Я тебя вижу

История окончена, но я решила выложить несколько бонусных глав. Надеюсь, не испорчу впечатление от уже написанного. Понимание приходит позже, некая запоздалая реакция на вернувшуюся силу, которая может оказаться непомерной для того, кто привык оставаться во тьме и чувствовать кожей. Волна звуков не даёт сосредоточиться и ощутить что-то конкретное. Выделить одно единое чувство и прислушаться к нему, чтобы вспомнить каково это – быть собой. Если это всё ещё возможно, потому что Эмма, пытаясь вдохнуть полной грудью, думает о том, что там во мраке она и была собой. Когда чувства вернулись, всё стало на свои места, но вдруг выглядит неправильным. И от этого становится страшно. Вечер надвигается неумолимо, неся за собой прохладу, дождь и запах остывшего асфальта, который впитал солнечные лучи и пыль. Распахнутые окна вошли в привычку, и Эмма вовсе не желает от неё избавляться. Она сидит на полу своей комнаты, оставив дверь открытой настежь, чтобы слышать, что происходит внизу. Свон не любит оставаться одна, но иногда это необходимо, чтобы не чувствовать на себе эти обеспокоенные и иногда тревожные взгляды. Родные слишком переживают даже теперь или особенно теперь, когда ей предстоит возвращаться к привычной жизни, заново познавая свой мир не только на ощупь. Она раскладывает перед собой несколько цветов гвоздики, роз и орхидеи, до конца не понимая, зачем ей это. Свон берёт розу, поднося её к лицу и вдыхая нежный запах, еле слышный, потому что розам не положено быть кричащими, не положено быть резкими, несмотря на то, что в любом букете они перебьют ароматы других цветов, изменят их, будто любой другой цветок должен пахнуть именно так. Эмма закрывает глаза, чтобы лучше прислушаться к запаху, хотя в этом и нет необходимости, но с некоторых пор за ней тянется страх потерять даже это обретённое чувство, в котором теперь, казалось бы, нет нужды. С закрытыми глазами ей неуютно, пусть в этой тьме и нет никакой плотности. Она резко раскрывает их, втягивая воздух носом глубже. Её взгляд касается белой орхидеи. Эти цветы теперь имеют только одну ассоциацию для прозревшей Эммы. И лёгкая улыбка, возникающая на губах, – остаточное явление после дней во тьме. Она редко выходит из дома, опасаясь шума и громких голосов, женщина жаждала вернуть утраченное, но оказалась не совсем готова, чтобы принять обратно то, что принадлежит ей. И до смерти хочется оказаться в доме Регины, но говорить об этом вслух Эмма совсем не может. Попросить об этом слишком трудно для неё. А может это просто страх показаться навязчивой и обязывающей. Регина дала ей больше, чем у неё можно взять, и это тревожит Свон, желающую хотя бы того, что у неё было, – присутствие. – Зачем ты снова это делаешь? – Эмма знает, что Миллс стоит здесь давно, и всё же вздрагивает от звука её голоса, словно это мимолётное колебание всего лишь часть её воображения, – ты ничего не потеряешь больше. И у меня было право дать тебе это обещание. – Регина. Ре-ги-на, – она растягивает имя, перекатывает его на языке, словно пробуя на вкус. Она любит произносить его, даже оставаясь одна. Она любит слышать его. Свон встаёт с пола, не отводя взгляда от женщины, так и не проходящей внутрь комнаты, будто ей требуется разрешение. Эмма знает, что Регина не любит её долгие взгляды, но терпит, потому что знает, как это необходимо для Спасителя, вернувшего своё имя. Она терпит бесконечные разговоры, зная, что Эмма боится долго молчать. Ей важно проверять то, что она получила обратно. – Для тебя это выглядит оскорбительно с моей стороны, не так ли? – зачем-то озвучивает Свон, подходя к женщине. Они ещё не говорили о том, как было наложено проклятье, потому что не было необходимости знать о том, что осталось в прошлом. Осталось ли? Эмма приняла это знание и отделила внутри себя, чтобы оно никак не могло задеть Регину. Книга уничтожена. Проклятье снято. Регина никогда не сделала бы этого со Свон. Значит нет нужды бояться, что всё снова повторится. Эмма и не ждёт удара со стороны Миллс, потому что верит ей, как никогда прежде. Но это не мешает Свон бояться, что у неё снова отнимут цвета и голоса тех, кого она любит. – Нет, – Королева превосходно лжёт даже самой себе, но Эмма знает правду, – я лишь пытаюсь понять источник твоих страхов. Ты в безопасности, но всё время оглядываешься. Эмма подходит ближе и берёт Миллс за руку, закрывает глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. Мягкая кожа, источающая привычное тепло. Запах, окружающий женщину, замершую на вдохе. Ей не нужно закрывать глаза, чтобы ощутить это так же остро, как тогда, во тьме. Снежке не нравится то, что она видит, но спросить о чём-то сейчас вряд ли посмеет. Ещё больше ей не нравится, что Регина не одёргивает руку, замечая серьёзный взгляд Мэри-Маргарет. Эмма не смущена, как и тогда, после вопросов матери о том, что происходило в её комнате в ночь перед снятием проклятья. Они ничего никому не станут объяснять, их связь касается только их самих. И они не станут прятать свои молчаливые прикосновения, только потому что их альянс странен и абсурден для других. – Ты снова перебираешь цветы, – тихо произносит Мэри-Маргарет скорее утверждающе, нежели вопросительно, стараясь не смотреть на то, как палец дочери гладит ладонь Регины. Она чувствует себя лишней, как и всегда, оставаясь между ними. Эмма кивает, равняясь с Региной и давая, матери пройти внутрь. Снежка зачем-то собирает цветы, которые никоим образом не сочетаются. – Она снова не спала сегодня, – бросает женщина Регине, игнорируя недовольный взгляд Эммы. Она бы остановилась на этом, но невозмутимость Миллс, комфорт Эммы рядом с ней в этот момент как раздражающий фактор для Мэри-Маргарет, – не знаю, – Снежка пожимает плечами, усмехаясь, – может с тобой в постели ей куда уютнее… – Что? – Регина выгибает бровь и тяжело вдыхает, не думая о том, почему это её так разозлило. У Белоснежки нет права говорить об этом. Это слишком личное, слишком откровенное. Они и сами ещё не говорили об этом. Эмма молчит, пожимая плечами. – Может, – звучит почти безразлично. – То, что происходит между вами… – Снежка вытягивает ладонь, показывая на сцепленные руки и пытаясь подобрать нужное название. – Я не хочу принимать в этом участие, – спокойно говорит Регина, перед тем как развернуться и уйти. – То, что происходит между нами, исключительно наше дело, – бросает Свон, не повышая тона, хотя ей очень хочется, и не потому что она злится, а потому что сила в голосе действует успокаивающе. Но этого не происходит. Свон выходит следом, зовя Миллс. Эмма быстрым шагом направляется к только что закрывшейся двери, чтобы догнать Регину, но яркий свет улицы останавливает её. Он буквально заставляет её застыть на месте, словно барьер, выросший за мгновение. Она не пойдёт дальше. Она не готова. И это нечестный ход со стороны Регины. Свон закрывает дверь, прислоняясь к ней спиной. Ей нужно вдохнуть глубже, чтобы грудную клетку перестало сдавливать. Дэвид, наблюдающий происходящее, настораживается. – Я в порядке, – говорит ему Эмма, кивая головой, – ничего, я в порядке. Дэвид подходит к ней, беря за руки и заставляя отстраниться от деревянной поверхности. – Ты знаешь, она придёт. Всегда приходит, – отец ведёт женщину за собой, – идём, думаю, Нил не отказался бы от сказки. Свон улыбается, принимая книгу из рук отца. Он знает, как важно ей слышать себя.