Безумие.

Англия, Бирмингем, 2014 год, апрель. За окном давно потемнело, уже за полночь. В комнате кромешная тьма, и наши лица освещаются лишь уличным светом. Ева ничего не говорит, молчит, прислонившись к холодному стеклу. – Мне действительно нравилось тебя злить. – Я первым нарушаю тишину. Ева поворачивает ко мне своё лицо, которое в темноте приобрело особый шарм, особую тёмную красоту. Я говорил чистую правду – мне нравилось её злить, нравилось, как маленькая, самодовольная девочка изнемогает от ревности, неумело делает вид, что ей всё равно, и она вовсе и не обижается на меня; но мне нравились эти детские игры лишь в начале. Тогда, когда я и представить не мог, что четыре года спустя я буду сидеть здесь, с Евой, на подоконнике и вспоминать наши прошедшие годы. Вспоминать с ноющей ностальгией. – Зачем? – Ева говорит очень тихо, но я слышу не только пять звуков, я слышу неуверенность, слышу робость. Слышу слабость и дрожь. – На твоих чувствах было чересчур легко играть, ты слишком предсказуема, мне даже не приходилось прикладывать особых усилий. Ева горько усмехается. – Мы отвлеклись немного, давай вспомним, что произошло на вечеринке у Роуз… POV Ева. Англия, Лондон, 2010 год, апрель. Этот день наверное, никогда не сотрётся временем. Помню, как долго выбирала любимые пионы Роуз, как долго искала ей шикарное платье от Dior, на которое ушли почти все скопленные мною сбережения. Прихожу к ней в дом первая, как лучшая подруга, целую, обнимаю, вручаю подарок. Несколько часов мы просто разговаривали, непринуждённо, ни о чём. Я даже заикнулась тогда о дружбе, сказала, что такой подруги мне никогда не найти, да я и искать не буду – всё равно не найду. Мы вспоминали наши общие моменты детства, приведённые вместе: лазурное море, в котором мы плескались, будучи совсем маленькими, на каком-то отдыхе, когда наши родители вместе поехали заграницу, что случалось достаточно часто; я всё ещё помню горячий песок, прозрачное, как стекло, издалека казавшееся голубоватым море, помню наш с Роуз заливистый смех, её спутанные светлые кудри, помню, как мы выбирали самые красивые ракушки на берегу и с гордостью приносили их родителям, а потом ракушки всё равно оставались во власти моря, потому что их никто не забирал с собой. Помню, как лет в двенадцать, может даже и тринадцать, мы нашли у Роуз на чердаке большую деревянную доску, благодаря которой якобы можно было вызывать духов умерших и задавать им вопросы – и мы забавлялись как могли этим, садились друг напротив друга и вращали планшетку, останавливая её на разных буквах. Мы «спрашивали» у духов разную ерунду, на подобии «Кому я нравлюсь?», «Насколько я симпатична?», «Сколько человек меня любят?». Как бы абсурдно это не было – нам нравилось. Мы веселились. Однажды мы забрели в старый, заброшенный дом и нашли там пса. Большого, с густой черной шерстью и очень знакомыми добрыми глазами. Я всегда любила собак, но мама не имела ни малейшего желания их заводить, поэтому после нескольких лет постоянных отказов с её стороны, я перестала ныть. Он был действительно большим и очень худым: как мне казалось – он был болен чем-то. Мы провели с ним почти весь день, накормили, разговаривали с ним, играли. Время пролетело со скоростью света: скоро стемнело. И как только я начала отходить – он толкнулся мордой в мою руку. Мы приходили к псу каждый день, после школы. На карманные расходы мы покупали ему еды и оставались с ним порядка нескольких часов. Мы назвали его Блэком. Прошло несколько недель и Блэк поправился, его шерсть стала ещё более иссиня-чёрной и гуще, он стал больше бегать и каждый день ждал нас с нетерпением. Когда у нас с Роуз не получалось приходить обеим, мы делились, однако это было редко. Мы очень любили Блэка. Он был большим, черным псом-другом, с добрыми, родными глазами. А потом Блэка не стало. Совсем. Машины по дороге напротив ехали очень быстро – никто не регулировал движение. А нас просто не оказалось рядом в такой поздний час. Накануне того дня я не смогла прийти и пришла Роуз. Я не успела с ним даже попрощаться. Я сижу на старых, скрипящих качелях, глотаю слёзы и клянусь, что никогда не буду ветеринаром. В тот день мы даже вспомнили ту жуткую историю в Сиднее, когда на Розали напали. Я была на другом континенте, когда около четырёх утра мне позвонила её мама и сообщила, что Роуз в больнице и не в лучшем состоянии. Я перепугалась настолько, что чуть ли ни в ту же минуту заставила отчима купить билеты ближайшим рейсом до Сиднея. Когда я увидела Роуз, в многочисленных порезах, синяках и ссадинах, с перебинтованной рукой, я долго не могла понять – что произошло. Попытка изнасилования. Попытка. Эхом на слуху. Реабилитационный период был долгим и тяжёлым, а морального ущерба было нанесено гораздо больше, чем физического. Роуз плакала. Мне было страшно за её психику и я не знала, как правильно себя вести. Долгое время мы не разговаривали – лишь сидели друг против друга, а заканчивалось всё её истерикой. Я лишь легонько поглаживала её по голове, успокаивая. Психологи-недо-психиатры не были в состоянии помочь, и я злилась. Чёрт, это ведь их работа. А они бессильны, также как бессильна я. Как бессильны её родители. Как бессильна сама Роуз. Одна пожилая женщина психолог дала мне несколько советов, чтобы помочь Розали. – Вы ведь сёстры, вы близки. И ты сможешь ей помочь гораздо больше и эффективней, чем любой квалифицированный психолог. Поверь мне. Она была почти права, только мы не были сёстрами – мы были ближе. Со временем Роуз восстановилась: перестала бояться темноты, тишины, смогла спать одной, выходить на улицу одной, общаться с людьми. Перестала бояться прикосновений. Не знаю чья это была заслуга: моя или времени – я просто радовалась, что с ней всё хорошо. Та женщина оказалась права. Сейчас мне сложно понять, как я так легко смогла отказалась от неё. Мы говорили до самого вечера и лишь, когда из открытого окна подуло холодом, обратили внимание на часы. Пришло очень много людей, пришли даже те, кого Роуз не приглашала. Например, ты. Увидев тебя, среди множества людей я сначала опешила, потом разозлилась. Какого черта ты должен был приходить? Ты её совсем не знал. Была весна и повсюду продавались тюльпаны – ты пришел с красными. Торжественно вручаешь их Розали, и что-то шепчешь. От недоумения я даже не слышу что, а в моей голове глухим стуком отзывается: «Мне всего лишь нравится тебя злить.» «…тебя злить.» «…злить.» Я отхожу вас на значительное расстояние, дабы тебя не видеть, но будто нарочно мелькаешь перед глазами. Не подходишь. Не здороваешься. Не перебрасываешься фразой. А просто ходишь рядом. –Ева… Я надеюсь, что это ты, но головы не поворачиваю. Иду дальше в неизведанном направлении. –Ева! Кто-то хватает меня за руку. – Эндрю? – Я говорю разочарованно и, наверное, это разочарование целиком и полностью отразилось на выражении моего лица. – Как ты? Не очень. Я ищу взглядом его девушку, но не нахожу. Неужели оставил её ради светской беседы со мной? Помещение и люди находящиеся в нём – всё, абсолютно всё, плывёт перед глазами, а ведь я не выпила ни капельки. Я не могу найти ни тебя, ни Роуз, ни девушку Эндрю, передо мной мелькают лица некоторые знакомые, некоторые совсем нет; кто-то здоровается, спрашивает что-то, а я чувствую подступающую тошноту и подкашиваюсь. – Ева, что с тобой? Всё в порядке? Эндрю едва успевает схватить меня за плечо. – С ней всё в порядке, я сам позабочусь о своей девушке. Как гром среди ясного неба. В виде тебя. Ты мягко приобнимаешь за плечи, целуешь целомудренно в лоб и отводишь в сторону. У меня сильнее подкашиваются ноги. – Ты выпила? – Алек, что ты делаешь… – Я тебя спрашиваю: ты выпила? – Нет. Ты подводишь меня к окну, будто это как-то поможет мне. Немного успокоившись, я задаю вопрос беспокоивший меня больше всего: – Что ты здесь делаешь? – То же, что и ты. – Я лучшая подруга Роуз, а ты… – А может она мне нравится? Вскидываю удивлённо бровь, не успеваю и рта открыть, как ты разворачиваешься и уходишь. Я пытаюсь даже не задумываться над фразой, брошенной тобою Эндрю – в конце концов, сказать можно что угодно, а задумываться над каждой пустой фразочкой, а тем более фразочкой из твоих уст, не хватит ни времени, ни терпения. Ко мне подходят девочки из моего класса и мы болтаем долго и бессмысленно, моя тошнота и головокружение отступают. Силбер, худощавая девочка с копной русых безжизненных, как солома, волос, без остановки говорит о своём бойфренде, Дженна, теребя юбку лилового платья, так красиво контрастирующего с её вьющимися тёмными волосами, радостно щебечет о том, как удачно уехали её родители, Мелинда о чем-то переговаривается с Вики, а стоящая рядом со мной Глория говорит об интерьере дома. Постепенно, ни к чему не принуждающая беседа принимает другие обороты, более личные, более откровенные. Я избегаю прямых ответов, но одного мне избежать не удалось: – Правда, что тут твой новый парень, Ева? – Мелинда задаёт вопрос неожиданно, резко. Эта девочка, определённо обделённая чувством такта, частенько действовала мне на нервы. – Высокий, темноглазый. Подходил к вам с Эндрю. – Тут же подхватывает Вики, а я, недоумевая, перевожу взгляд с одной на другую: неужели моя жизнь им интересней, чем собственная? – Кажется, его зовут Алек… – Силбер говорит неуверенно, а смотрит с опаской. – Довольно, – Я улыбаюсь уголками губ и поправляю прядь волос, выбившуюся из прически. – Я абсолютно уверенна, что это не ваше дело. Извините, я должна отойти. Лучше бы я осталась там, с ними и слушала всю мерзость-псевдо-сплетни, которые они говорят. Лучше бы. Я ищу Роуз, ищу тебя, а нахожу вас обоих. Вы о чём-то разговаривали, но ты, поймав мой взгляд, уничтожаешь меня полностью. Ты целуешь её. И это так низко. «Мне всего лишь нравится тебя злить.» Я разворачиваюсь и бегу. Бегу по лестнице, в ванную. «Мне всего лишь нравится тебя злить.» Я ведь обещала быть сильной. Я ведь обещала, что мне будет плевать... Я ведь не из тех, кто рыдает, запираясь в ванных комнатах, по любому поводу. Я ведь... Ведь ты мне никто. Или? Становлюсь напротив зеркала, размазывая по лицу слёзы и тоналку, рыдаю, давлюсь слезами и истерическим хохотом. За что? И почему твои выходки отзываются в моей душе дикой, неконтролируемой болью? По-че-му? Вглядываюсь в собственное отражение – совсем мало напоминаю саму себя. Даже человека не очень. Пытаюсь успокоиться и у меня почти получается. Твержу без остановки, как клятву, как текст на иностранном языке, который необходимо зазубрить: – Он мне ничего не должен… не должен… ничего… он имеет право Ноги подкашиваются, и я падаю на холодный кафель. Какая же я всё-таки жалкая.