Один из нас.

Эта ночь погасила все звёзды и даже прекрасную своими холодными отблесками луну. Идеально темно – туман, плотный, серый, охвативший эту часть планеты, не давал ни единого шанса просветить сквозь него синеватому свету уличных ламп. Туман как будто знал, куда ему идти и просачивался во внутрь всех помещений, пугая, завораживая, не давая дышать своей болотной сыростью, с привкусом тлена разложения. Одинокие шаги глушились вязким воздухом, не давая эхом прокатиться по стенам и перебудить охрану, спящую сегодня особенно крепко – что-то убаюкало весь тюремный отсек, то, что не могло быть простым совпадением. Но клетки не поддавались чарам команды "Раста", оставалось лишь ждать, пока еле слышимые шаги, такие же тяжёлые и тягуче – медленные, как стрелки часов, не подойдут к камерам, беспрепятственно открывая замки. Серые тени, слившиеся с туманом, бесшумными призраками выползали из своих нор, огибая того, кто даровал им свободу. Они не благодарили, не произносили ни звука и не делали ни единого движения в сторону неподвижно стоящего существа у самой последней камеры – камеры смертника. Когда тени спрятались, прекрасно ориентируясь в мире тумана, две фигуры, стоящие по разные стороны железных прутьев одновременно сделали шаг навстречу друг другу, касаясь кончиками пальцев, невесомо, это движение было больше похоже на танец сплетения рук, а после, резко разошлись, оставив вокруг себя чистый прозрачный воздух. Туман, разрушенный обоюдным действием лютого холода и нестерпимого жара, испуганно отступил от дуновения свежего ветра, вдруг неоткуда взявшегося в закрытом пространстве. Фигура спокойно выходит из тюремного отсека, за ним, буквально через несколько минут, просыпается стража этого места, не понимая, как они могли уснуть на посту, взъерошиваются, как стая ворон, а после, слыша только звенящую тишину, снова нахохлившись, успокаиваются, сонно моргая, раскладывая на столе прерванную партию в преферанс. Скоро рассвет и последний оставшийся заключенный ждёт первого луча солнца, чтобы вспыхнуть вместе с ним. Камера с серыми стенами, два шага в ширину, два в высоту, из удобств только отполированный до блеска стул, железный, кованный, покрытый толстым слоем огнеупорного вещества. Единственное, что дают в эту камеру – уголёк, как насмешку над судьбой попавшего сюда. В этой комнате ни единое существо не пробыло дольше суток. По стенам взбираются дымные тени, почти прозрачные, тонкие, до невозможности похожие на узоры от дыма сигарет, если бы здесь хоть кто-нибудь курил, но, они шевелятся, раскрывая рты в крике, бьющимся о стены, врезающимся в барабанные перепонки. Последние крики смертников. На полу, потолке и по стенам тянутся ряды маленьких дырочек, которые практически не видны за извивающимися тенями. В миражном мире они более тёмные, более ненасытные и их слышно, но здесь нет мха, не во что обернуться и спастись от жуткого холода, который, кажется, может заморозить саму душу. На стенах светятся надписи, белые, вычерченные слова, мысли, чувства, самые последние и от того самые искренние. Послания и завещания, молитвы, которые смывает со стен огонь, вместе с человеком, что их напишет в последние часы до своей смерти. Лорд берёт уголь и начинает послание. Он пишет едкие, сочащиеся ядом слова, усмехаясь, несколько часов кряду, его почерк ровный, безэмоциональный и чёткий. В тумане стоят Рыжая и Альбинос, они поджидают тех, кого выпустил Принц, одного за другим, пересчитывая сажают в теневые машины и увозят прочь, к кораблю, который, казалось, давно всех зовёт к себе. Их прикрывает туман, который вскоре уползает прочь, туда, где стоит «Раст», он ждёт каждого, и только им показывается из плотного серого окружения агрессивного воздуха. Один за другим, проводя пальцами по стенкам борта, они заходят на гостеприимно открывшийся трап, вдыхают знакомый запах гари. Их не интересует то, что нет ни единой поломки, ни единой дырки, ни единого следа грязи и гари. Так и должно быть – их дом живёт собственной жизнью, его не уничтожить и не повредить, а тех кто там живёт – не сломить и не подчинить. Под стать кораблю, живому и не стареющему, команда – кажется навечно слившаяся с ним, не помнит сколько им лет и не задаётся вопросом о старении. Никто из них не подвластен ходу времени, пока находится здесь – впереди у них тысячелетия. Капитанский мостик и пространство у штурвала корабля заполняется пиратами. Их лица обращены в сторону востока - оттуда они ждут первый луч. Они не умеют верить и надеяться, в голове их роятся вопросы, заполняющие всё помещение, давящие на уши тому, кто умеет слышать. Настри сплетает свои невозможно тонкие пальцы с плотными, мозолистыми пальцами Альбиноса, сжимая ладонь, пытаясь продлить миг позорного отступления темноты. Мрак, вышедший из тени, стоит позади Рыжей и она кожей учится чувствовать чужую вину, без слов дарует прощение и без движений тянется назад. Тишина давит, как давят вопросы. Миражный мир спокоен, Настри смотрит на него в ожидании чуда воскрешения капитана, но холодный чёрный мох недвижим и спокоен. Ей хочется закричать, попытаться что-то сделать, побежать обратно, наплевав на приказ, встать вместо Лорда, сгореть в очищающем пламени, только бы не видеть безысходность, не чувствовать его каждой клеточкой души и не винить во всём черноглазого Принца, который не смог спасти того, кого, казалось бы оберегал, или пытался делать это всё то время, пока она его знала. В его ониксовых глазах был простор галактики, а кожа излучала странное, такое необычно-приятное тепло. *** В стенах камеры время, кажется, идёт слишком быстро и вместе с тем слишком медленно, чтобы тот, кто там сидел, смог сполна насладиться последними минутами жизни, разглядывая своё серое пристанище. Последнее пристанище. Этот человек не сидел, не метался, а внимательно читал надписи, которые делал ещё наверное минуту назад он сам. На лице его была задумчивость, во взгляде – дикая, хлеставшая плетью боль, смешанная с искренним, почти наивным недоумением. «За что?» - неустанно повторяло его сознание, не желая верить в последние слова, которые были молитвой, обращённой к нему. Просьбой, да, чёрт возьми, хотя бы прощением, но они не были ни тем, ни другим, ни третьим. Слова были плевком в душу смотрящего. Стены начинали давить, а чёрные, размашистые буквы разъезжались, прыгали и танцевали танец смертника. Человек схватился за голову, вцепляясь пальцами в волосы и надсадно, хрипло завыл, падая на колени перед стеной, не желая верить в то, что прочитал. Его пальцы тёрли глаза, но надписи никуда не девались. В горле оказался комок и заключённый его сглотнул, понимая, что единственной ценностью в этом мире оказалась ложь, а не мораль. Утро, словно издеваясь, на редкость яркое, не подёрнутое пеленой смога, светлое и необычайно красочное. Однако не для стражи камер, которые, сонно ухмыляясь, решили принести пленникам скудный завтрак. Жестяные подносы опрокидываются один за другим, рождая в серых коридорах эхо, звучащее набатом в унисон встревожено грохочущим о стенки рёбер сердцам. Всю ночную охрану подвергнут жестокому допросу, а после штрафу и увольнению – в лучшем случае. В худшем – об этом думать не особенно хотелось, однако в последней камере, расположенной в небольшом зале, сидит узник, оставшийся здесь в гордом одиночестве. Это спасает положение до глубокого судорожного вздоха облегчения. Смертника почему-то не освободили. - Твоя команда тебя предала. – Стражника били нервы, стоило хоть на ком-то выместить свою злость, электрическими ударами проходящую по телу, заставлявшую ещё больше обливаться потом в холодном помещении. Он открывает камеру, нажав короткими узловатыми пальцами на панель приборов. Дверь отдаётся тихим жалостливым скрипом, отворяясь, пуская вовнутрь низкорослого, лысоватого мужчину со злой усмешкой на губах. - Молчишь. – Он злиться даже от того, что узник тих и не говорит ни слова. Он словно застыл в том же положении – на коленях перед стеной, закрывая руками лицо в исступлении. Стражник ждёт хоть единого слова, чтобы официально избить его до кровавой пены на губах, до стонов и всхлипов, но узник молчалив. Приходиться только несколько раз пнуть, до хруста костей под железным мыском подошвы, с силой, ненавистью, с остервенением. Заключённый марионеткой заваливается на железный пол, резко выдохнув, но больше не издаёт ни одного звука. *** Императору уже обо всём доложили, но тот не стал снимать казнь со счетов, надеясь хоть что-то привести в исполнение. На «шоу» собралась процессия, с горящими глазами выстроившаяся напротив камеры, уже герметично закрытой чем-то вроде стекла, непробиваемого и не коптящегося от жара огня внутри. Уже с тысячу казней оно всецело выдерживало напор огня и показывало мучения жарящегося живьём человека. Императору нравилась эта власть, изо дня в день такое развлечение радовало публику узкого круга и сохраняло шаткий мир внутри державы – обычно все транслировалось на общие спутники, показывая всей планете, на что идёт великий император, преисполненный скорбью на лице, сжигая очередную неугодную личность в рамках мирового масштаба. Человек в камере зло ухмылялся, держась за повреждённые рёбра. На полу была кровь, чёрным пятном залившая одну из дырочек, через которую должен был сочиться огонь. - Оноре де Бальзак, имеющий второе имя в межзвёздном пространстве, пират Лорд, вы осуждены на смертную казнь. Вы хотите что-нибудь сказать в последние минуты жизни? Человек отрицательно мотает головой и казнь начинается. Люди жмутся к стенам, защищаясь от огня – привычка, выработанная годами, странное ощущение, которое появляется, когда при тебе полыхает что-то вроде небольшой клетки. Узник стоит ровно посредине и ждёт, пока на его темнице наберут нужный код. Он смотрит в пол, так и не поднимая глаз. В его голове роятся мысли, связанные с коротким посланием на стене. Он выучил его дословно, оно обжигало, больно давило в сердце, сливаясь с болью от сломанных рёбер. Желание этого человека одно – умереть, прямо сейчас и оно близко к исполнению. Горячий воздух бьёт со всех сторон сразу, начиная постепенно наращивать темп, а после, в дырках на полу, потолке и стенах, лениво появляются язычки пламени, красивые, пугливые и гибкие, они лижут, словно пробуя на вкус, тело стоящего внутри, а после, испугано отползают обратно. Проходит секунда и, вдруг, они возвращаются уже мощным потоком, в доли секунды объяв узника целиком, окрашивая его в ярко-красный цвет. В груди, еле сдерживаясь, клокочет такой же огонь, более сильный, неконтролируемой бешеной стихией вырываясь в пространство с криком боли…. «Я использовал тебя, как используют куклу. Некрасивую и глупую куклу, не считаясь с её чувствами. У марионеток нет чувств, нет желаний - только воля её хозяина. Я твой хозяин и ты послужишь мне ещё немного. До того момента, как выпустишь команду из клеток, жалкий неудачник, мнивший себя героем. О тебе все забудут. Твои друзья уже на корабле, ликуют и пьют, навсегда слившись с "Растом". А я найду новую игрушку, которая будет ласкать моё тело и так же легко поддаваться на очарование моей внешности, так же, как повёлся ты. И мне ничуть не жаль, что ты погибнешь, сгори же в огне своей наивности, глупый Принц.» Только в самом конце узник поднимет голову, потому что огонь сорвёт его личину, так искусно надетую на него Лордом. И весь мир узрит знакомую фигуру их пропавшего героя, в последний раз смотря в его необычайно красивые ониксовые глаза. *** На Расте царит хаос. Команда приветствует капитана, статуей застывшего у панорамного окна. Ещё двое застыли в оцепенении, к ним приходит осознание, не так быстро, как к остальным и оно не такое болезненное, как у остальных. Лорд молчит и по его лицу ничего не возможно понять, а когда поднимается его рука, кисть не напряжена и выдаёт полнейшее спокойствие, впрочем как и всегда. Альбинос и Рыжая потерянно смотрят на фигуру, которая должна была вспыхнуть с лучами солнца освещающую её и понимают, что их обманули. Но винить больше нечего, только пустоту. Я не смогу спасти Лорда. Слова эхом проносятся в мыслях, оттенок горечи, который они слышали тогда в его голосе, сменяется оттенком грусти. Идеальный спектакль сыгранный с такой чёткостью. Лишний человек на борту, завёрнутый в чёрную куртку, с надвинутым на глаза капюшоном - показавшийся убитым горем Принцем. - Взломайте трансляцию. Я приготовил им подарок. – Стальные нотки в голосе, неживые, механические. Чуть приподнятые уголки губ - в насмешке. Похоже и Лорд обо всём знал, не его ли это игра? Настри очухивается и торопит Спектра на возню у сенсорных экранов. Стоящий на мостике капитан разворачивается, жестом приказывая команде замолчать. Настри, улучив момент, прерывает трансляцию и наводит камеру на Лорда, укутавшегося в мантию, подобно савану. Он спокоен, безэмоционален и недвижим, как скала. Его видят миллионы глаз, смотревших на казнь, эти люди уже знают, кто погиб в огне. А Лорд знает, что император не успел сообщить о том, что команда бежала. - Вас приветствует капитан корабля Раст. Моё имя Лорд. Мы с командой, как вы знаете, находимся здесь, на Земле. Но мы – свободны. В подвалах императорского дворца был казнён Наполеон Бонапарт. Вы знаете кто это по многочисленным его подвигам во имя мира на планетах. Но вы не знаете, что он, а не ваш Отец Император, должен был сидеть на троне, возглавляя империю. Он - незаконнорождённый принц вашей правящей династии, первенец, которого решили спрятать, а после отослать на верную смерть, посулив ему признание взамен нашей гибели. Он смог взять нас в заложники и привести корабль к вашему императору в руки, но тот отпустил нас за молчание, а на принца была накинута личина, в чём вы лично убедились. Ради сохранения своего трона, ради величия власти и мира на земле? Что из этого выполняет ваше правительство? Вас обманывают. Вы всё ещё полагаетесь на святую веру, что для вас делают что-то хорошее? Посмотрите на себя – жалкое стадо, не способное оглянуться вокруг, вот вам пример. Может хватит жить коллективным разумом и подумать самостоятельно? Трансляцию прерывает Настри, уличив в голосе знакомые нотки окончания разговора. Команда кричит прославляя капитана. Лорд медленно уходит в глубь корабля, оставляя за своей спиной шлейф тёмного тумана, почти видимого невооружённым взглядом – больше он не в силах сдерживать себя. *** Огонь внутри клетки полыхает сначала красным, а потом ярко оранжевым и не прекращается уже почти час. Так быть не должно. Сгорание при таком потоке - не более пятнадцати минут. Техник пытается подойти к пульту, но его опаляет жар, высвободившийся из пут стекла, воздух вибрирует, полыхая и плавясь. Плавится и каменный пол, становясь вязким и блестящим. Так быть не должно. Включается пожарная сирена, задраивая все двери со скоростью в несколько секунд, оставляя людей, объятых ужасом внутри каменного мешка, ставшего их клеткой – никто никогда не учитывал, что огонь выбьется из-под контроля и станет бушевать вне стен миниатюрной камеры. Что-то внутри воет зверем, а стекло, в прочности которого не было равным ни на одной планете, вдруг приобретает вязкость и, вскоре, сгорает, выпуская наружу бушующий ураган, внутри которого всё ещё горящая фигура, кричащая от нестерпимой боли. Из его горла вместе со звуком вырывается огонь, ярко-оранжевым потоком врезаясь в потолок и расползаясь по стенам, задевая людей, в панике сделавших шаг вперёд, отлипнув от спасительного укрытия. Этот шаг стал последним в их жизни. Через полчаса ровно огонь затихает, оставив на полу и стенах свою метку, удушливый запах гари и мёртвую тишину. Человек, состоящий из оникса, ещё несколько минут стоит посреди зала, а после рассыпается пеплом, в мгновение взрываясь чёрным вихрем маленьких частиц и ещё с несколько мгновений кружащих по пустому помещению. На стенах – отпечатки людей, что сгорели заживо. Их бледные очертания навсегда замерли в движениях, сохранивших следы боли и ужаса перед собственной смертью. *** Лорд в своей комнате. Он в исступлении бьется о стены, роняя взмахами рук шкатулки с полок. Ему всё равно на них, ему уже давно наплевать на всё, что когда-то, казалось, было смыслом его жизни. Он бьёт и зеркало, рассыпающееся на мириады осколков, ранящих руки. Ему плохо. Эмоции хранимые холодным рассудком, в мгновение вырываются из-под контроля, сводя с ума, кровью на стенах он пишет слова, которым не суждено сбыться. Его никогда не прочтёт один единственный человек, которому они посвящены. Прости меня. Прости меня. ПРОСТИ МЕНЯ! Я тебя… Больше нет сил писать, только надрывно хватать воздух, которого оказывается на проверку так мало, по лицу стекает кровь, вперемешку со слезами, Лорд не может реветь, только выть загнанным в угол зверем, которого так долго мучили, которому посулили спасение, но вмиг его отобрали, в отместку дав то, о чём он мечтал. Все его желания оказались пусты перед тем фактом, что, оказывается, ему нужно было совсем иное, чтобы почувствовать себя живым. Не отмщение и даже не смерть дали бы Лорду спокойствие души. Человек, который был рядом. Который обнимал, дарил тепло, ласку и стал бы его стеной, проводником между всем остальным миром. Защищал от знойного холода миражного мира, спасал от голосов, от воспоминаний и от самого себя. Ему нужно было так мало. В мире не было спокойно. Империя обещала всё, но человеческого было в ней слишком мало. Она обеспечивала, она контролировала, она строила. Но человек стал товаром; ценности семьи, дружбы, гуманизма - ставились на последнее место в системе. Всё поддавалось холодному расчёту. С детства всех учили, чем они обязаны своим рождением на свет и входом в систему. Родители рожали детей без любви, а порой без желания, потому что были Должны. В любой момент можно было продать, отдать или пустить на «утилизацию» ненужный элемент этого общества. Ребёнка. Которого приручали к мысли о том, что он всем должен, он механический робот, шестерёнка в огромном механизме существования этого мира. Тех немногих, кто стоял против существующего хода вещей сжигали в камерах, показывая это всему миру, как очередное развлечение и урок. Ценность человеческой жизни сравнивалась с её полезностью и если коэффициент второго превышал – человек мог жить спокойно, а если нет – подвергался психологической обработке. С самого начала его обрабатывали, но были и те, у кого оказывался иммунитет. Или те, кто был слишком восприимчивым. Как Лорд. Убийство всех эмоций, поставившим его в ранг машины. Всё равно не такой как все. Поэтому и проданный. Его мать даже не осудили за такой поступок, оставили за ней её должность и с радостью приняли в мир её нового выблядка. Это был не единичный случай. Лорду ещё крупно повезло, что он обладал внешностью, способной очаровать кого угодно. Именно поэтому он не был отправлен на опыты, как отправлялось большинство неугодных детей. Этакая утилизация в масштабах спасения. Полезно – новые лекарства, новые болезни, новые препараты. Бесплатный биологический материал. Лорд поклялся отомстить системе, заставив людей думать. Лорд поклялся отомстить и слишком поздно понял, что планы можно поменять, что есть другие способы, но был слишком поглощён своей собственной болью и поздно заметил, что для исцеления существует другое лекарство. Это лекарство таилось в ониксовых глазах, жаре кожи и горячем дыхании огненного принца. Воспоминания рвали на куски, руки, изрезанные в кровь острыми осколками, не желали слушаться, очищая комнату от последствий вспышки. Эмоции, кажется во второй раз, исчезли насовсем, оставив холод и пустоту. Сколько длилось его сумасшествие – уже не важно. Кажется на дворе глубокая ночь. В душе тьма, а всё пространство вокруг заполнено живым мхом, плотоядно обернувшим капитана в несколько слоёв. Его лицо исчезло за копошащейся субстанцией, а за спиной обрубки крыльев. Он не замечает этого, не замечает и того, что шкатулки разбиты и больше нет музыки. В каком-то странном состоянии, в миражном мире, он поддаётся чувству холода и его сердце перестаёт биться, останавливается, замирает в груди холодным камнем. Серебристые глаза становятся блестящими и холодными. Он не умер, он не смог справиться, поддавшись очарованию смерти и став машиной. Для чего? – такие вопросы уже не посещают голову, лишь холодный расчёт уступает место эмоциям и правильности. Больше нет морали, желаний и надежд. Всё впитывает в себя живая субстанция миражного мира. Комната объята тишиной. Кровью на стене два слова: Мне жаль…