепиано, абсолютно неправильное звучание, что делает его еще более красивым. Пожалуй, ей лучше так и оставаться в глухой темноте, чтобы редкий красочный сон, каким-то чудом просочившийся в ее спящее сознание, не мог бередить неровные швы от отнятых чувств. Чтобы не просыпаться с давно непривычным чувством радости и звать Регину, спеша рассказать ей, что Спасителю снова доступны все краски и звуки мира, что Спаситель может произносить ее имя, перекатывать на языке, как спелые ягоды. Да только не слышит Королева своего имени, как и Эмма своего голоса. И чтобы после не лежать обессилено, хватая жаркий воздух комнаты и не сжимать кулаки. Свон совсем продрогла. Руки почти немеют от холода, но она все отбивает ритм своей мелодии, закрыв глаза и представляя, что это она контролирует свой мрак, что как только откроет глаза – тьма рассеется, и Эмма вырвется из плотного и душного кокона. И закричит. Непременно закричит. Как же ей хочется вырваться из себя и бежать, глотая холодный воздух, смотреть по сторонам и слышать, как колотится собственное сердце. Но Эмма Свон – надежная тюрьма для сознания отважного Спасителя. Ей не выбраться из собственных мыслей, поглощающих ее все время, не дающих забыть о боли, забыть об утратах. И это она ненавидит сильнее всего. Она вскармливает это чувство, расплавляя его в своей утробе и ощущая, как оно вытравляет из нее боль. Пусть ненадолго, пусть это неправильный способ, но он помогает дышать. Эмма подается вперед и прижимается лбом к холодной поверхности стекла. Через какое-то время, вопреки зябкому воздуху, она чувствует, что кожа лица неприятно горит. Женщина отстраняется и осторожно двигается в сторону кровати. Она подходит ближе, ударяясь о деревянную ножку пальцами ноги. Не удержав равновесие, Свон падает на постель, кусая губу от боли и поджимая под себя ноги. Ей удается избежать удара лицом о спинку кровати, но ушибленные пальцы саднят. Свон пытается встать, наступая на ушибленную ногу, чтобы проверить, не сломала ли она их, но, к счастью, через несколько мгновений боль утихает. Женщина опускается на кровать, перекатываясь на другую сторону и беря стакан с тумбочки. В нем не оказывается воды, а значит ей придется спуститься вниз, чтобы утолить жажду. Эмма осторожно выходит из комнаты, ведя ладонью по стене. У двери пальцы нащупывают еле заметную вмятину, оставшуюся после того, как пару дней назад она запустила чашку с отваром, который приготовила Миллс. Очередная попытка напоить ее бесполезным зельем провалилась с крахом, когда Эмма поняла, наконец, что в ее чае нет никакой ромашки. Она швырнула чашку мимо Регины, не подумав, что может ранить ее. Свон не видела, как сжимала кулаки Королева, в глазах которой стояли слезы, когда она рвала страницы из своего блокнота, потому что не смогла написать и слова, когда хотелось накричать на Регину. Не видела Эмма и отрешенной усталости, с которой Миллс опустилась на пол, собирая осколки фарфора. А после Свон сидела на своей кровати, качаясь из стороны в сторону, не зная, как извиниться перед Миллс и как показать, что ей самой больно от того, что она обидела женщину. Весь день Регина игнорировала любые попытки Эммы подобраться к ней. Игнорировала протянутые к ней руки и слезы. Так происходило и сегодня. Эмма опускает голову, от чего несколько светлых прядей падают ей на лицо, она крепче сжимает стеклянный стакан и вдыхает, ощущая, как в груди снова появляется щемящее чувство. И желание, чтобы Регина оказалась сейчас рядом, тяжелеет внутри, грозя прорвать тонкую оболочку Спасителя. Но Королева давно спит, оттолкнутая невежеством Спасителя, чьи срывы становятся все более частыми. И Эмме бы давно пора уяснить, что она не одна в своей боли, что вокруг нее живые люди, которые ни в чем не виноваты перед ней, и уж тем более не виноваты в том, что все это случилось не с ними. Она не имеет права обижать тех, кому не безразлична. Она должна хвататься за них, как за самое драгоценное, что может иметь человек. Разве ее должно обижать, что Регина впускает Робина в свой дом и спальню, думая, что Эмма не догадывается, разве она не имеет права быть счастливой? И не она ли обещала Королеве счастливый конец? Так почему же она смеет обвинять Регину в желании любить, когда сама отказалась от этого? Эмма чувствует мокрые дорожки на щеках: странно, ведь совсем не хотелось плакать. Женщина думает о том, что не имеет права желать, чтобы и Регина была заперта с ней в ее проклятье. Она не должна делить его со Спасителем. Эмма обязана Королеве, а потому крайне глупо жаловаться на то, что Регина пытается жить дальше и ее мир не построен вокруг Свон. А может в этом все дело, в нежелании выпускать Миллс из своей семьи? Эмма осторожно ступает дальше. Ушибленные пальцы все еще отдают болью, и женщина морщится, резко наступая на больное место. Она спускается по лестнице, крепко держась за перила. Ей удается добраться до кухни, ни на что не наткнувшись. На ощупь Эмма находит графин с водой и поднимает полный сосуд, чтобы налить в стакан, но проливает на стол и пол. Носки тут же становятся мокрыми, неприятно облегая ступни, и Свон вцепляется в стакан до побелевших костяшек пальцев. Она с силой отодвигает его от себя, ставя графин на стол. Где-то должна быть губка или тряпка, чтобы вытереть лужу, и Эмма нащупывает полотенце, сжимая ткань в руке. Она опускается на колени, вытирая пролитую воду. Полотенце быстро становится влажным, и Свон поднимается, чтобы отжать его в мойку. Женщина ударяется головой о край стола, и ей становится смешно сквозь пронзившую череп боль. Это больше напоминает издевательство. Будто она резиновая кукла, которую можно пинать и бросать о стены. Как она вообще собирается дальше жить, если каждый шаг грозит ей травмой? Что будет в следующий раз: она запутается, когда будет снимать свитер, и упадет, разбив голову, или ошпарит себя кипятком, снимая чайник с плиты? Хотя, стоит быть честной с собой, никто ее и не подпустит в таком состоянии к плите, так что умереть от ожогов ей не грозит. Или кто-нибудь из очередных врагов проберется в дом, как это сделала Малефисента, и Эмма кинется обнимать неприятеля, который чем-нибудь ее проткнет. И если зашла речь о ведьме, то никто не знает каковы ее планы, и почему она до сих пор ничего не сделала, хотя вряд ли проклятье, поразившее Спасителя, можно назвать бездействием. И что будет дальше, когда ее колдовство обрушится на Сторибрук? Эмма не сможет помочь, потому что ей самой нужна помощь. Свон встает, опираясь о столешницу, и кладет мокрое полотенце рядом. Голова начинает болеть, и Эмма открывает дверцу шкафчика, ища аспирин, который Регина всегда оставляет здесь. Женщина нащупывает пузырек с таблетками и немного трясет, чувствуя, как таблетки ударяются о стенки. Свон открывает баночку и вытряхивает таблетку в ладонь, а потом долго стоит, сжимая ее, чтобы через миг высыпать целую горсть. Решение приходит само собой, и она удивляется, как легко оно ей дается, будто она уже давно готова. В этот момент она чувствует себя сильной и свободной. Вот он, способ избавиться от проклятья, вернуть себя себе, выдернуть из вязкой тьмы, которая обволакивает ее все это жуткое время. Которая отобрала у нее все: лица родных, голоса и способность облекать слова в звук. Вот он запах свободы и избавления. Это не трусость и не побег, это поражение проклятья. Это свобода для тех, кого она любит. Эмма подносит ладонь ко рту, когда таблетки резко выбивают из рук. Кто-то хватает ее за плечи и встряхивает, а потом ее голова дергается от пощечины, да такой сильной, что на миг ей кажется, будто она слышит звон в ушах. Щека тут же вспыхивает огнем, и она хватается ладонью за пылающую плоть. Регина тяжело дышит, глядя на отрешенность Свон. Для нее попытка Эммы как оскорбление. Она спустилась, услышав шум внизу, и увидела Эмму, бесполезно уставившуюся в раскрытую ладонь, а затем она рванула вперед, когда Свон высыпала содержимое пузырька в руку. Она бы ударила ее снова, а потом снова, но Свон и так больно. Но как она смеет считать, будто у нее есть право решать за всех, устроить такое в доме, где о ней заботятся, где наверху спит ее сын, который мог стать свидетелем происходящего, как она смеет сдаваться?! Миллс чувствует себя страшно уставшей. У нее опускаются руки, и мысли, что она взвалила на себя неподъемную ношу в виде беспомощного Спасителя, все чаще появляются в голове, постоянное чувство вины не отпускает ни на секунду. Регина теряет контроль, и ее жизнь катится к черту, сворачиваясь вокруг Эммы Свон, замкнувшейся на своем несчастье. Регина устала. Она злится на Эмму, но страх, охвативший ее несколько минут назад, когда она смотрела на готовность Свон разорвать нить своей жизни, молотит по сердцу. Она ударила ее по лицу, потому что испугалась, потому что жизнь Свон с некоторых пор касается и ее жизни. Эмма поднимает взгляд, глядя перед собой. Она не пытается что-либо сделать, она просто смотрит на Регину, четко чувствуя, что не ошибается на этот раз. Миллс подходит ближе, и Эмма чувствует это, она подается вперед, кладя голову на плечо Королевы, и та прижимает женщину к себе, пожалуй, слишком крепко. Так они и стоят посреди кухни, в ночном мраке. Не свершившееся и предотвращенное. Они обе устали и измождены. Они обе нуждаются друг в друге, еще не подозревая, насколько сильно. Как и не подозревают, насколько прочна связь, стягивающая их жизни.