Безумие.

POV Ева. Англия, Лондон, 2009 год, декабрь. Холод зимы обжигает. Дыханием снежным, шепотом у самого уха, своенравной, кривой улыбкой в знак безразличия. Нервными тиками по коже. – Я думаю, так будет правильно. Эндрю поджимает губы, будто извиняясь. Я улыбаюсь криво, опускаю глаза, прячу их под густыми, длинными ресницами. Он не должен видеть, что я чувствую на самом деле. – Я думаю, ты прав. – Ты ведь не любишь меня, Ева. Я тебе не нужен. Ты потрясающая, красивая, умная, но – Эндрю замолкает на секунду, будто забывает слова из безупречно выученного текста. – ты играешь со мной. А в моей жизни появилась та, кто любит меня. Может, мы всего лишь останемся друзьями? Не выдерживаю. Болезненные фразы, слишком искренние для моего слуха. Столько боли, надежды, отчаяния в нескольких предложениях. – Может. – Я широко улыбаюсь и поднимаюсь с мягкого кресла. Одеваю пальто – у меня нет никакого желания находиться тут. – Знаешь, Эндрю, ты меня прости, но меня ждут. Пока. Я ухожу из уютного, тёплого кафе, одного из тех, которое нам с Эндрю так нравилось, и выхожу на холодную, тёмную улицу. Моё самолюбие плачет. Я вовсе не желала этого расставания, для меня это было полнейшим шоком и неожиданностью. Эндрю, мой верный и любящий, казался мне столь бесхребетным существом, когда дело касалось меня, что поверить в то, что именно он стал инициатором расставания, для меня было более, чем нереально. Эндрю перестал ждать. Эндрю устал быть использованным. Почему? Потому что я недостойна. Потому что я тщеславна. И слёзы, стекающие по моим щекам, лишь прямое этому доказательство. У Эндрю был влажный взгляд, его дрожащий голос до сих пор раздаётся у меня в мыслях и колит сердце. Я иду по серым улицам, по серому городу, мимо серых людей с серыми мыслями и тёмными душами. Мне так мерзко и сыро, так, будто осенний дождь всё никак не прекратится. Периодически некто, из проходящих мимо, из тех компашек пьяных в хлам, попевают мне нечто, похожее на поздравления с началом нового года, на что получают еле заметный кивок в комплекте с диким желанием убраться от них подальше. Мобильный без устали оповещает об очередном звонке. Наверное, это Розали. Или ты. Или мама. Или Марк. Кто-то из тех, кого сейчас я так не хочу слушать. Кто-то из тех, кто желает поздравить меня или поинтересоваться моим местонахождением. На самом деле, я могла бы пойти к Розали и излить ей душу, знаю, ради меня она отменила бы все свои дела, не пошла бы на вечеринки, к которым готовилась около месяца; ей для меня ничего не жалко. А я и этого даже не ценила. Мне и этого было не достаточно. Розали хороший друг, но я не хочу с ней откровенничать. Именно из-за этого, тогда, в день Нового года я пошла домой, будучи абсолютно уверенной в том, что дома никого не будет: мама с Марком должны были встретить Новый Год вдвоём, где-то загородом, в романтической и уютной обстановке; ты, исходя из моих ожиданий, должен был быть в объятиях одной из девиц, которые тебя постоянно окружали, вешались на тебя и раздражали мой глаз – никогда не встречала ничего более омерзительного. Тогда, я считала себя вполне взрослой, чтобы делать подобные выводы. Могла ли я тогда допустить мысль, что когда-то стану такой девицей? Что когда-то буду умолять тебя остаться? Что когда-то моя гордость будет похоронена вместе с моим прежним «я»? Что когда-то я риску всем, ради любви, в которую тогда я ещё не верила? Нет. Определённое и неоспоримое – нет. Я даже не включила свет в прихожей, сняла обувь и под скрип лестницы пошла наверх, в свою комнату. Хочется остаться одной, подумать, может даже помечтать. Пустая трата времени, но иногда помогает забыться. Смотреть, как падает снег через оконное стекло и слышать обрывки фраз из кафе: – Ты потрясающая… красивая… умная… – Я думаю, так будет правильно… – Может, останемся друзьями… Я открываю окно. Зимним потоком воздуха по тёмным волосам. От холода кожа покрывается мурашками, и даже пальто не защищает от снежной прохлады. А ведь такие, как я не плачут? Такие, как я не бьются в истерике, не переживают. Такие, как я гордо поднимают голову вверх, в моменты, когда больно до свода скул, когда тихо, как в безэховой камере. Тогда, когда надеяться, по сути, не на кого. Пальто и шарф начинают душить меня, сдавливают грудную клетку до потери дыхания, и я откидываю верхнюю одежду на стул, а сама сажусь на подоконник. И плевать, что за окном минусовая температура. Когда-то я обещала Эндрю притворяться, что люблю его, до конца, до самой смерти. Вместо этого, теперь, я буду притворяться, что он умер. Дверь противно скрипит, но я не оборачиваюсь, думаю – наверняка, ветер. Но я ошибалась. Причиной скрипа был ты. Ты стоял в паре шагов от окна. В паре шагов от меня. От моего каменно-грустного лица. – Я ведь говорил тебе. Он тебя бросит. Я не слышала тебя, правда. Я была слишком погружена в свои мысли, слишком безразличная ко всему происходящему. Но рука, нагло закрывшая окно отвлекла меня и заставила обратить на тебя внимание. – Алек? – Ты соображаешь? Зимой сидеть на подоконнике с распахнутым окном? Я молчу. Конечно, не соображаю. Ты не долго молчишь, а потом говоришь с опаской, так не свойственной тебе: – Так он бросил тебя? Отворачиваюсь к окну. Снег гораздо приятней твоих чёрных глаз. Надеюсь искреннее, что намёк понят и через пару минут ты уберёшься праздновать Новый Год где-нибудь в другом месте. В другой комнате, как вариант. Ты выжидающе смотришь, и в твоём взгляде чувствуется жалость ко мне. К моим глазам, тщательно избегающим тебя. К моим слезам, прозрачным как кристаллы. К пальчикам, перебирающим пряди волос. – Нет, я его бросила. Ты смеёшься. Это больше, чем пощечина. Но меньше, чем рукоприкладство. – Девочка, – Ты подходишь ближе и поворачиваешь моё лицо в свою сторону. –Зачем строишь вокруг своего мира стены? Строишь из себя аля снежную королеву – эдакую недотрогу Еву? Смысл? Ты смахиваешь с моих щёк слёзы. Эти прикосновения жгучие, чужие и вовсе не успокаивают. Я концентрируюсь на твоих руках, на длинных пальцах перебирающих моих волосы и проводящих линию скул, даже не замечаю, как твоё лицо приближается к моему. Плавно, постепенно. Нежно, касаясь губ, ты вызываешь во мне неконтролируемый страх и дрожь. Я действительно боюсь, мне страшно и я ничего не понимаю. Мои губы сухие, обветренные, прохладой отдающие, а твои мягкие, тёплые и чересчур – что на тебя совсем не похоже – нежные. Такой интересный контраст. Холод плохо сказывается на моей мозговой деятельности. Я не сразу отталкиваю тебя, толчком в плечевую область, сначала нерешительно, робко и с опаской, но с каждой секундой осознания, насколько это неправильно, всё смелее и уверенней. – Что ты делаешь? Заикаюсь, смотрю тебе в глаза и ожидаю чего угодно, только не того, что ты сделаешь. Ты целуешь меня ещё раз, отстраняешься и стремительно выходишь из комнаты. Без объяснений, без прощания и объяснений. Тогда я даже предположить не могла, сколько ещё раз ты будешь поступать именно по такому сценарию.