Три ошибки дочери старого кукольника, или Тайна золотого ключика

Глава пятая, в которой синьору Манджафоко не удается выспаться, арестанты наконец выходят на свободу, а мы с вами узнаем о том, как секрет Пульчинеллы сыграл с ним злую шутку, стоившую ему жизни. Однако проспать ему удалось не более часа. Ночную тишину внезапно разорвал пронзительный женский крик. Джакомо проснулся мгновенно: кричала Аличе. Первая мысль молодого человека была о куклах. «Чертовы деревяшки» - стучало у него в висках, пока он выпутывался из одеяла и натыкался спросонок на стены. Хотя, будь у него время на размышления, он бы, пожалуй, и сам не смог толком объяснить, какой вред, по его мнению, могли причинить маленькие артисты кукольного театра дочери старого Джеппетте. Джакомо влетел в комнату Аличе, как ошпаренный. С четвертой попытки наощупь зажег свечу, обжигая пальцы. Девушка сидела на кровати, и ее трясло от рыданий. Больше в спальне никого не было. Джакомо, умирая от тревоги и жалости, бросился к ней, обхватил ее за плечи, притянул к себе, принялся торопливо целовать в волосы и в лоб, сбивчиво бормоча какие-то бессмысленные слова утешения и не решаясь спросить о причине. Аличе меж тем говорила что-то сама, но столь бессвязно, что Джакомо ничего не разобрал. Только гладил, гладил спутанные волосы, дрожащие плечи… Наконец, по мере того, как девушка успокаивалась в его сильных объятиях, до него стали доходить отдельные слова. Аличе бормотала что-то о Джеппетте и о Карло, о темноте, о тюрьме и о смерти, а Джакомо, поняв, в чем дело, повторял: - Это сон, милая, сон, только сон, все хорошо, только сон, милая моя, милая, милая… - и так до бесконечности. Его ласковые слова оказывали на девушку удивительное, исцеляющее воздействие. Плечи ее вздрагивали все реже, и сквозь затухающие судорожные всхлипы Джакомо услышал: - Джакомо, ты ведь спасешь их, правда? Спаси их, Джакомо, милый. Только ты можешь… только ты… Пожалуйста, не оставляй меня одну… Пожалуйста… Джакомо… - растрепанная головка девушки потяжелела, и юноша понял, что Аличе заснула. Однако когда он попытался осторожно высвободиться, она опять всхлипнула и судорожно, не просыпаясь, уцепилась за него. Только спустя несколько часов, уже под утро, сон Аличе стал настолько крепок, что Джакомо решился, наконец, опустить ее на постель, и вернулся в свою комнату, совершенно разбитый, с жестокой головной болью, не отпускавшей его весь следующий день. *** Что ж, прошло немало времени, но наконец наступил долгожданный день, когда Джакомо и Аличе, собрав достаточную сумму, сумели освободить из томительного заключения двух других наших героев. На старого Джеппетте нельзя было взглянуть без слез. Старик совсем отощал, кожа у него на руках болталась, как рукава чужой, не по размеру, куртки, щеки ввалились. Ужасно обстояли дела с глазами старого мастера – Аличе разрыдалась, когда он принялся ощупывать ее лицо, как слепой. Молодым людям пришлось вести его, потому что он едва мог идти сам, и все равно сил его до дома не хватило. В конце концов Джакомо подхватил старика на руки, как ребенка, поражаясь его пугающей невесомости, и нес оставшиеся два квартала. Что же до Карло, то он, конечно, перенес заточение куда лучше, чем старик. По крайней мере, он вполне мог идти самостоятельно. Он даже вроде бы и не похудел, только зрение его, и без того не слишком хорошее, несколько ухудшилось за время, проведенное в сырой и темной камере. Маэстро Лоренцини и его старший ученик пробыли в тюрьме два с половиной месяца. *** Джакомо в глубине души боялся этого дня – дня, когда старый Джеппетте и Карло вернутся. Он сам себе не смел признаться в этом страхе… Однако заметим сразу, что опасения его – каковы бы они ни были – оказались беспочвенными. После освобождения наших узников в жизни синьора Манджафоко ровным счетом ничего не изменилось. Будто по молчаливому уговору все осталось как прежде. Пока он тщился изобрести повод, который позволил бы ему и дальше оставаться в доме Лоренцини, Аличе сама попросила их с Карло перетащить отцову кровать в ее спальню, с тем, чтобы Джакомо мог по-прежнему располагать комнатой старого кукольника. Более того! Непосредственная девица заставила Карло (то-то Джакомо веселился потом, вспоминая об этом) сколотить новую лежанку лично для синьора Манджафоко. Тот кивнул и отправился выполнять! А Джакомо, закусив губу, спешно ретировался к колодцу, чтобы просмеяться вволю без свидетелей. Конечно, в этом всем был определенный резон. Маэстро Лоренцини был совсем плох, похоже было, что старик долго не протянет. Аличе ухаживала за ним, сбиваясь с ног, и не справлялась одна. Но Карло по-прежнему уходил ночевать к себе. Джакомо как-то раз, к слову, был у него дома – бегал за забытой марионеткой, срочно понадобившейся для представления. Убогая сырая нора в каком-то подвале. Сам Джакомо, изрядно переплачивая, принципиально снимал комнату в мансарде – тесную, выстывавшую в зимнее время, по совести – крайне неудобную, но никогда не согласился бы променять ее на такое жилье, как у Карло. … А Джеппетте и впрямь был серьезно болен. Старик уже почти не вставал с постели, и его кашель день и ночь надрывал сердца всем обитателям дома. Не могло быть и речи о том, чтобы тащить старого кукольника на представление, а значит, вся ответственность за театр ложилась на плечи Джакомо и Карло. Ну, и Аличе, конечно. По правде говоря, молодой синьор Манджафоко настолько привык за последние месяцы проводить спектакли вдвоем с девушкой, что присутствие Карло оказалось для него неожиданным и неприятным открытием. Его самолюбие тешило то, как куклы четко выполняли за кулисами его команды, беспрекословно слушались, робко просили совета и боязливо выслушивали нотации, вне зависимости от того, была ли Аличе рядом в ту или иную минуту, но его почему-то совсем не радовала перспектива испытать, выслушать и произнести все то же самое на глазах у Карло. Поэтому в день представления Джакомо торопливо выпихнул старшего ученика кукольника обходить площадь с шарманкой (тот не возражал), и это позволило ему вздохнуть свободнее. Билетов было продано достаточно, павильон заполнился зрителями, и спектакль начался вовремя, но Джакомо отчего-то нервничал. Определенно, вдвоем с Аличе было проще. Хотя им пришлось убрать из нескольких пьес кое-какие места, где требовалось одновременное присутствие на сцене слишком большого числа марионеток (двум кукловодам просто не хватало рук на всех), но девушка понимала его с полуслова, мгновенно подавала нужный ему предмет, едва он успевал о нем подумать, и по одному движению его бровей правильно меняла декорации. Карло же вносил в эту отлаженную систему какой-то сумбур. Пьесу (в тот день давали «Тридцать три уловки Арлекина») он, как выяснилось, подзабыл, и один раз, запутавшись, чуть не сорвал все действие к чертовой матери. Джакомо выругал его сквозь зубы. Тот смолчал. Потом Джакомо вдруг поймал на себе его удивленный взгляд – как раз в тот момент, когда Арлекин, к радости обывателей, дубинкой учил Пьеро уму-разуму. Нет, выходит, не так уж Карло и забыл пьесу – правильно, этого момента в ней раньше не было. Его добавил Джакомо, когда, как вы помните, готов был прибегнуть к любым хитростям, чтобы заманить зрителя в театр. Эпизод понравился – и в угоду публике молодой кукольник оставил его. Манджафоко нервничал, как уже было сказано выше, но нервничали и куклы. То ли их тоже сбивал с толку нарушившийся порядок, то ли сказывалась тревога за старика, о болезни которого им, конечно же, было известно в подробностях, но только так плохо они не играли еще никогда. Текст врали безбожно, Тарталья пропустил свой выход и сообразил, в чем дело, только когда на месте его реплики уже повисла неловкая пауза. Грациозная Коломбина на сцене поскользнулась и умудрилась повалить задник, подняв облако пыли. Кусок холста на деревянном каркасе, падая, увлек за собой неуклюжего Пьеро, и тот так долго не мог из-под него выбраться, что зрители начали улюлюкать и свистеть. Арлекин переусердствовал с дубинкой – сшиб с Пьеро колпак и чуть не пробил его деревянную башку. Синьор Манджафоко медленно закипал. Наконец, позорище окончилось, и горе-артисты столпились у сундука, не решаясь поднять глаза на своего Маэстро. Джакомо, благополучно забыв о напрягавшем его поначалу присутствии Карло, подступил к ним. - Ну? – спросил он со всем сарказмом в голосе, на который был способен. – И как это называется? Как вы играли пьесу, болваны? - Простите, Маэстро Джакомо, - пискнул за всех Арлекин, не поднимая головы. - Бездельники! Совсем распустились! – заорал Джакомо, дав себе волю, поскольку зрители уже разошлись. Нащупав рукоять плетки, синьор Манджафоко привычным жестом занес руку… - и вдруг почувствовал, как чьи-то сильные пальцы сомкнулись на его запястье. Рядом с ним стоял Карло. - Джакомо, ты что? – проговорил тот негромко, но озабоченным тоном, словно обращаясь к душевнобольному. Тон этот взбесил Джакомо посильнее, чем синяк на руке. Он резко развернулся и встал к Карло лицом, не выпуская плеть. Карло смотрел на него обеспокоенно и участливо. Казалось, он не видел занесенной плетки, или был столь наивен, что не понимал - Джакомо ничуть не труднее применить это оружие к человеку, чем к куклам. - Ну да, маленько сорвали спектакль… с кем не бывает… И моя вина тут есть, чего уж греха таить, - примирительно заговорил Карло. – В следующий раз исправимся – и я, и они. Не горячись, - и Карло положил руку на плечо Джакомо. У молодого Манджафоко потемнело в глазах. Он рванулся, высвобождаясь, отскочил сразу метра на три: - Заткнись! С куклами я без тебя разберусь! – и демонстративно хлестнул плетью в направлении группки марионеток - не прицельно, вообще не глядя на них – назло Карло. Карло покачал головой. Его светлые глаза внимательно смотрели на Джакомо… что в них было? Сочувствие? Еще чего не хватало! - Конечно, разберешься, - пробормотал он, потирая лоб, на котором залегла глубокая морщинка, - я не сомневаюсь, что разберешься, но не бить же их? Ты посмотри на них, Джакомо – разве ж их можно бить? Ну, стукни меня, в конце концов, если тебе нужно пар спустить… Это он удачно сказал, Джакомо – проклятый бес противоречия! – мигом расхотелось применять плетку к кому бы то ни было. Глупо как-то лезть в драку, когда тебе это предлагают прямым текстом. Однако необходимость поставить Карло на место оставалась – и самая насущная. Синьор Манджафоко отшвырнул хлыст за ненадобностью и заговорил, все еще на повышенных тонах: - Что ты вообще понимаешь? Это я – я, а не ты – два месяца мудохался с ними, по проселкам трясся, жрать и спать забывал, и все ради того, чтоб тебя и Маэстро вытащить! Ты мне спасибо сказать за это должен! - Я знаю, Джакомо, - спокойно отвечал Карло, - Знаю, и очень тебе за это благодарен. Ты действительно спас нас – ни убавить, ни прибавить. Еще неделька, и боюсь, папа Джеппетте… - но тут он вспомнил про присутствие Аличе, и конец фразы так и повис в воздухе. Аличе меж тем и впрямь была свидетельницей всей этой малоприятной сцены. Она стояла в глубине павильона, поодаль от сундука, где сгрудились марионетки, однако казалась одной из них – опущенные плечи, безвольно повисшие руки, испуг и тревога в глазах. Джакомо ее не замечал, сосредоточившись на том, чтобы добить своего противника словом. Он знал, что Карло действительно был ему благодарен за спасение из тюрьмы – ему тут же вспомнилось, как через несколько дней после освобождения заключенных, когда Аличе в красках расписывала подвиги их спасителя, сентиментальный Карло, расчувствовавшись, не только пожал Джакомо руку, но и облобызал его в обе щеки. - Ты благодарен! – продолжал Джакомо (на порядок спокойнее), пренебрежительно хмыкнув. - Ты благодарен, но ты хоть задумался, чего нам все это стоило? Ты вообще понимаешь, что им – он мотнул головой в сторону кукол – было на вас плевать? Они попросту бунтовали и отказывались работать. Если бы я нянчился с ними, как ты советуешь, ты был бы там, где… - Джакомо пришлось на секунду остановиться, чтобы перефразировать неудачный, выдававший его заход - …был бы сейчас там же, где был, – (получилось все равно неудачно). – Пойми ты, нам тут было не до сантиментов! Мы вкалывали изо всех сил! Да, я лупил их – и я этого не скрываю и не стыжусь. Но без этого тебя бы сейчас тут не было… а Маэстро, скорее всего, просто не было бы в живых. Если мои слова для тебя ничего не значат – спроси Аличе. Пожалуйста… - и Джакомо демонстративно повернулся к Карло вполоборота, раздувая ноздри и ожидая реакции. А Карло и впрямь растерянно глядел на девушку, пытаясь поймать взгляд прекрасных черных глаз. Однако ему это никак не удавалось. Аличе на него не смотрела. Приблизившись к мужчинам, она проговорила торопливо: - Да, да, он прав… Ужас, что было… Куклы не слушались, мы не знали, как вас выручить. Если б не Джакомо… Джакомо нас всех спас… Карло, ты слушай, что Джакомо говорит… он такой умный… - и девушка быстро отступила на шаг в сторону своего спасителя, уцепилась за его руку и уткнулась лицом в плечо его куртки. Джакомо даже не повернул головы в ее сторону, но в душе он ликовал. Что, съел? И что ты теперь на это скажешь, Карло? Но Карло молчал, потирая лоб ладонью, словно у него внезапно разболелась голова. *** Хоть Джакомо и победил своего соперника по всем статьям, кое в чем Карло оказался прав: срывов спектаклей больше не было. Сам старший ученик кукольника был теперь каждый раз на представлении предельно сосредоточен, исполнен какой-то мрачной готовности. Похоже, он заранее решил по возможности предупредить все ошибки кукол, приняв удар на себя, поэтому пребывал в постоянном напряжении и вечером уходил из павильона выжатый как лимон. Но его помощи куклам почти и не требовалось: они сами сумели собраться. Что их подстегивало? Страх перед плетью? Трудно сказать… В доме, меж тем, дела тоже потихоньку налаживались. Маэстро Джеппетте, которому, как недавно казалось, оставалось жить считанные дни, пошел на поправку. Старик был все еще слаб, но начал вставать с постели, к нему постепенно возвращался аппетит, утих кашель, восстанавливалось зрение. Вот уже пять дней он ежевечерне – это становилось неким ритуалом – самостоятельно добредал до кухни, придерживаясь за стены, усаживался в свое любимое кресло перед очагом (в последнее время он стал сильно мерзнуть) и проводил почти по часу в одиночестве у огня, потягивая подогретое вино. На шестой день, впрочем, опять наступил спад – Джеппетте снова почувствовал такую слабость, что установившийся было ритуал пришлось нарушить, хотя Аличе уже затопила в кухне. Девушка осталась в спальне с отцом, а Джакомо отправился за горячей водой для грелки. Поставив кастрюлю на огонь, молодой кукольник уселся в пустовавшее кресло старого маэстро, и на него внезапно накатила волна усталости и тоски. Господи, да что такое? Все было так, все было правильно. Все шло так, как он хотел. Что за странное предчувствие, какая-то смутная тревога, никак не дававшая ему покоя? Вода давно уже вовсю выкипала, а Джакомо все смотрел и смотрел на горевший в очаге огонь, смотрел до боли в глазах, так, что, даже отворачиваясь, видел перед собой одно только пламя. Может быть, именно поэтому он не заметил маленькую тень, воровато скользнувшую в кухню. Из задумчивости Джакомо вывел неожиданно раздавшийся откуда-то из-за спинки высокого старого кресла надтреснутый громкий шепот. - Маэстро, Маэстро, послушайте… вы должны это знать! Только я видел, больше никто! Это ваш ученик Джакомо засадил вас в тюрьму! Джакомо прирос к креслу. Вот оно! Предчувствие… Черт, черт, черт. Как же он ненавидел этого мелкого стукача, которого он, конечно же, сразу узнал по голосу! А шептавший меж тем приблизился, он дергал сидевшего в кресле человека за рукав: - Маэстро Джеппетте, он страшный человек, ваш ученик! Он мучает, он обижает нас… Прогоните его! Свою ошибку паяц понял слишком поздно. Пальцы Джакомо, белые не от усилия - от гнева, уже сомкнулись на его тряпичном теле. С трудом различая своего врага ослепленными огнем глазами, молодой Манджафоко размахнулся и швырнул дерзкую куклу прямо в очаг, туда, где плясали белые и оранжевые языки. Ярость стучала в его ушах так, что короткий пронзительный вопль марионетки едва донесся до его слуха, и все стихло. Так погиб храбрый маленький предводитель марионеток Пульчинелла, первый из кукол, созданных великим Маэстро Лоренцини.