Бешеные

***

Август изживает себя быстро, как догорающий фитиль, и осень наваливается на Метфорд подобно жирдяю, паркующему свой зад на унитаз после мучительных часов терпения и попыток не испортить воздух. Сентябрь затягивает небо, проливает мелкий мерзлый дождь, ни на минуту не выпускает солнце посветить. Дует ветер. Питеру кажется странным, что он стал чувствовать погоду, как ожившая метеостанция. Все вокруг видится ему слишком ярким, или слишком мутным, слишком режущим или неощутимым. Стайлз с головой погружен в поиски. Он днями торчит в кафе, где ловит вай-фай, куда-то ходит что-то выяснять, кому-то звонит. Он ведет переписку и иногда созванивается с Ромильдой. Недавно сказал, что все три стаи уже на месте. Ждут, когда «Чистильщики» заглянут на огонек отведать жаркого. Стайлз одержим всей этой херней. В его глазах так и стоят маленькие таблички «СкоттСкоттСкотт». Стайлз — удивительный человек, удивительно долбанутый. Он действительно пойдет на все ради дружбы, он действительно беспокоится о других больше, чем о себе. Маккол должен был целовать этого придурка в зад. Дело начинает дурно пахнуть, но Питер не спешит принимать меры. Он рассеян, бессмысленно удовлетворен и слишком ленив, чтобы заниматься делами. Питер торчит в барах, обыгрывает клерков и алкашей в бильярд и снимает себе проституток. Обычно он заставляет их танцевать ему, исполнять оперетту или стоять на одной ноге по тридцать минут. Вразвалку сидит на диване, пьет виски и мрачно смотрит представление. Ему скучно. Ему перестает быть скучно только тогда, когда ночами он возвращается в мотель. Он проходит по темному коридору, считая, сколько раз скрипнет паркет под ботинками. Находит дверь. Открывает. Запирает на ключ изнутри. Стайлз обычно ждет его: уже надрался и сидит в одних джинсах или пижамных штанах на кровати. На лице его всегда одна и та же маска равнодушия, которая, похоже, слишком много весит, отчего взгляд его кажется тяжелее, чем этот поганый сентябрь, вдруг свалившийся на них посреди тридцатиградусной жары. Питер подходит к нему с мыслью и ощущением, что собирается грубо развернуть, завалить на колени и отодрать, как в дешевой порнухе. Он подходит, глядя на Стайлза почти презрительно, подходит, начиная чувствовать его запах, приближаясь к взгляду его карих глаз, к очертаниям его бледного худого лица и мягкой припухлости губ. К тому, как все раздражение, нажитое за день, медленно уносит волной полной гармонии, спокойствия, чего-то оглушительно родного и своего, и Питер думает: да, вот так. Именно так все должно быть. Он готов застонать, когда обнимает, закрывает глаза и вжимается щетинистым лицом в теплую шею. Это — то, ради чего нужно жить. Стайлз давно ничего не говорит — обнимает в ответ, гладит по волосам, и Питер уже не знает, пытается ли Стайлз просто успокоить его и обеспечить себе безболезненную ночь, или это что-то большее. Может быть, вдруг, это что-то большее. Но Стайлз продолжает опустошать по паре стопок, прежде чем снять штаны, а в мусорном ведре в его номере столько пустых пластинок от его колес, что это говорит за себя. В дневное время Стайлз избегает Питера, как может. Подходя к пацану, когда тот сидит в кафе за ноутбуком, Питер чувствует, что Стайлз его боится. Весь август и половину сентября Питер вел себя хорошо, потому что у него были эти невыразимо прекрасные ночи, и он, как перекошенный гормональным взрывом подросток, нашедший девушку, был полностью удовлетворен этим обстоятельством. Питер был прилежным: никого не убивал. Не выл на луну. Просто забавлялся со шлюхами и ходил в бильярд. Но одна из блядских сентябрьских ночей отказывает быть прекрасной. Все вдруг с нарастающей скоростью прет под откос. В эту ночь Питер точно так же идет по коридору, паркет точно так же скрипит у него под ногами. Он уже порядочно устал, сегодня в баре ему пришлось напрячься, чтобы не порвать глотку австралийскому туристу, разбуянившемуся из-за проигрыша. Некоторые уебки иногда просто не думают, на кого разевают рот. В коридоре пахнет пылью и древностью. В номере Стайлза должно пахнуть виски. Питер привычно закрывает дверь и проворачивает в скважине ключ. Запаха алкоголя нет. Стайлза нет на кровати — вместо этого он выходит со стороны кухни, и на нем не только джинсы, но и майка. Питер подходит к нему, а Стайлз вдруг приподнимает перед собой руки и делает пару быстрых шагов назад. Питер думает, что Стайлз то ли недопил, то ли перепил своих таблеток. Он часто моргает, мельтешит и говорит раза в два быстрее обычного. — Стой, стой, подожди, послушай меня. Ромильда только что звонила, сказала, сегодня утром «Чистильщики» передали им сообщение. Питер где-то на задворках сознания удивляется, сколько раздражения вызывает у него каждое из отклонений от привычного уклада вещей. Должен быть запах виски. Не должно быть майки. Стайлз должен сидеть на кровати и не должен говорить. Все, что тут происходит, никуда не годится. — М-да, и какое же? — помедлив, без всякой заинтересованности спрашивает Питер. — Детскую голову, — отвечает Стайлз. У него голос подрагивает, Питер почти слышит, как херачит кровь в его расширенных из-за транквилизаторов и ноотропов сосудах. — Дочери Джозефа. — Какая жалость. Пошлем им открытку с соболезнованиями. Питер снова намеревается подойти, и Стайлз нервно отступает, натыкается бедром на стул и, чуть не споткнувшись, хватается за его спинку. — Стой, пожалуйста, просто постой минуту на месте, ты пиздец пугаешь меня. — Да что с тобой? — хмурится Питер. — Это, — Стилински поднимает брови, — значит, что они точно не федералы, и крыши у них нет. А еще они срать хотели на Кодекс, потому что там не просто мертвая детская голова, но еще и с запиской под языком. Они едут в Сан-Лукас. И я знаю, что мы должны делать. Делать это нужно быстро. Выезжать прямо сейчас. Стайлз явно проглатывает «собирайся» или что-то подобное. Он мажет взглядом в сторону, и Питер думает, что он ищет пистолет. Питер думает, что вчера было полнолуние. И что все это — не так, как нужно. Стайлз выглядит не так, как должен, и относится к нему не так, как следует. Стайлз боится его, ненавидит его, думает только о Скотте, детских головах и какой-то другой не имеющей значения херне. Где-то в подсознании Питер понимает, что он сейчас не в порядке и должен уйти. Подсознание говорит ему оставить Стайлза в покое. Говорит, что Стайлз — это все, что у него есть ценного. Нельзя обращаться с ним плохо. Стайлза — нельзя. Но это все в подсознании. Слишком далеким фоном. На поверхности он оглушен собственной яростью и ненормально быстрым сердцебиением Стайлза, отдающим набатом в ушах. Он подходит, загоняя Стайлза в угол, и, когда Стайлз бросается в сторону, перехватывает его за плечи и с силой прижимает к себе. Пацан рвется, и Питеру приходится повернуть его к себе спиной, заломить руки за спину, надавить на затылок и опустить на колени. Все это он делает грубо, как тюремщик, скручивающий зэка. — Господи-боже. Просто пусти меня. Питер держит, закрыв глаза, стараясь успокоиться и воззвать к собственному разуму, явно отчалившему в лучший мир. — Я так не думаю, хотя спасибо за комплимент, — не без труда произносит он. — Это называется паническая атака, Питер. Я сейчас блевану. Я сейчас, нахуй, обоссусь. — Блюй и ссысь, дорогуша, твои естественные потребности не смущают меня. У нас же здоровые отношения. — С этим не поспоришь. Слушай, давай откроем окно. Тут душно, и я могу через него выйти, подышать. Питер поднимает его, намертво фиксируя его руки, и с усилием подводит к кухонному столу. Стайлз — далеко не миниатюрная девочка, приходится его толкать. — Пожалуйста, отпусти, — Стайлз проговаривает слова странно, как будто у него резь в животе, и это мешает ему говорить в полный голос. — Отпусти, — говорит, пока Питер заставляет его согнуться и лечь грудью и животом на стол, а свободной рукой принимается за его джинсы. — Эй, я хочу поцеловать тебя, — говорит Стайлз, прижатый щекой к столешнице, — я тебя поцелую, можно? Я бы хотел. Ни черта бы он не хотел. Его сердце нахрен выпрыгивает из груди. Питер вдруг понимает, что ухватил это бесконечно живое существо за яйца. Поймал самую верткую рыбешку во всей фауне на крючок, и теперь она трепыхается, в панике, в ужасе, и впервые в ее маленькой жизни не может ускользнуть. Питер расстегивает свою ширинку и плюет на ладонь. — Если это имеет значение: ты сейчас все похеришь, — хрипло, вполголоса говорит Стайлз. Его дыхание медленно выравнивается. Сердцебиение постепенно приходит к отметке, не вызывающей опасений за его жизнь. Он закрывает глаза, и Питеру интересно, каких усилий ему стоило взять себя в руки. Как рыбешке — перестать биться, в надежде, что течение само сорвет ее с крючка. Когда Питер начинает входить, Стайлз расслаблен. Питеру хочется, чтобы он сопротивлялся, чтобы был повод оставить несколько багровых отметин, вывихнуть несколько суставов, поэтому он толкает член грубо, как если бы под ним была поганая надувная секс-кукла. Стайлз напрягается до последней мышцы, а Питер давит, пока не заправляет до упора. Питер шипит, а Стайлз жмурится и матерится, боль выгибает его, заставляет ерзать в попытке найти положение, не приносящее столько кошмарных ощущений. И Питер наслаждается этим, как мог бы наслаждаться героином в своей крови. Он заламывает бледные руки, он подтаскивает напряженное тело ближе к краю стола, насаживая на себя, он пахом прижимается к упругой заднице, загоняя член максимально глубоко. Держит так, что Стайлз не может даже дернуться, не выворачивая собственных суставов. — Ну что же ты молчишь, — Питер делает толчок, выдыхает, перехватывает вывернутые запястья поудобнее. — Ну, давай же, малыш, подари мне немного своего ангельского голоса. У меня ломка, Стайлз. Расскажи мне про ебаные детские головы. Расскажи мне про Ромильду и «Чистильщиков». Говори про любую бесполезную хуйню — я послушаю. Стайлз напряженно, редко вдыхает и выдыхает, пока Питер долбится в не растянутый зад. Стайлз жмурится и матерится сквозь стиснутые зубы, хрипло, почти неслышно. По правде говоря, в этих звуках ни намека на эротизм. Так матерятся, когда терпят иглы, загоняемые под ногти. И Питера это возбуждает так, что он сам не отказался бы от игл. Он чувствует себя пьяным, улитым в ноль. Самое сладкое, самое одуряющее наслаждение в том, что он знает, что делает. Сейчас он обладает не только телом Стайлза. Сейчас Питер показывает, что Стайлз принадлежит ему целиком. Бежать некуда. Все в жизни этого взбалмошного, своевольного, упрямого пацана будет так, как Питер скажет. Этот озабоченный всеобщим спасением мальчишка может сколько угодно играть в войну, дружить с волчьими стаями, сидеть за рулем машины. Сколько угодно. В любой момент Питер может нагнуть его, разложить, как ему нравится, засадить и напомнить, кто тут папочка. Стол дергается и поскрипывает от ритмичных толчков. Питер дышит тяжело и закрывает глаза, вслушивается в голос Стайлза, в хриплые, больные звуки, Питер прислушивается, ищет. Трахает медленнее, плавнее, и Стайлз расслабляется, тихо всхлипывает — как будто по иглам запустили опиум. Он приоткрывает влажный рот, его брови сходятся на переносице. Питер вслушивается в то, как голос реагирует на каждое движение члена в заднице. Следит за тем, как отзывается это бледное худощавое тело — за каждой напрягшейся мышцей, за прогнувшимся позвоночником, за онемевшими из-за передавленных вен кистями рук — пальцы слегка подрагивают. Обоняния касается соленый запах. Помимо удовольствия и ярости, третьим чувством нервы Питера щекочет что-то еще. Что-то похожее на тошноту. Он отвратителен. Этот соленый запах — это слезы. Ярости, боли, унижения, невероятного унижения. Отвратителен. Сердце пропускает удар, сердце получает удар. Ярость сходит на нет раньше, чем Питер заканчивает. Последние минуты он ненавидит себя за каждую поганую фрикцию, от которой сносит крышу. Он кладет ладонь на низ талии Стайлза, мягко толкая на себя. Ведет вверх, по ребрам, и думает, что это Стайлз, черт подери, это же его любимыйобожаемыйлучшийнасвете Стайлз, что он творит, черт подери, что творит. Последний грязный мудак на этой грязной мудаческой планете. С этой мыслью Питер и спускает, жмурясь и шипя сквозь зубы. Питер отходит в туалет, а, когда возвращается, Стайлз стоит у того же стола, застегивает джинсы. Пальцы у него негнущиеся, он долго возится с застежкой. На щеке красноватый отпечаток от столешницы. Лицо спокойное, как у христианина, отстаивающего мессу. Отсутствующий вид, не соображающий, будто он сейчас хлопнется в обморок. Питер не может смотреть на это. Через секунду его здесь ко всем херам разорвет от обуревающих чувств. В два шага он оказывается рядом со Стайлзом и берет его руки в свои. Прижимает к губам, сводя брови от напряжения, и исподлобья смотрит в глаза. Стайлз глядит в ответ, у него взгляд неизлечимо больного человека, потерявшего две трети литра крови. — Я люблю тебя, — говорит Питер, как будто это все объясняет. Стайлз говорит: — У тебя дерьмово получается. Питер молчит. Стайлз высвобождает свои руки. — Я уезжаю, — говорит он. — Сейчас. Если ты со мной, собирайся. Голос — сухой, спокойный, не дрогнул ни единым звуком. Питер с удивлением понимает, что Стайлзу все еще это удается. Контролировать. Выживать. Он на последнем издыхании, последнем из своих пределов, но все еще справляется. Он проходит мимо Питера, больше не избегая его, в сторону ванной.

***

Они выходят из мотеля. Сейчас глухая ночь — еще нескоро начнет светать. Они молча выходят из лифта, пересекают холл, Питер толкает парадную. Полное затишье, будто это не мотель, а капелла Медичи. Стайлз отстает. Питер перехватывает дорожную сумку. Автомобильной стоянки нет, только забитая до предела парковка аккурат перед мотелем. Трудно вспомнить, какая у них сейчас машина. — Вроде бы черный «Гольф», — говорит Питер, хмурясь. — Третья «BMW», — говорит Стайлз. — Да нет же. — Точно. Открытая у кафе стояла, на Стоквелл-роуд. Ты еще чуть не сбил ту старушку с пакетом брокколи. — М-м, не припоминаю. Они идут между машин. Питер напряжен. Или не он, а воздух. Да, именно, в воздухе висит странное напряжение. Недавно была гроза. Сыро, темно, холодно. Питер слышит звук, с которым дорожная сумка падает на асфальт. Асфальт мокрый. Шаги хлюпают лужами. Напряжение нарастает. Потом у Питера взрывается голова, и его шатает в сторону. Он дезориентирован и падает на бампер машины. Она действительно черная. Его лицо напротив номеров и бело-голубой эмблемы. — Третья «BMW», — сообщает Питер, — твоя взяла. — Ну, все как обычно, — Стайлз хватает его за грудки, разворачивая лицом к себе, толкает к бамперу. Питер падает задницей на мокрый асфальт, его спина с глухим звуком ударяется о машину. Стайлз замахивается. И бьет снова. Все происходит в какие-то доли секунды — ни о чем не успеваешь подумать. Особенно трудно сконцентрироваться, когда кулак въезжает тебе прямо в челюсть, чуть не сшибая друг с друга шейные позвонки. Ночь полыхает звездами и черными дырами перед твоим поломанным лицом. — Неплохой хук справа, — замечает Питер, встряхивая головой. — Я думал, ты можешь разве что рассмешить до смерти, а тут… Стайлз бьет. — Ты так заботливо меня держишь, — скалится Питер. Стайлз плотнее перехватывает ворот его куртки, как будто Питер пытается отвернуться. Четвертый удар вышибает один из дальних зубов. Питер слышит хруст и чувствует, как быстро рот наполняется кровью. Собственная кровь не пахнет сколько-то приятно, это просто железо и гемоглобин. Он пытается сплюнуть, но Стайлз бьет опять. Зуб окончательно вываливается из десны. Питер давится, кашляет, свешивается в сторону над рукой Стайлза и сплевывает тягучую кровавую массу. Он улыбается. Скалится. Костяшки пальцев правой руки Стайлза сбиты. Они в крови. Это мелькает в поле зрения Питера, мелькает и исчезает, сменяясь тьмой продрогшей улицы, блестящей после дождя, и ощущением пальцев Стайлза, вцепившихся в волосы. Он оттаскивает Питера от машины и с размаху прикладывает о бампер. Мгновение удара — это маленькая разверзнувшаяся в сознании пропасть, разрыв времени на две части. Есть более здоровое «до» и менее нормальное «после». Эмблема оставляет рассечку на брови. На бровях, на скулах, под волосяным покровом — это самые кровавые. Кровь заливается Питеру в глаза, нос, рот, глотку, под рубашку, под кожу, в душу. — Детка, хватит, прошу тебя, — хрипит Питер. — Мне же больно. Стайлз прикладывает его еще раз, с двойным усилием, с настоящей яростью, которая пахнет громовым раскатом и пороховым залпом, выбивающим внутренности из чьего-то пуза. Питер отталкивает его — совершенно случайно, он этого не хотел, среагировал какой-то дурацкий рефлекс его привыкшего к дракам тела. Он толкает Стайлза в грудь, и тот спотыкается, чуть не падая. Питер отплевывается от крови, утирает рукавом глаза и ложится на грунт у самых колес. Шумно дышит, сдавленно кашляет. Над ним — беззвездное черное небо. Оно похоже на огромную разинутую пасть, ведущую в ад, в пищевод самого дьявола. Или бога. Питер лежит на спине, глотает кровь, его голова набухает и вот-вот взорвется. Он думает, что Стайлз больше не собирается его бить, но Стайлз медленно, пошатываясь, подходит к нему опять. Теперь он заслоняет сколько-то процентов черного неба. И сам он темный, наполовину невидимый. Он становится над Питером, кроссовки на уровне опущенных вдоль тела рук Хейла. Потом Стайлз садится, садится на его бедра и берет за волосы. Смотрит в глаза с прищуром, с зарытой в самой глубине зрачков усталостью, странной усталостью, отдающей смертельной изможденностью. — Ты хочешь забить меня до смерти? — мягко спрашивает Питер. — Малыш? Будешь бить, пока я не подохну? Стайлз молчит. Стайлз, думает Питер, в полном неадеквате. В состоянии аффекта. И это кажется Питеру добрым знаком — если вовремя выпустит пар, Стайлз не бросится в очередное пекло ради очередного мертвого друга, как только выдастся шанс. Стайлз будет с Питером дольше, если сейчас выбьет ему несколько зубов. На это надеется Питер. Стайлз медленно выдыхает ртом, его дыхание дрожит. Он шмыгает носом. Замахивается. Питеру кажется, что левая сторона его лица приобретает форму куска слоновьего говна. Нельзя сказать, чтобы Питер контролировал ситуацию. Нельзя сказать, чтобы Питер вообще с успехом контролировал что-нибудь, когда-нибудь. Ему кажется, что небо жрет его. Тьма заглатывает его, как шлюха-великанша — чей-то маленький член. Волнительное чувство. Питеру нравится, как кровь из его десен смешивается со слюной, хлюпает в носоглотке и пузырится на ноздрях. Он может убить Стайлза с одного удара. Выключить раз и навсегда, не напрягаясь, не обращаясь, не пользуясь оружием. У него ни на долю мгновения не возникает желания сделать это. Теперь он — праведник. Он очистился. Исповедался голодной разинутой пасти наверху, принес себя в жертву, подставил другую щеку. Ладно, ту же самую, зато двадцать раз подряд. Скверна выбита кулаком, на поверку оказавшимся не таким уж хрупким. Путь в рай открыт, непорочные ангелы танцуют канкан на входе. Стайлз все никак не успокоится. Опять берет его за волосы и херачит о неровный грунт. — Послушай, — бессвязно выдыхает Питер, — у меня две руки, две ноги, пах, живот, грудь. Ты не мог бы отвлечься от моей ебаной головы? С ней и так не все в порядке. — Да ладно. Заживет. Питер готов прослезиться. — Но это же, блядь, больно. — Если бы я выебал тебя бейсбольной битой — это было бы больно, — говорит Стайлз своим нормальным, обычным тоном. И поднимается. И достает «Ремингтон» из-за ремня. — О, боже, — хлюпает кровь во рту Питера, — Стайлз. Малыш. Только не в голову, — Питер приподнимает руки. Они трясутся. Питер думает, как это выглядит со стороны — если тут есть камеры наблюдения. Здоровый мужик лежит на земле, пацан в оранжевой байке стоит над ним с видом ебучего Брюса Уиллиса, нацелив пушку ему в лоб. Мужик машет перед собой руками и молит о пощаде вместо того, чтобы схватить пацана за ногу, завалить на землю и переломать каждую поганую кость в его теле, а потом выпустить в кареглазую рожу всю обойму, к чертовой матери. Питер думает об этом и ржет, от всей души ржет. Он как будто в круизе справляет медовый месяц. Окситоцин льет у него из ушей и исчезает в эфирных парах вместе с испаряющимся дождем. — О нет, — говорит Питер, давясь кровью и кашляющим смехом. — О, только не в голову. За секунду до выстрела Стайлз опускает руку, сжимающую пистолет, и Питер, следящий за ним краем глаза, успевает по-настоящему поволноваться. Если Стайлз отстрелит ему хрен, Питеру будет не до шуток. И все равно это будет, блять, смешно. Стайлз стреляет ему в грудь. Питер думает о том, что на рваных краях дырки в его куртке на спине можно будет найти мясные кусочки сердца, что тоже, блять, смешно. Или нет. Питер вырубается.