I surrender (ex. Оранжевая шляпа)

Октябрь, 2003       Тишина в пустом, но безопасном доме была иной — не зловещей, как в той проклятой хижине в лесу, где Гермиона чуть не погибла, а тягучей и давящей. Она длилась днями, сливаясь в недели, отмеряемые лишь сменой света за окном и редкими, приглушёнными шагами по коридору.       Гермиона провела без сознания трое суток. Три долгих дня, в которых её существование сводилось ко вспышкам мучительной боли в ватном теле, а внутри затуманенного сознания — давящему чувству пустоты, которое было страшнее любой физической агонии. Её магия, выцеженная вместе с кровью, покинула её, оставив после себя холодное, зияющее ничто. Грейнджер была не просто ранена; она была опустошена и обескровлена в самом буквальном и магическом смысле.       Поттер, с лицом, осунувшимся от бессонных ночей, дежурил у её постели, меняя повязки на руках и вливая в неё укрепляющие и кровотворящие зелья. На четвёртый день было решено перевести Гермиону в магическую кому. Малфой и Поттер справились с этим без помощи колдомедиков. Звать кого либо в этот дом означало подвергнуть опасности всех. Даже если человек окажется проверенным, Люциус опасался, что его могут схватить и выпытать воспоминания, тогда их укрытию — конец.       В магической коме и при истощённой магии организм хуже поддаётся воздействию волшебных методов лечения, зато гарантирует, что тело продолжит дышать без специальной аппаратуры и самостоятельно будет восстанавливаться, хоть и с почти незаметной скоростью. По этим причинам в ход шли все известные питательные отвары, а Гарри даже достал обычную магловскую капельницу, научился ею пользоваться и регулярно ставил ей раствор с витаминами и микроэлементами. Парень за первую неделю ухода за подругой превратился в тень самого себя. Был молчаливым, сосредоточенным, с глазами, в которых читалось отчаяние. Он убил Волдеморта, мог сражаться с целыми армиями, но был бессилен перед этой тихой, методичной трагедией.       Именно Малфой, с его холодной прагматичностью, взял на себя поиск решения возможностей исцеления. Пока Гермиона боролась за жизнь, он погрузился в тёмные искусства, в свои воспоминания и опыт. Он искал не врача, а ответ на вопрос, можно ли вернуть то, что было не просто отнято, а грубо вычерпано до самого дна. Его поиски были безмолвным, настойчивым ритуалом, заполнявшим тягучие часы ожидания выздоровления девчонки. ***       Очнулась Гермиона лишь на двенадцатый день, ближе к вечеру. Сознание вернулось не внезапным щелчком, а медленным, мучительным всплыванием со дна тёмной и вязкой пучины. Сперва голову пронзила звенящая, будто огромный колокол, боль. Затем пришло чувство тяжести — свинцовой, всепоглощающей, делающей невозможным даже руку с постели поднять. Руки… Запястья ныли, на них ощущалась прохладная ткань свежих повязок. Спустя несколько часов о себе дала знать и спина — почти две недели магической комы — позвоночник забыл, как работать, а ощущение онемения в мышцах не проходило ещё очень долго.       Грейнджер лежала, глядя в потолок, и пыталась найти в себе то чувство, которое всегда было с ней — тёплый, живой поток магии, пульсирующий где-то в глубине грудной клетки. Его не было. Там была лишь пустота, холодная и безжизненная, как высохшее русло реки. Она чувствовала себя так, словно ей ампутировали часть души.       Дверь скрипнула. В проёме возникла высокая, знакомая фигура. Люциус замер на пороге, его пронзительный взгляд скользнул по лицу пострадавшей, оценивая её состояние. В его руке был небольшой флакон с дымящейся жидкостью цвета воронёной стали.       «Он не изменился», — промелькнуло в голове Гермионы. Всё тот же бесстрастный, отполированный до блеска слиток серебра. Но что-то было не так. Может, чуть более резкие тени под глазами, щетина почти недельная, измотанный взгляд, в котором можно было заметить секундный блеск, когда он увидел Грейнджер в сознании. Малфой вошёл, не спросив разрешения, и поставил флакон на прикроватный столик. — Пейте, — его голос был низким и ровным, без привычной язвительности. — Это не вернёт вам силу, но это поможет… мягче войти в сознание. Это для облегчения физических ощущений в теле. Гермиона с трудом приподняла руку — та дрожала и казалась неподъёмной — и потянулась к флакону. Пальцы скользнули по гладкому стеклу. Она не могла удержать его. Люциус наблюдал за её беспомощной борьбой всего пару секунд, затем, с почти невыразительным вздохом, он сделал шаг вперёд, взял флакон и, придерживая её голову своей рукой, поднёс склянку к её бледным губам.       Зелье было холодным и горьким, как пепел. Оно обожгло горло, но не принесло ожидаемого тепла телу. Лишь странное, металлическое послевкусие на языке и смутное ощущение вибрации в костях.       Опустошив флакон, Люциус убрал его и аккуратно положил голову девушки обратно на подушку. Их взгляды встретились. В его глазах будто не было ни жалости, ни страха. Была лишь ледяная и неумолимая решимость, какую Гермиона, могла поклясться, ещё ни разу в них не видела. А ещё в этих серых глазах она заметила странное, едва уловимое понимание. — Теперь отдыхайте, — тихо произнёс он. — Вам нужно восстановить силы. Все войны… подождут.       Он развернулся и вышел из комнаты, оставив её наедине с пустотой внутри, с горечью зелья на губах и с новым, крошечным семенем чего-то, что пока ещё не имело названия, но уже начало прорастать сквозь отчаяние. ***              Следующие несколько дней слились в череду отвратительных, наполненных кошмарами снов и мучительных пробуждений. Гермиона существовала в подвешенном состоянии, но на этот раз — в своей голове. Граница между реальностью и бредом была стёрта. Во снах она чувствовала, как её магия, подобно крови, сочится из её перерезанных вен, оставляя ожоги внутри всего тела, словно самый жестокий хирург орудует внутри тупым скальпелем. Иногда ей казалось, что тихий голос отца доносится из темных углов её комнаты: «Это для общего блага». Она просыпалась с криком, в липком от пота холоде, и в следующее мгновение снова проваливалась в забытье, не в силах отличить сон от яви.       Когда Гарри стал появляться реже, на своё молчаливое дежурство заступал Люциус. Он появлялся с зельями, подолгу стоял у окна, глядя на заснеженный лес, или бесшумно исчезал, оставляя в комнате лишь лёгкий шлейф бергамота и ощущение незримого присутствия. Он использовал легилименцию? Проверял мою голову? Гермиона задумывалась о таком в редкие моменты, когда её рассудок был в состоянии здраво мыслить. Малфой почти не разговаривал с ней в первые дни пробуждения. Его молчаливая целеустремлённость была единственным якорем в этом хаосе.       Как-то раз, очнувшись, она застала его сидящим в кресле у её кровати. Он не читал, не смотрел в окно. Он просто сидел, уставившись в пространство перед собой, его пальцы медленно постукивали по резной ручке трости. Давно он к ней вернулся? — промелькнуло в голове девушки. В его позе читалась не просто усталость, а глубокая, вытесняющая все иные чувства, сосредоточенность. — Как… как я? — наконец произнесла Гермиона спустя почти неделю после пробуждения. Неделю молчания и ночных кошмаров. Её голос прозвучал хриплым шёпотом. Мужчина перевёл на неё взгляд. Медленно, словно возвращаясь из далёкого путешествия. — Вы потеряли около шестидесяти процентов крови. Вы пережили Post Incantationum Exhaustio — постритуальное истощение. Подобные ритуалы фактически отрывают магическую силу от волшебника, как мясо от кости, а конкретно этот — распечатал ваше ядро магии. Ваших познаний во… всём, — едва заметная тень улыбки, впервые за эти недели, залегла в морщинках у его губ, — достаточно, чтобы понять суть того, что я вам объясняю?       Гермиона внимательно смотрела на своего гостя, стараясь чётко осознать каждое слово. Она промолчала, но медленно кивнула ему в ответ. Если бы у неё были силы, она бы точно заплакала сейчас от ощущения абсолютной безысходности и отчаяния. — Хорошо. Значит, вы осознаёте, что выжили чудом? — вновь кивок в ответ, после чего Малфой продолжал: — Я помню, что Совет не собирался вас убивать, но в таком случае, им не стоило отправлять на это задание мясников. Вы должны были умереть. Магические комы редко длятся дольше десяти дней, я не знаю, как вы справились. ***       К середине осени единственным, что Гермиона могла делать самостоятельно, было питание. Её тело было тяжёлым и чужим. Любая попытка пошевелиться отзывалась глухой, надоевшей болью, а пустота внутри стала привычным фоном — тихим гулом, холодным лезвием в груди, напоминанием о выжженном поле на том месте, где раньше была магия.       Слабость не позволяла даже встать, не то что дойти до ванной. Гермиона тысячу раз благодарила себя за старую идею прихватить с собой домовика в этот побег. Девушка точно не пережила бы унижения, если бы Малфой помогал ей ещё и с гигиеной. А Тисси была её ангелом-хранителем в таких щепетильных моментах — щёлкая пальцами, она бережно перемещала Гермиону, её магия была мягкой и ненавязчивой, обволакивающей, как тёплое полотенце. Она создавала иллюзию уединения, шепча слова утешения и уверяя, что «все великие волшебники иногда бывают слабы».       Эти минуты были для Гермионы возможно самым горьким лекарством. Быть беспомощной перед Малфоем — одно. Быть слабой для Гарри — другое. Но нуждаться в посторонней помощи для самых базовых нужд… это ломало её гордость с особой жестокостью. И только безусловная, преданная забота Тисси делала эту горькую пилюлю хоть немного съедобной.       Появления этого маленького заботливого существа были тихим противовесом визитам двух мужчин. Шаги Гарри — быстрые, беспокойные. Он влетал в комнату стремительно, его лицо — маска жалости. «Гермиона? Как ты?» — его голос звучал сдавленно, и в нём читалась беспомощность. Он садился на край кровати, заламывал пальцы, кусал внутренний уголок рта, пытался шутить, рассказывать новости, но его отчаяние было таким громким, что Гермионе хотелось, чтобы он ушёл, потому что у неё не было сил утешать его.       Шаги Люциуса — почти бесшумные, размеренные, с коротким замиранием у самого порога. Он возникал в дверях с бесстрастным выражением лекаря. Он не спрашивал, как она. Он лишь приносил зелья, иногда прессу, и недолго молча сидел в кресле у окна, словно это было высшей формой проявления заботы для этого человека. ***       Следующие несколько дней стали для Гермионы временем молчаливых битв и маленьких, никому не видимых побед. Её мир сузился до размеров комнаты, а главным врагом и союзником стало её собственное тело.       Следующее октябрьское утро началось с Тисси. Домовик заглянула к ней на рассвете, проверяя, спит ли она. Большие глаза эльфийки внимательно изучали девушку, словно сканируя малейшие изменения. — Сегодня мисс выглядит крепче, — шептала она, помогая Гермионе сесть. — Сегодня Тисси приготовила ромашковый чай с мёдом. Он придаст сил. Мисс справится сама или мне остаться? — она протянула ей в руки тёплую кружку с напитком. — Спасибо, Тисс, я сама. Спасибо, — Грейнджер мягко ей улыбнулась, и домовик испарился.       Через несколько минут зашёл Люциус. Его появления были лишены всякой предсказуемости. Иногда он просто стоял в дверях, молча наблюдая какое-то время, а затем так же молча исчезал. Он не тратил слов на пустые ободрения. Однажды, застав Гермиону в слезах после очередной упавшей ложки и разбитой тарелки, которые она не смогла самостоятельно поставить на прикроватный стол, он не стал её утешать. Вместо этого он холодно констатировал: «Слёзы — это физиологическая реакция на стресс и истощение. Не корите себя за них».       Так и в этот раз, пройдя в спальню и увидев, как рука Гермионы дрожит, поднося чашку к губам, он лишь произнёс: — Мышечная атрофия. Пройдёт. Не форсируйте.       И как ни странно, эти безличные, почти медицинские в своей отстранённости комментарии помогали больше, чем все горячие заверения и тревожная поддержка от Поттера. Они отделяли её слабость от её личности. Она не была слабой — её тело проходило через этап восстановления. И это было временно. После обеда Малфой вновь показался на пороге комнаты. Взгляд его был твёрдым и решительным. Секунду помедлив, он стремительно прошёл в центр спальни. Гермиона, только что с трудом проглотившая несколько ложек бульона, с немым ужасом непонимания посмотрела на гостя. — Вставайте, — прохладно произнёс он. — Вы мне пару часов назад посоветовали не форсировать… — тихо возразила Грейнджер. Тело девушки, всё ещё слабое и одеревеневшее от казавшихся бесконечными недель неподвижности, протестовало одним своим существованием. — Я решил сменить тактику, вам будет полезно. Вставайте, — повторил он. — Я не могу, — хрипло выдохнула она, осторожно отставляя тарелку на столик. — Не можете или не хотите? — Его голос был спокоен, но в нём не было ни капли снисхождения. — Ваше магическое ядро… считайте, оно разбито в щепки. И оно не начнёт восстанавливаться, пока тело не подаст ему сигнал, что кризис миновал. Пока вы лежите здесь, играя в инвалида, оно считает, что вы всё ещё умираете. А если оно не восстановится, то мы не сможем вернуть в него магию, даже если сейчас вы от отчаяния полагаете, что лишились её навсегда. Малфой подошёл к кровати и резким движением отбросил одеяло. Холодный воздух заставил девушку содрогнуться. — Живее, — он не предлагал руку. Он просто ждал.       Гермиона молча наблюдала за ним, и, будь ситуация иной, возмутилась бы такому нахальству и даже посчитала бы его слова слишком жёсткими. Но ситуация не иная. Ситуация именно та, где жёсткость оправдана, где нужен человек, который осмелиться дать пощёчину слабости, вместо того, чтобы с ней нянчиться.       Собрав всю свою волю, Гермиона со стоном перекатилась на бок. Каждый мускул протестовал. Голова закружилась, в висках застучало. Она уперлась локтями в матрас, пытаясь оттолкнуться. Ноги, холодные и ватные, не слушались. Она рухнула обратно на подушку, беспомощная и униженная. Люциус не двигался. Его лицо оставалось каменной маской. — Снова, — произнёс он без тени эмоций. И Гермиона попыталась снова. И снова. И снова. Пока пот не залил глаза, а отчаяние не сжало горло. На пятый раз ей удалось сесть, свесив ноги с кровати. Пол под босыми ступнями казался ледяным и бесконечно далёким. Она сидела, тяжело дыша, и смотрела на свои исхудавшие ноги, на синеватые сосуды, просвечивающиеся на бледной коже. — Теперь встать, — повторил он.       Это было похоже на восхождение на гору. Девушка ухватилась за спинку кровати, её пальцы побелели от напряжения. Мышцы дрожали, сердце колотилось уже где-то в горле. Медленно, сантиметр за сантиметром, она поднялась. Мир поплыл перед глазами. Она качнулась, но удержалась, впившись ногтями в дерево. Она стояла. Дрожащая, пошатывающаяся, но на своих ногах. И только после этого Малфой протянул ей свою ладонь. Сделал он это, не отрывая глаз от её дрожащих ног, следя, чтобы Гермиона не упала. Она взглянула на его кисть с отчаянием и болью в глазах, потому что хотелось протянуть руку в ответ и облегчить своё вертикальное положение в пространстве. Но слишком больших трудов ей стоило подняться самостоятельно, чтобы теперь упрощать себе работу. — Нет, — еле выдохнула она. — Я сама. — Умница… — неосознанный, еле слышный шёпот сорвался с губ Малфоя. Он стиснул зубы, желая забрать это слово назад. Оно не должно было прозвучать вслух, но вся его концентрация сейчас была занята контролем за тем, чтобы девчонка не упала. — Пройдитесь, — Люциус теперь звучал увереннее и твёрже, и всё же встретился взглядом с Грейнджер. Затем кивком указал на кресло у камина.       Расстояние в три шага казалось марафонской дистанцией. И она пошла. Медленно, цепляясь за стену, но она сделала эти три шага и рухнула на стул, задыхаясь от усилий, но с первым за долгое время чувством чего-то, отдалённо напоминающего победу.       С этого дня начался её новый, безжалостный распорядок. Каждое утро он приходил и заставлял её вставать. Сначала — до стула. Потом — до двери. Потом — по коридору. Он не помогал, лишь холодно комментировал: «Спина прямее», «Не бойтесь», «Дышите ровнее».       Постепенно, день за днём, её тело начало отвоёвывать себя обратно. Дрожь в руках стала менее заметной, но физическая боль стала её почти постоянной спутницей. Зато странным образом эта боль была лучше той всепоглощающей пустоты, которую оставила после себя ушедшая магия. Эта боль была реальной, осязаемой. Она означала, что Гермиона ещё жива. ***       Прошла ещё неделя, наступил ноябрь. Гермиона уже могла сама ходить до кухни и обратно по лестнице, которая в первую попытку её одолеть казалась бесконечной. Аппетит понемногу возвращался. Тени под глазами стали менее заметными. Однажды утром, проходя по коридору, девушка на секунду остановилась у зеркала. И не узнала себя — исхудавшее лицо, слишком большие глаза. Но в этих глазах уже не было прежнего отчаяния. Был усталый, но уже возрождающийся старый огонь.       Пока в коттедже Виллоу Дейн двое боролись за одну жизнь, пришли новости о другой. В начале ноября Гарри пришёл проведать подругу и сообщил Люциусу, что Снейп перестал выходить на связь. Все попытки Поттера установить контакт — через старые каналы Ордена, через осторожные расспросы или с помощью артефактов, которые они раньше использовали для связи, — разбивались о глухую стену неизвестности. — Мало того, что Северус пропал, так я уже месяц не могу на связь с Кингсли выйти. Он буквально перекрывается от меня. Как и остальные наши немногочисленные хорошие знакомые из министерства. Не знаю, что там происходит, но мы с Роном и Артуром собираемся с этим разобраться. Проблема в одном — чтобы проверить их всех на чары, их надо выследить. Но опять же — главное сейчас — Снейп. Так что мы пытаемя успеть всё. — Я… кхм… Я могу чем-то помочь? — выдавил Малфой, ощущая, что обязан предложить помощь. Хоть ему и претило озвучивать такое предложение именно Поттеру. Но сейчас мальчишка был единственным звеном, которое связывало его с Орденом и всей этой геройской братией, чья помощь в свою очередь была жизненно необходима не только Гермионе, но и самому Малфою. — Ваша главная помощь — здесь. Приглядывайте за ней, пока мы всё выясняем. Без сражений вас не оставим, — грустно улыбнулся Гарри. — Если потребуется полевая работа, то я обязательно сообщу. Я знаю каково это — сидеть без дела, в неизвестности, в жажде предпринять хоть что-то. Знаю, правда, мистер Малфой. — Что ж, если на этом всё, — Люциус тяжело вздохнул и поднялся с дивана гостиной. — Мне нужно приступать к отвратному ритуалу, чтобы наша юная особа не осталась сквибом. — Вы что-то придумали? — Поттер загорелся искренней радостью. — Приходите через неделю, — прохладно отрезал Малфой. — Я полагаю, тогда вы увидите всё своими глазами. А сейчас — всего доброго. ***